Белая ворона

Плейлист

Жить в твоей голове — Земфира.

Обернись — Баста.

Незабудка — Тима Белорусских.

Солнце — Ани Лорак.

Меня не будет — ANIKV.

Шелк — Ваня Дмитриенко.

Расцветай — The Adresov.

Собирай — Артем Пивоваров.

По буквам — Мот.

Все, что тебя касается — Звери.

Юность — Dabro.

Венера-Юпитер — Ваня Дмитриенко.

Counting Stars — OneRepublic.

1 часть

Вероника.

Детский дом — не то место, где ребёнок чувствует себя комфортно, а то, где он теряет последние крупицы детства. Здесь не слышны детские воспоминания, только звуки одиночества в пустом коридоре. Кошмары сменяются реальностью, но это просто другой сон. И в этот сон попала и я.

Я сидела на жесткой кровати, разглядывая серые блеклые стены вокруг. Вспоминала о своей прошлой жизни: о комфорте, о безопасности, о любви матери. Никогда не думала, что такое произойдет. Жизнь подкинула мне карту, от которой я даже не знала, как защищаться.

Мои пальцы судорожно сжали край тонкого матраса. Где-то вдалеке капала вода: ровно, монотонно, словно отсчитывая секунды до чего-то неминуемого. Я закрыла глаза, но образы прошлого не исчезали: мамины духи, смешивающиеся с запахом вкусного кофе. Золотистый свет люстры в нашей гостиной. Её тёплые руки, поправляющие мне воротник перед школой.

А теперь эти стены. Эти проклятые серые стены, впитывающие в себя все детские слёзы. Я резко открыла глаза и с ненавистью провела ладонью по шершавой поверхности рядом - она оставила на коже мелкие царапины.

Как же так? Как вообще такое возможно?

Где-то за дверью раздался грубый смех, потом грохот упавшего таза. Здесь всё было по-другому. Здесь не пахло безопасностью. Здесь пахло страхом.

Незнакомые глаза этих детей заставляли меня сжиматься изнутри. Каждый взгляд чувствовался как удар — холодный и неприятный. Я никогда не понимала, как люди находят в них что-то доброе, когда я видела только угрозу за каждым незнакомцем.

Эта комната — моя тюрьма, а время — наказание. Песок сыплется на меня, как секунды, но всё, что я могу — это бессильно наблюдать за своим падением в бездну одиночества.

Я оказалась в безвыходной ситуации. Губы сами сложились в горькую усмешку: «Безвыходная?» Нет, выход был. Просто мама выбрала его за меня — бросила в этот пересыльный ад, как выбрасывают мусор, чтобы не пачкать руки.

За окном кто-то закричал. Наверное, ребята снова кого-то «воспитывают». Я слышала, что в некоторых детских домах дети сталкиваются с жестоким обращением и насилием со стороны воспитателей или других детей. Это может включать физические побои и эмоциональное давление.

Я медленно скользнула с кровати и прижалась лбом к холодному стеклу.

— Мама... — шепотом выдохнула, словно проверяя, осталось ли в нём хоть капля тепла. Но даже звук его теперь обжигал, как чужая ложь.

Тень на стене передо мной сгорбилась — жалкая, чужая. Совсем не та Вероника, что когда-то носила платья из бутиков и смеялась, запрокинув голову.

Я не знала, что ответить себе. И от этого становилось ещё страшнее.

Я тут только первый день. Часы первые. Я сидела посреди комнаты. Мой чемодан стоял рядом. Мама даже не помогла его занести.

— Ты будешь в безопасности, — бросила она через плечо, уже отворяя дверь.

Её каблуки щёлкнули по бетону — так звучит разбитое сердце. А потом — рёв двигателя. И тишина.

Я не плакала. Просто опустилась на колени перед этой клеткой с крашеной кроватью, вцепившись в металлический каркас.

"Сколько стоит место в аду?" — подумала я, рассматривая царапины на полу. Видимо, цена оказалась мне не по карману.

Почему я оказалась в детском доме? Я сама не знаю. Мама привезла меня сюда и ушла без объяснений. Мои мысли были спутанными: всё вокруг казалось серым и холодным. Наверное, я всё ещё ждала ответа. Но только тишина была моим ответом.

Мой взгляд упал на зеркало в комнате. Грязное, треснутое, с темными кругами под глазами — идеально.

За дверью послышались шаги. Чьи-то хихиканья и шёпот:

— Слышала? Новенькая. Говорят, её мамаша продала.

Я резко подняла голову. Так вот какой "безопасностью" я обязана маме?

В кармане джинсов что-то жёстко впилось в бедро — золотая подвеска с рубином. Последний подарок "на счастье".

Я достала её и замерла: камень в полутьме светился как свежая кровь.

— Хорошая метафора, — прошептала я и швырнула украшение в стену. Оно отскочило и покатилось по полу.

Так начался мой первый день в аду.

В дверном проёме появилась женщина, похожая на окорок: маленькие глазки, мясистые щёки, сжатые губы. Я невольно вздрогнула: она выглядела так, как будто сама могла кого-то съесть. Ей на вид было лет тридцать. Даже несмотря на усталое лицо, женщина старалась держаться прямо, будто каждый её позвонок был пронзён стальной пружиной.

Женщина зашла в комнату и попыталась улыбнуться:

— Здравствуй, Ника. Не буду ходить вокруг да около. Ты сама знаешь, при каких обстоятельствах ты тут оказалась. Так что, добро пожаловать в наш маленький и уютный дом.

Я показательно хмыкнула: мирное место в окружении серых стен. Да этот ад больше напоминал тюрьму, чем приют.

Женщина нахмурилась, будто прочитала мою мысль:

— О, я вижу, ты не особо рада оказаться тут.

— А вы бы были рады оказаться в детском доме? — ледяным голосом спросила я.

— Ты здесь. Это то, что важно сейчас. Я надеюсь, ты будешь соблюдать правила нашего детского дома и будешь вести себя примерно.

Я пренебрежительно фыркнула. Правила.

— Какая разница, если свобода для меня давно в прошлом?

Она наклонилась настолько, чтобы наши лица оказались на одном уровне и сказала почти шёпотом:

— Послушай меня, девочка. Здесь свои законы, и их придется уважать. Если хочешь, конечно, остаться целой и невредимой.

Я сглатываю, но ничего не отвечаю. Женщина усмехается, будто видит мои внутренние мысли.

— Отлично. Как я вижу, ты понимаешь серьезность ситуации.

Она выпрямилась, оглядывая комнату внимательным взглядом.

— Я Людмила Степановна. Завуч по воспитательной работе.

Я кивнула, стараясь казаться равнодушной, но глаза не могла отвести от её лица. Жесткость и усталость, смешавшись в лице женщины-окорока.

Людмила. Даже имя было жёстким, как сталь.

— Завтраки у нас в восемь тридцать. Обед в час дня. А ужин в шесть часов вечера.

2 часть

Мы сидели в тишине. Потом она резко встала с кровати и воскликнула:

— Ой, время ужина!

Я моргнула удивленно.

— Ужин?

— Да. Если опоздаем, то Окорок нас хорошенько отчитает, — забавно морщится Даша и смотрит на меня. — Ты пойдешь на ужин?

— Пойду, — я встаю с кровати и мы вместе выходим из комнаты. Я поворачиваюсь к ней. — А почему ты так ее называешь?

— Она похожа на Окорок, — хихикает и смотрит по сторонам так, будто рассказывает мне о секретной тайне. — Мы ее тут так называем.

Я приподняла бровь. Было странно наблюдать, как она рассказывает мне о детдомовских секретах. Вскоре мы оказались в столовой. Здесь уже множество детей сидело за столами, поглощая скудную еду. Я осмотрела людей вокруг. Все выглядели устало. Многие были тощими. Как же тут все жалко выглядело.

Казалось, как только я переступила порог, все взгляды устремились на меня. Глаза. Десятки глаз уставились на меня, будто я — новый экспонат в музее ужасов. Я ненавижу, когда все смотрят на меня. Каждый взгляд кажется ожогом. Даша тоже смотрела, но ее взгляд был пустым.

Она дернула меня за рукав и прошептала:

— Не обращай внимания. Они просто редко видят таких, как ты.

Я поправила рукав, стараясь сохранить хоть каплю достоинства, но внутри всё сжалось в комок.

Что они вообще хотят от меня? А может, у меня паранойя и никто не смотрит на меня? Но как же? Вот компания девочек в наглую смотрят.

Я привыкла к красивым вещам, дорогим украшениям и комфорту. Но сейчас я находилась среди жалких детей, выглядящих так, будто их давно никто не ласкал, не обнимал и не любил.

По щеке скользнула легкая капля пота, а сердце вдруг сжалось от увиденного.

Тут к нам подошла Людмила Степановна и обратилась строго к Даше:

— Дарья, займите свое место.

Мои глаза встречаются с её взглядом. Даша быстро кивает и уходит.

Людмила указала жестом на стол:

— Садись.

Я медленно дошла до конца столовой, чувствуя, как все глаза смотрят на меня, будто я редкая птица в клетке.

Столько внимания только от того, что я появилась здесь. Я тяжело выдохнула и заняла свободное место.

По обе стороны моего стола сидели другие девочки, которые заинтересованно рассматривали меня. Это создало ещё больший дискомфорт. Я старалась игнорировать их взгляд и сосредоточиться на еде, которая выглядела так, будто была приготовлена много часов назад.

То что лежало в моей тарелке нельзя было назвать едой. В лучшем случае это можно было назвать жухлой кашей без каких-либо признаков вкусовых качеств. От запаха меня чуть не стошнило, но все же я взяла ложку и впервые попробовала эту отвратительную еду.

Окружающие дети молчали, время от времени бросая на меня косые взгляды. Я старалась отвлечься, рассматривая лица вокруг. Обычные взгляды, любопытные, иногда жалостливые. Но один... один был слишком прямой и холодный. Он продырявил меня насквозь. Я резко подняла голову и встретилась с взглядом какого-то парня. Он смотрел прямо в лоб, не отводя глаз и даже не моргая. В его взгляде не было ни жалости, ни обычного детского любопытства — только тяжелая, давящая уверенность.

Меня словно обожгло. Сердце провалилось в живот, а щёки залились румянцем — от чего? Я не знала, но смотреть на него больше не могла. Резко отвернулась.

Я всегда знала только дружелюбных, открытых парней. Смеющихся, шутливых. А этот парень был другим. Хмурый, безэмоциональный, даже немного грубый на вид. Я не любила таких парней, потому что они пугали меня. Их взгляд был слишком глубоким, а улыбка редкой и холодной. Они казались мне опасными, скрывающими что-то темное под маской безразличия.

Большинство девочек здесь выглядели в плохом состоянии - бледные щеки, темные круги под глазами, худые тела. Хотя не все тут худые. Полные девочки тоже есть.

Каша в моей тарелке внезапно показалась ещё отвратительнее, когда я осознала: это явно было сварено на мясном бульоне.

Я отодвинула тарелку так резко, что ложка звякнула об край.

— Что-то не так? — Даша наклонилась ко мне через стол, брови чуть приподняты.

Я стиснула зубы:

— Я вегетарианка.

Я была вегетарианкой с детства. Для меня это было не просто выбором питания, а частью моей личности и мировоззрения. Я не могла есть мясо из-за принципов и сострадания к животным.

В столовой на секунду повисла тишина, потом раздался чей-то смешок.

Людмила Степановна тут же оказалась рядом, её лицо стало еще краснее:

— У нас не ресторан! Ешь, что дают или останешься голодной.

Я скрестила руки на груди:

— Тогда останусь голодной.

Пусть лучше скрутит от голода, чем съесть эту гадость.

Даша покачала головой, но в её глазах мелькнуло что-то вроде уважения?

Тут девочка с соседнего стола громко сказала:

— Людмила Степановна, оставьте ее. Если хочет помереть от голода, то пусть.

Голос прозвучал резко, словно нож по стеклу. Все замерли. Даже Людмила Степановна на секунду застыла, поворачиваясь к той, что сказала это.

Я подняла взгляд. Светловолосая девочка лет шестнадцати, высокая, с острым лицом и холодными глазами, сидела за соседним столом. Она ухмыльнулась мне, демонстративно откусывая кусок хлеба.

— Инга, — прошипела Людмила Степановна.

Но Инга лишь пожала плечами:

— Что? Она же сама решила не есть.

Я почувствовала, как злость поднимается внутри меня. Но я не сказала ни слова. Просто отодвинула тарелку ещё дальше и скрестила руки.

Пусть видят — я не сдамся.

Людмила Степановна ничего не сказала. Она отошла в сторону. Вокруг снова зашуршали ложки и стали слышны разговоры. А я молча сидела, чувствуя взгляды.

Даша рядом переместилась ближе:

— Ты правда не будешь есть?

Я покачала головой:

— Лучше я с голоду помру.

Она неловко посмотрела на мою тарелку.

— Тогда можно я съем?

Я молча отодвинула тарелку к ней, кивнув.

Даша моментально схватила ложку и начала с аппетитом есть мою порцию. А я сидела, скрестив руки, и смотрела на это с отвращением.

3 часть

Вскоре мы оказываемся в нашей комнате. Я тут же отдергиваю руку.

Не люблю, когда ко мне прикасаются — никакие объятия, рукопожатия, касания. Я всегда была нетактильной. Любое прикосновение ощущалось как вторжение в мое личное пространство, как нарушение границ тела. Мне казалось, что прикасаются, чтобы причинить боль или контролировать. Моя кожа отвечала на это отторжением.

Я не мигая смотрю на Дашу пару секунд, а потом спрашиваю:

— Кто были эти придурки?

— Ты увидела их не в лучшем свете. Но поверь, они хорошие.

Я ничего не отвечаю. Странные у нее друзья. Но это не мое дело. Сажусь на свою кровать и тут дверь распахивается и в комнату входит девочка. Она выглядит моложе нас обеих, может быть лет пятнадцать. Она худая до невозможного, словно давно не ела нормально. Серыми глазами смотрит на Дашу, игнорируя меня. Выглядит слабой не только телосложением, но и взглядом, будто у нее его отсутствие. Густые русые волосы неухоженно спадают на лицо, она прячется за ними. Одежда: поношенный свитер и джинсы с заплатками.

Мои глаза пробегают по ее тонким рукам, тонкой шее, худым ногам.

Даша встает с койки и подходит к ней с легкой улыбкой:

— Опять не ела, Ева?

Ева пожала плечами, словно её еда не имела никакого значения.

— Просто не голодна, — ответила она тихо, будто каждый звук тяжесть для неё. Даша тихо вздохнула, будто это было обычным явлением. Она вытащила из под подушки плитку шоколада и протянула Еве.

— Я знаю, что у тебя нет аппетита, но тебе все равно нужно что-то есть, — Даша положила руку на её худое плечо и мягко подтолкнула её к кровати, молча прося сесть.

Ева сделала то, что она просила, тихо вздохнув.

Что не так с этими ребятами? Почему все тут такие странные?

Даша играет в няньку для этой ходячей тени. Кирилл с друзьями носятся как псы на цепи. А Ева как призрак, который уже смирился, что его никто не видит.

Я скрестила руки, чувствуя, как раздражение копится где-то под рёбрами.

— Ты всегда так нянчишься с людьми? — спросила резко, кивнув на Еву.

Даша замерла, Ева ещё сильнее сжала худые плечи.

— Ты даже не представляешь, через что она прошла.

Ева испуганно подняла взгляд на меня, её пальцы беспокойно теребили край свитера.

Я чувствовала, как внутри меня что-то дрогнуло, но тут же сжалась в комок раздражения:

— Это не мои проблемы.

Тишина повисла в комнате, тяжёлая и неловкая.

Даша крепко сжала кулаки:

— А вот и зря. Здесь у всех свои демоны.

— О, какие мы все несчастные и многострадальные! — ухмыляюсь я, размахивая руками. — Вы все тут такие жалкие, но знаешь что? Никто не заставлял вас быть такими!

Ева съёживается ещё сильнее, а Даша бледнеет.

Я истерически улыбаюсь, голос срывается на хрип:

— Я тоже могла бы ныть, что меня бросили как мусор, но нет! Я не хочу быть как вы!

Даша поднимается с кровати, делает шаг вперёд, её глаза горят:

— Ты думаешь, это делает тебя сильнее?— шипит она. — Презирать тех, кто не смог дать отпор?

Я замираю. Впервые за день моя уверенность даёт трещину. Тишина. Только мое тяжёлое дыхание нарушает её. Достало! Почему я вообще стою и разговариваю с ней?

Я выхожу из комнаты, шумно хлопнув дверью. С громким шагом устремляюсь туда, куда глаза глядят. Захожу в туалет и запираю за собой дверь. С тяжёлым вздохом я опираюсь ладонями на края раковины и смотрю на своё лицо в зеркало.

Все из-за мамы. Из-за нее я так разозлилась. Я резко захлопываю кабинку, дыхание учащённое. Прижимаю кулаки к вискам, пытаясь заглушить рвущиеся наружу эмоции.

Почему она бросила меня? Почему я должна жить среди этих чужих людей?! Я не хочу быть здесь!

Я сжимаю веки, но горячие слёзы всё равно прорываются. Первый раз за долгое время — я плачу.

Снаружи слышен тихий стук в дверь кабинки.

— Ника? — голос Даши звучит неуверенно.

Я ничего не отвечаю. И чего она пошла за мной? Стук повторяется, на этот раз чуть громче.

— Ника, я понимаю, что ты злишься, — голос Даши звучит тихо, но настойчиво. — Но ты не можешь просто исчезнуть.

Я стискиваю зубы, пальцы впиваются в колени. Я не хочу никого видеть, но Даша не уходит.

Ещё один стук.

— Если ты не хочешь говорить, я могу просто посидеть рядом.

Тишина. Даша прислоняется к двери, слышно, как она медленно опускается на пол. Проходит минута. Потом ещё одна. Я чувствую, как гнев постепенно сменяется пустотой. Я вытираю лицо рукавом и тяжело вздыхаю. Снаружи слышно, как Даша переминается на месте.

— Ника, если хочешь, я могу принести тебе чай с мятой. Он успокаивает.

— Я Вероника, — твердым голосом говорю я.

— Что?

— Никой меня могут звать только самые близкие.

Она на мгновение молчит, переваривая слова, и наконец, отвечает тёплым голосом:

— Ладно, Вероника.

Я вздыхаю и выхожу. Даша осторожно поднимается с пола. Она наблюдает за мной молча, пока я мою руки.

Спустя пару минут тишины, она наконец решает что-то сказать. И лучше бы она этого не делала.

— Ева хорошая девочка, правда.

— У тебя все хорошие, — хмыкаю я и выхожу из туалета. Даша идет следом.

— Она не заслужила, чтобы с ней так обращались.

Я останавливаюсь, оборачиваюсь к Даше:

— А что с ней плохо обращаются?

Девочка мгновенно проглатывает ком в горле, её взгляд метается от меня в сторону.

— Инга и её подруги постоянно над ней издеваются. Бьют, прячут вещи, насмехаются.

— Инга это та девчонка из столовой? — припоминаю я.

Даша кивает.

— Ну и что? — я вздыхаю и качаю головой. — Если человек не может постоять за себя, то это его проблемы. Мне все равно на твою Еву.

— Она не может постоять за себя! Она не может ответить им! У неё нет такого права!

Я перевожу усталый взгляд на Дашу, которая сейчас стоит прямо передо мной и защищает чужого человека.

— А разве она вообще пыталась?

Ева выглядит той самой серой мышью, которая даже постоять за себя не может.

4 часть

Кирилл поднимает бровь и уставляется на меня, будто сам удивлён таким резким тоном. Наверное, с ним еще никто так не разговаривал.

— Просто любопытно: ты сама их помяла или кто-то постарался? Можешь не отвечать. Но тогда не удивляйся, что люди додумывают за тебя.

Я резко поворачиваюсь к нему, глаза горят холодным огнём.

— Ты настолько тупой, что думаешь — я буду разговаривать с каким-то ничтожным парнем, который прячется за сигаретами и дешевой крутизной? Заткнись и проваливай.

Видимо, я разозлила его. Кирилл жёстко толкает меня, и я буквально вжимаюсь спиной в стену. Он нависает, его лицо в нескольких сантиметрах от моего уха.

— Ты думала, что можешь разговаривать со мной таким тоном? — шепчет он хрипло прямо в ухо.

Удерживает меня за плечи, не давая двинуться.

— Ты сумасшедший?! Отпусти меня! — восклицаю я.

Кирилл резко отдергивает руки, словно обжегшись, но его взгляд по-прежнему полон гнева и чего-то ещё.

— Сумасшедший? — переспрашивает он, отступая на шаг. Его голос звучит резко, но в нём уже нет прежней уверенности. — Может, и так... — бросает через плечо, разворачивается и уходит, оставляя меня одну в темноте коридора.

Чувствую, как дрожь медленно отпускает тело. Глубокий вдох. Выдох. Иду к себе в комнату. Даша и Ева уже спят. Ложусь на эту грязную кровать и тихо плачу.

Тёмная комната была наполнена шумным дыханием и моими тихими всхлипами. Слёзы жгут щёки, но я даже не пытаюсь их вытирать. Просто лежу, уставившись в потолок, пока мысли крутятся в голове, как бешеные пчёлы.

Почему он вообще посмел... Почему я вообще позволила себя толкнуть?

Я сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони, но эта боль — ничто по сравнению с тем, как ноет сердце.

Мне больно так, будто внутри пустота, которая не зарастает ничем.

Я хочу к маме — не куда-то, а именно к ней, в её руки и голос, где мир снова становится нормальным.

Здесь я держусь, но это не значит, что мне не страшно.

Горло сжимается так сильно, что хочется кричать. Но я молчу — потому что Ева и Даша спят рядом. Потому что здесь нельзя показывать слабость. Потому что... Потому что так проще.

***

Утро у меня началось интересно. Я проснулась от того, что кто-то вылил на меня ведро воды. Спасибо, что не холодной.

Людмила поджала губы, глядя, как я вскакиваю с постели, вытирая лицо и кашляю от воды.

— Вы что с ума сошли?! — шиплю, жмурясь от солнечного света, проникающего в комнату.

Девочки стоят позади. Ева сложила руки перед собой и опустила голову. Она выглядит испуганно. Даша же стоит прямо, сжимая губы, чтобы не улыбнуться. Очевидно, ее это рассмешило.

— Вставай, — приказала Людмила Степановна. — Ты опоздала на тридцать минут. Тебе надо со всеми умываться и собираться до завтрака.

Я встряхиваю головой, прогоняя остатки сна, и вытираю лицо. Злость накатила быстро — то, как она так пренебрежительно обращается, выводит из себя.

— Я знаю, — пожимаю плечами, поднимаясь и проходя мимо нее. — Могу и не завтракать.

Людмила Степановна резко хватает меня за руку, её пальцы впиваются в кожу.

— Не завтракать? — её голос звучит ледяно. — Ты что, на диете?

Даша подавляет смешок, но тут же замолкает, получив строгий взгляд воспитательницы.

— Всё равно пойдёшь. Сейчас же.

Я киваю сквозь зубы, стискивая челюсть так, что аж виски пульсируют. Даже не смотрю в сторону Людмилы — просто вырываю руку и открываю шкаф. Переодеваюсь в сухую одежду и бреду к двери.

Девочки шаркают следом, бросая на меня виноватые взгляды.

А Людмила Степановна впивается в мою спину взглядом словно пытаясь прожечь дыру. Но мне всё равно.

Мы зашли столовую. Тело дрогнуло от холода, несмотря на то, что одежда была сухой.

Я села за стол, бросив короткий взгляд на своих соседок. Ева сжалась сильнее, словно пыталась себя уменьшить, а Даша притворилась, что с интересом и большой серьёзностью смотрит в свою тарелку. Они что под чем-то?

Я хмурилась сильнее, рассматривая девочек. Они действительно выглядят напуганными. Всё ещё пытаются держать всё под контролем, но я легко различаю их напряжение.

Людмила Степановна вышла из столовой. Все моментально ожили, как только женщина вышла за дверь. В воздухе повисло ощущение негласной свободы — плечи распрямились, голоса зазвучали громче. Ева встала, её движения стали увереннее. Она пошла за своей порцией завтрака. Инга и её компания тут же последовали за ней, перешептываясь и хихикая.

В компании Инги было трое девочек. Сама Инга выглядит довольно приветливо, но её глаза холодны и мстительны. Катя Белкина, её подруга. Даша сказала, что ее сравнивают с Белкой из-за передних зубов. И еще она крыса. Часто палит всех перед взрослыми. Настя Глухова, известная как Тень, молчаливая.

— Извини, что не успела тебя разбудить до прихода Окорока.

— А? — я повернулась к Даше, но тут же ахнула.

Катя выхватила тарелку из рук Евы и плюнула в ее кашу. Остальные девочки начали смеяться. И никто не помогает Еве. Все сидят с таким видом, будто такое здесь каждый день.

Вот же мерзавки. Ева даже не сопротивляется. Просто стоит, опустив глаза, будто это нормально.

Катя ехидно ухмыляется, а Инга одобрительно хлопает её по плечу.

Я уже приподнимаюсь со стула, но вдруг чувствую, как Даша цепко хватает меня за рукав.

— Не лезь, — просит она. — Ты новенькая. Ты ничего не понимаешь.

Я отворачиваюсь, делая вид, что увлечена своей тарелкой. Глаза сузились, пальцы впились в пластиковый поднос так, что побелели костяшки.

Почему я вообще должна что-то делать? Мне все равно на каждого, кто находится здесь. Я не встаю. Не помогаю.

Ева молча берёт другую тарелку и отходит под хриплый смех Кати.

А я давлю в себе что-то колкое, острое, но заглушаю это. Мне плевать. Плевать.

Зал столовой наполнен приглушенным гулом голосов — кто-то смеется, кто-то спорит, кто-то торопливо доедает, пока взрослые не вернулись. Я равнодушно вожу ложкой по тарелке, размазывая холодную кашу.

5 часть

Я влетаю в комнату и захлопываю дверь. Сердце колотится, а в голове все еще мелькает его яростный взгляд. Я прижимаюсь спиной к двери и медленно сползаю на пол.

— Ты чего такая красная? — голос Даши выводит меня из мыслей.

Я вздрагиваю и быстро оборачиваюсь.

— Ничего, я просто... — голос дрожит по-прежнему.

Даша подходит, чтобы усадить меня рядом с собой, подняв брови в тревоге и заботе.

— Стала бледной, будто прогнала самого Дьявола. Что случилось?

— Все в порядке, — я сглатываю и кошусь на лежащую Еву. — Спит?

— Медсестра сказала, что ей нужно отдохнуть. Сильный удар в голову прилетел.

У Евы равномерно вздымается грудь. Она спит спокойно, держа голову забинтованной.

— Понятно, — сухо киваю я.

Даша вытаскивает чипсы из под подушки и зубами открывает пачку, протягивая мне.

— Ешь. — Она улыбается, глядя на мое бледное лицо. — Спокойнее будешь.

— Откуда у тебя чипсы? — искренне удивляюсь я.

Мне объяснили, что тут еду прятать нельзя, потому что за каждым куском следят, как будто голод — это дисциплина.

Спрячешь хлеб или конфету — сразу решат, что ты воруешь, копишь, «мутить» что-то собираешься.

А ещё это повод для обысков, крика и чужих рук в твоих вещах, будто у тебя вообще нет права на своё.

Проще съесть всё сразу и сделать вид, что тебе не надо, чем потом объяснять, почему ты просто хотела оставить что-то на потом.

Даша смеётся, вытаскивая из-под подушки ещё одну пачку.

— А где их у нас нет? — хихикает она, размахивая чипсами перед моим носом. — Ты вообще знаешь, сколько заначек у меня в этой комнате?

Она показывает на шкаф, кровать, подоконник, хвастаясь своей предусмотрительностью. Я киваю, но не притрагиваюсь к чипсам.

Наступает время для просмотра фильмов. Все собираются в актовом зале. Мы с Дашей проходим в зал, где уже собрались другие ребята. Ева тоже пришла, но сидела в углу, держась за голову.

Кирилла пока не видно — может, он пропустит кино из-за случившегося?

Фильм начинается, но я всё ещё нервничаю. Кирилл больной на голову. Я боюсь представить как он мне отомстит. Даша пристально следит за мной, переживая видимо. В какой-то момент дверь открывается и входит Кирилл с друзьями. Он не замечает меня. Парни садятся вперед. Разговаривают между собой о чём-то. Дима поворачивается и смотрит на меня, а потом толкает Кирилла, кивая в мою сторону. Кирилл оглянулся и поймал меня взглядом — задержал его на пару секунд, не моргая. Лоб у него чуть нахмурился, а в глазах появилась холодная ясность, от которой стало не по себе: он не удивился и не заинтересовался — он запомнил. Этот взгляд говорил без слов: «тебе хана ». Потом Кирилл спокойно отвёл глаза, будто уже решил, как именно мне будет «хана».

Всё хорошо. Просто дыши. Я смогу дать отпор или только сделаю вид?

У меня нет привычки лезть в драку, но я и не хочу снова проглотить чужую наглость.

Главное — не показать, как внутри трясёт, и не дать ему понять, что меня можно продавить.

В зале темно. Мягкий свет от телевизора освещает несколько лиц. Я расслабляюсь. Казалось, все хорошо. В полном спокойствии, я досмотрела вместе со всеми фильм. Мы выходим из зала, но тут меня хватают за запястье и тянут в сторону, закрыв рукой рот. Резкая боль в запястье. Чья-то сильная рука тянет меня в тёмный коридор.

Кирилл прижал меня к стене так близко, что я почувствовала его дыхание. Ладонь всё ещё закрывала рот, пальцы на запястье сжимали до белых пятен.

— Думала, сбежишь? — прошипел он. — Думаешь, можно сделать вид, что ничего не было?

Я дёрнулась, пытаясь высвободить руку, и в голове стучало одно: не паниковать, не давать ему удовольствия.

— Убери руку, — выдавила я, когда он на секунду ослабил хватку, и посмотрела прямо, заставляя голос звучать ровно. — Сейчас же.

Он склонился ниже, злость в глазах была холодной, не громкой.

— Ты мне должна, поняла? — сказал он тихо. — И я не люблю, когда меня выставляют дураком.

Где-то в конце коридора что-то скрипнуло, и этот звук стал единственным шансом: я резко рванула в сторону, одновременно наступив ему на ногу и выскользнув из-под руки.

— Тронешь меня ещё раз — я подниму шум, — бросила я и отступила к свету, не отворачиваясь. — На весь этаж.

— Поднимешь шум? — сухо переспросил он и усмехнулся одним уголком губ. — Поднимай. Тут шумят каждый день, Ника.

Он сделал шаг к свету, но остановился на границе, не выходя полностью.

— Только запомни: ты сама это начала.

Я чувствую как леденящий страх сковывает мое тело. Сердце колотится так громко, что кажется, его слышно на весь коридор.

Мне кажется, что в этом детском доме у всех что‑то сломано в голове — не от рождения, а от того, что слишком долго приходилось выживать. Особенно у Кирилла.

И самое страшное — это выглядит нормой: будто здесь так и надо, будто иначе тебя просто съедят.

А я смотрю на это и думаю: я тоже стану такой, если не буду держаться изо всех сил?

Губы дрожат, но я стискиваю зубы, чтобы не выдать свою слабость.

— Ты... ты меня вообще не пугаешь, — выдыхаю я, но голос предательски срывается.

В глазах Кирилла вспыхивает что-то опасное — удовлетворение от моего страха? Ярость? У таких больных только такое на уме.

— Никуда ты уже не денешься, — прохрипывает он, приближаясь всё ближе.

Не успеваю опомниться, как чувствую на своём лице его тяжёлое дыхание. Палец Кирилла проводит по моей щеке. Он жадно следит за моей реакцией — мое побледневшее лицо, дрожащие губы. Я чувствую только одно — отвращение. У меня сжалась кожа под его прикосновениями.

— Ты псих…. больной!

— Я не псих. И не больной.

Тут мы слышим голос Даши. Она резко отстраняет Кирилла от меня и возмущается:

— Что здесь происходит?! Кир, что вы делали?

Кирилл отпускает меня, отступая назад. В воздухе зависла неловкая пауза.

— Всего лишь разговаривал, — отмахивается он, натянуто улыбаясь, — не суетись так.

6 часть

Мне снился сон. Я маленькая. Мама прижимает меня к своей груди, и я чувствую её тепло и защиту. Я улыбаюсь. Она чмокает меня в носик, а потом смеётся своим звонким смехом, который заставляет меня улыбаться ещё шире.

Голос Даши возвращает меня в реальность:

— Ника, просыпайся! Сейчас Окорок придет и будет ругаться.

Я открываю глаза, чувствуя, как утренний свет проникает в комнату. Мое сердце всё ещё согревает сон про маму.

— Что? — моргаю, сонно глядя на Дашу. — Уже утро?

Она кивает, улыбаясь уголком рта.

— Да. Окорок будет здесь через несколько минут. И она точно начнёт ругаться.

Я поднимаюсь с кровати и шумно зеваю, оглядываясь. Евы в комнате нет.

— Где Ева?

Даша отмахивается:

— Она у медсестры.

Стоя около своей кровати, я поглаживаю пряди волос, всё ещё чувствуя, как сон тянет меня обратно в реальность. И вдруг, слышу шаги в коридоре. Окорок появляется на пороге и смотрит на нас, её взгляд строгий как всегда.

— Доброе утро, девушки, — она произносит ровным голосом, медленно обводя взглядом комнату. — Ночь была спокойной?

Даша резко выпрямляется.

— Все спокойно, Людмила Степановна.

— А почему вы спрашиваете? — удивляюсь я такому вопросу.

— Мне сообщили, что некоторые дети прячут еду в своих комнатах.

Я напрягаюсь, будто меня поймали на мысли, хотя я ничего не прятала. А вот Даша прятала.

В комнате сразу становится тесно от тишины — каждый дышит осторожнее, чтобы не выдать себя.

Даша сглатывает и сильнее расправляет плечи.

— У нас ничего такого нет, Людмила Степановна, — говорит она слишком ровно.

Окорок медленно кивает, словно уже слышала это тысячу раз.

— Я рада. Тогда мы быстро всё проверим и закроем вопрос, — произносит она спокойно. — Откройте тумбочки. И сумки.

Я чувствую, как внутри поднимается злость: не на неё даже — на то, что тут нас всегда заранее считают виноватыми.

Даша торопливо тянется к своей тумбочке, выдвигает ящик. Дерево скрипит громче, чем должно.

Я делаю то же самое, стараясь не показывать, как неприятно, когда чужой взгляд лезет в твои вещи.

Окорок прищуривается, но, к счастью, просто кивает:

— Ладно. На завтрак всем построиться через пять минут.

Мы молча киваем. Окорок уходит.

Даша прижимает ладонь к груди и выдыхает так, будто только что вынырнула из ледяной воды.

— Фух… чуть чипсы мои не попались!

— Тебя бы за это сильно отругали.

Даша пожимает плечами и пытается усмехнуться, но улыбка получается нервной.

— Один пакет. На потом. Не конец света.

— Здесь «на потом» не существует, — отрезаю я и хватаю кофту, натягивая рукава.

Даша торопливо засовывает пачку глубже, придавливает сверху учебником и оглядывается на дверь.

—Я просто не могу по-другому, понимаешь? Иногда хочется.

Я на секунду задерживаю взгляд на её руках — они дрожат, хоть она и делает вид, что ей плевать.

— Понимаю, — говорю я наконец сухо. — Но если тебя поймают, я тебя вытаскивать не смогу.

Из коридора доносится голос воспитателя:

— Построение! Быстро!

Даша резко встаёт, поправляет волосы, будто ничего не было.

— Ладно. Пошли. И никому, хорошо?

Я киваю, и мы выходим, где уже слышны голоса других детей. Утренний холодок заставляет меня приобнять себя за плечи, но солнце, пробивающееся через грязные окна, обещает хоть какое-то тепло.

Даша шутливо толкает меня локтем:

— Главное — не смотреть Людмиле Степановне в глаза, когда будем брать кашу. А то заставит читать вслух «Правила поведения за столом».

— Ага. И ещё заставит есть эту кашу с выражением благодарности на лице, — бормочу я, шагая рядом и поглядывая вперёд, где уже собираются остальные.

Даша делает вид, что торжественно расправляет плечи.

— «Каша — это дар. Ложка — это ответственность», — шепчет она заговорщически и закатывает глаза.

— Перестань, — одёргиваю я, но тихо, чтобы не привлечь внимания. — Тебе весело, а потом надо отдуваться, если ты ляпнешь это вслух.

Мы заходим в столовую. Тепло ударяет в лицо — тяжёлое, с запахом варёной крупы и хлорки. Где-то звякают ложки, кто-то уже шепчется, кто-то молчит, уткнувшись в стол.

Мы подходим к раздаче. За спиной кто-то толкается, впереди девчонка слишком медленно выбирает хлеб. Я чувствую, как в животе сжимается напряжение, будто сейчас проверка, не завтрак.

Людмила Степановна стоит у стола, наблюдает, как мы подходим, и её взгляд скользит по лицам, задерживаясь на секунду дольше, чем надо.

Мы садимся за стол, и на секунду кажется, что сегодня может получиться не такой уж плохой день.

Я замираю, уставившись на плитку шоколада, аккуратно лежащую на моем месте. Даша, заметив мое замешательство, тут же наклоняется ближе и шепчет:

— Это твое?

Я пожимаю плечами. Шоколадка недешевая, с орехами, та, что в лавке при интернате никто не покупает, потому что слишком дорого.

«От кого...?» — мелькает мысль, но я качаю головой.

Может, Людмила Степановна? Решила извиниться за свою грубость? Хотя вряд-ли. Такие, как она, не извиняются — они считают, что всегда правы. По ней и так видно: строгая, жёсткая, с лицом, на котором извинение просто не держится. Если она и подойдёт, то не чтобы смягчить, а чтобы снова напомнить, кто здесь главный.

Ева входит в столовую уже без перевязанной головы и садится напротив.

Она молча пьёт чай, но её глаза скользят по плитке шоколада.

Конечно, я заметила их взгляды на шоколадку. Уверена, что тут такое редко подают ребятам.

Я поделила плитку на три части, и Даша выглядела удивлённой. Я протянула им плитки. Даша смотрит на свою часть шоколада, а затем неуверенно забирает ее. Её щеки покраснели, и она выглядит смущенной.

— Это слишком мило с твоей стороны, — она робко улыбается.

Мне становится неловко. Я делаю вид, что не услышала этих слов и протягиваю другую плитку Еве. Ева замирает с куском шоколада в руке, её брови дёргаются, будто она не верит своим глазам.

7 часть

Я сидела в своей комнате, скрестив ноги на кровати. Глаза пусто смотрели на свои ногти. Лак уже давно потускнел и начал отслаиваться у основания. Волосы рассыпаны по подушке как водопад. Где-то в голове пронеслось, что нужно перекрашивать ногти. Но руки так и оставались на коленях.

Как они посмели так со мной разговаривать?

Из этих сумасшедших троих самый вспыльчивый — Дима. Он заводится с полуслова, будто ему всегда нужно доказать, что он не слабый. Это я уже поняла. Кирилл может давить молча, Слава — просто стоять рядом и молчанием усиливать чужую уверенность, а Дима вспыхивает первым. И именно поэтому с ним опаснее всего — он не думает о последствиях, он делает.

Даша перебирала вещи в своем шкафу, пробуя одежду, придирчиво рассматривая себя в зеркало. Слышно было, как она бормочет про себя:

— Это? Нет, слишком ярко. И это? Нет, слишком просто.

Она готовилась к дискотеке. Ева же молча наблюдала за Дашей, не отрывая взгляда от своей книги.

Даша наконец выбрала платье и держала его перед собой, крутилась перед зеркалом и смотрела на своё отражение с разных сторон:

— Ну что? Нравится?

Ева подняла голову и осмотрела платье из-под полуприкрытых век:

— Слишком короткое.

Даша хмыкнула:

— Да брось. С чего это вдруг? В самый раз.

Ева подняла бровь и указала взглядом на плотно обтягивающий подол платья:

— Оно буквально прикроет пол бедра. Даже чуть меньше.

Даша прогнулась и встряхнула волосами с игривой улыбкой:

— И что? Так даже лучше.

Ева покачала головой, поджав губы:

— Это совсем не приличное платье для дискотеки.

Даша надулась и повернулась ко мне:

— А ты как думаешь, Ник?

— Слишком короткое и слишком обтягивающее. Это скорее подходит на клуб, а не на дискотеку.

Даша обиженно поджала губы и скрестила руки:

— Вы такие зануды.

Я пожала плечами:

— Это факт.

— А как мне еще обратить на себя внимание всех?

— Ты хочешь обратить на себя внимание ребят, надев короткое платье? — хмыкаю я.

Даша вскидывает подбородок и демонстративно оглядывает себя в зеркале.

— А чем плохо? Хоть раз пусть смотрят не как на мебель.

Я криво усмехаюсь.

— Они и посмотрят. Только не туда, куда тебе надо.

— Ой, началось, — Даша закатывает глаза, но в голосе уже меньше бравады. — Ты же понимаешь, о чём я. Я хочу, чтобы меня заметили.

Я чуть наклоняю голову, разглядывая платье ещё раз.

— Тебя и так заметят. Ты громкая.

Даша фыркает.

— Смешно.

— Я не шучу, — говорю я спокойнее. — Просто внимание бывает разное. Одно — когда ты нравишься. Другое — когда тебя обсуждают и щупают глазами.

Даша на секунду теряет уверенность, потом упрямо ставит руки на бёдра.

— И что ты предлагаешь? Надеть мешок?

Ева отвечает вместо меня:

— Предлагаю не пытаться купить уважение длиной юбки.

— Возьми что-то нормальное: чтобы ты могла танцевать и не думать каждую секунду, что у тебя сейчас всё уедет, — добавляю я.

Даша прыскает со смеху, но тут же снова делает обиженное лицо.

— Вы невозможные.

— Зато живые, — пожимаю плечами я. — И целые.

Даша вдруг медленно опустилась на край кровати, уронив платье на колени. Её обычно живые глаза потухли, а губы сжались в тонкую полоску.

— Но это мое единственное платье. Больше ничего у меня нет.

Комната внезапно затихла, даже Ева отложила книгу и уставилась в стену, словно не решаясь что-то сказать.

Я вздохнула и подошла к своему шкафу. Дверца скрипнула, когда я её открыла, а внутри аккуратно висели несколько вещей — скромных, но стильных.

Я провела пальцами по плечикам и вытащила платье: нежно-голубое, чуть выше колена, с неброскими кружевными вставками по рукавам. Оно не кричало, но смотрелось элегантно — идеально для вечера, но без лишнего вызова.

Я повернулась к Даше и бросила платье ей на колени:

— Примерь.

Она растерянно уставилась на ткань, потом на меня — её глаза постепенно загорелись.

— Шутишь?

Ева, отвлёкшись от книги, приподняла бровь, но промолчала.

— Только не плачь. Не выношу слезы.

Даша рассмеялась, но кивнув, тут же встала с кровати.

— Постараюсь!

Она быстро пошла в ванную и через несколько минут вернулась. Платье красиво сидело на ней, подчёркивая талию и чуть обтягивая ноги.

— Как вам?

Я подошла ближе и кивком подтвердила:

— Оно красиво на тебе сидит.

Ева коротко кивнула, не отрывая от Даши взгляд.

— И по фигуре подходит.

Я прислонилась спиной к стене, кивая, когда Даша проходила мимо:

— Надевай его на дискотеку.

Наконец Даша, закончив разглядывать платье и вернувшись на кровать, посмотрела на меня:

— А ты что наденешь?

Я вздохнула, наклоняя голову:

— У меня много чего есть, что подойдёт.

Даша прищурилась, будто не совсем поверила моим словам.

— Например?

Я пожала плечами, сдерживая раздражение в голосе:

— Кофту с длинными рукавами, джинсы и кроссовки, как всегда.

Даша протянула губы:

— Ты серьёзно? На дискотеку?

— А что не так с этим?

Ева нахмурилась и пробормотала:

— Я тоже не понимаю. Это же нормальный выбор одежды.

Даша всплеснула руками, будто мы обе её предали.

— Нормальный — да. Но скучный! Нам надо хоть раз выглядеть как девочки, а не как охранники.

Я посмотрела на неё спокойно.

— Я и есть девочка. Просто мне не надо доказывать это одеждой.

Ева пожала плечами и поправила ворот своей блузки.

— Мне кажется, Ника права. Главное — чтобы удобно и чтобы никто не лез.

Даша фыркнула, но уже без прежней уверенности.

— А если мне хочется, чтобы лезли?

Я коротко вздохнула.

— Тебе хочется, чтобы на тебя смотрели, Даш. Не чтобы лезли. Это разные вещи.

— Тут все девочки в платьях.

— В детдоме возможно, — я пожала плечами. — В клубах, где я была, всем все равно в чем ты.