Белая Змея

Пролог

Я не понимал, зачем переступил порог этого дома. В моей жизни и без того хватало женщин — ярких, настойчивых, умеющих себя подать. Да и зрелища я привык видеть куда более захватывающие. Этот особняк, пусть и манил знатных особ, не вызывал во мне ни любопытства, ни восторга.

Взяв бокал, я двинулся вглубь помещения. Пространство утопало в роскоши — высокие колонны, словно выточенные из единого куска камня, поддерживали своды, украшенные искусной резьбой. Свет от свечей дрожал на полированных поверхностях. Я прислонился к одной из колонн, ощутив прохладу камня сквозь ткань одежды, и сделал глоток вина. Оно оказалось кислым — в точности как настроение, что тяготило меня с самого утра.

Мой взгляд скользнул по иллари. Они двигались в танце, изгибая тела, касаясь себя с нарочитой томностью. Соблазнительно, бесспорно... Но во мне не шевельнулось ни капли желания. Я слишком хорошо знал цену подобным развлечениям — слишком часто видел, как за внешней притягательностью скрывается пустота. Трогать то, что уже побывало в чужих руках, — не для меня.

Мой взгляд невольно зацепился за нечто, резко выделявшееся среди остального.

Её волосы казались совершенно лишёнными цвета — словно лунный свет, навеки застывший в прядях. А глаза… Два ядовитых рубина — пронзительные, гипнотизирующие. Они мгновенно, без всякого предупреждения, втянули меня в свою бездонную пучину. Я замер, полностью заворожённый.

Она светилась — не отражённым светом ламп или блеском украшений, а каким‑то внутренним сиянием. Словно богиня, по случайной воле судьбы оказавшаяся среди простых смертных.

Её кожа была белой, почти прозрачной, но её покрывала золотая краска, скрывая самые аппетитные части тела. Этот контраст — невинность и дерзкая откровенность — ударил в голову мгновенно. Я почувствовал, как в груди что‑то сжалось, а внизу живота нарастает тяжёлое, требовательное тепло. Внезапно стало тесно в брюках. Желание охватило меня целиком — не просто прикоснуться, а присвоить, забрать её себе, спрятать от чужих взглядов.

— Кто эта маленькая иллари? — спросил я, обращаясь к мужчине, который бесцеремонно лапал рабыню за грудь. Его слюна едва не капала на белоснежную накидку, а взгляд, замутнённый вином и похотью, скользил по её телу.

Он хмыкнул, едва удостоив девушку взглядом:

— Эта? Красноглазая? — От него резко пахло перегаром и дорогим табаком. — Не думал, что у вас такой паршивый вкус.

Я лишь усмехнулся в ответ. Может, и к лучшему, что такой толстобрюхий ублюдок её не приметил.

Из тени раздался робкий голос:

— Господин, это новенькая иллари. Её представили как Белую змею. Думаю, всё дело в её танце — она так изящно извивается…

Я обернулся. Говорил юноша, сидевший в полумраке. Судя по всему, он пришёл с отцом — на вид ему не было и шестнадцати, совсем сопляк. Он нервно теребил край рукава, явно робея в моём присутствии.

— Любопытная, — усмехнулся я, вновь переводя взгляд на танцовщицу. — В природе белая змея — редкость. Вот только не ясно: то ли она альбинос, то ли хищник, научившийся маскироваться.

1. Сестры

— Давай, Лу. Живей, — звенел впереди голос Дивьеры. — Ты вечно копаешься.

Я рванула изо всех сил, ноги мелькали меж корней и стволов. В воздухе витал аромат плюмерии. Острые сучья хватались за волосы, растрепывая тщательно уложенные сестрой пряди.

— Постой! Я не могу…

Мой крик повис в пустоте за её спиной. Я успевала различать лишь чёрный водопад её косы, мелькавшей и таявшей в гуще леса. Вот бы и мне парить так легко, не чувствуя тяжести собственного тела. Мы разделены всего двумя годами, но она — вылитый отец: статная, сильная. Я же — мамина копия, только без её здоровья. Моё тело с рождения отягощено слабостью; недоношенный ребёнок, чей непривычный взгляд заставляет жителей деревни отводить глаза и шептаться за спиной.

— Дивьера!

Её силуэт уже растворился в зелени. Я сбавила шаг, позволив телу двигаться в своём ритме, и сосредоточилась на дыхании.

Я вышла к кромке воды как раз в тот миг, когда Дивьера сбрасывала своё потрёпанное платье. Её лицо, обращённое к небу, светилось безудержной радостью. Мелькнула кожа, вылепленная и позолоченная солнцем — ровная, сияющая, идеальная.

Я же была его извечным врагом. Каждый новый поцелуй светила отзывался на моём теле жгучей болью. Но пара свежих ожогов казалась ничтожной платой за возможность погрузиться в прохладу в такой иссушающий день.

— Если мама узнает, что мы снова прибежали к Янтарному Заливу, то запрет нас дома на целую неделю, — рассмеялась я, стягивая своё платье и бросая его на песок, рядом с одеждой сестры.

— Полно тебе, — Дивьера лишь повиляла плечами, и её тёмные глаза игриво блеснули. — Она великодушна. Простит, как всегда. Да и как она узнает, если мы ничего не скажем.

Не дав мне и слова возразить, она сорвалась с места и помчалась по горячему песку сломя голову. Через мгновение её тело разрезало гладь воды, а брызги, холодные и солёные, достигли моих обнажённых бёдер и живота, заставив вздрогнуть.

Я отбросила прочь все мрачные мысли и рванула следом. Ветер подхватил мой звонкий, освобождённый смех.

Дивьера поймала мои ладони в свои, закружив в воде. Мы плясали, словно две волшебные нимфы. Я лишь намечала легкие па руками, тогда как сестра выписывала упругими бедрами замысловатые движения. Вода обнимала кожу нежной прохладой, так хотелось нырнуть с головой. Но лишь на миг — отмывать потом волосы от соли пришлось бы часами, да и жаль было портить прическу. Дивьера старалась над ней так усердно, вплетая те молочно-белые цветы с томным, сладким ароматом. Жаль только, они почти терялись в бледности моих прядей.

Мы кружились, плескались, смеялись, будто малые дети, хотя возраст давно звал к очагу и обязанностям. Мама часто просила нас остепениться, облегчить родительскую долю, найдя себе мужей из добрых семей. Мы с Дивьерой лишь переглядывались и смеялись.

Хотя у Ди шансов выйти замуж было, конечно, больше. Но я эгоистично не хотела этого — и дело было вовсе не в зависти, нет. Я боялась того дня, когда наш дом опустеет без её смеха, когда в нашей комнате воцарится тишина, а не ночные шёпоты и сдавленные смешки над всякой ерундой.

Она была прекрасна — всегда. Её красота была как этот залив: солнечная, ясная, открытая. От меня же шарахались, словно от прокажённой. Я рождена под дурной звездой — так, по крайней мере, шептались на рынке. Но все эти шепоты разбивались о твёрдую скалу мнения сестры. Она находила во мне что-то удивительное. Вот бы и мне самой перенять хоть крупицу этой её уверенности.

— Говорят, завтра прибудут торговцы тканями из Амальтеи, — сказала сестра, выжимая из длинной косы струйки солёной воды. — Я скопила немного медяков. Думаю, хватит на два платья и пару лёгких накидок.

Я отвела взгляд от неё к опушке леса, где только что, с резким криком, разлетелась стайка птиц. Странно, что их спугнуло… В чаще было тихо.

— Лучше потрать на себя, — возразила я почти машинально. — Ты и без того целые дни пропадаешь в гончарной мастерской. Посмотри на свои руки.

Дивьера лишь фыркнула, разглядывая ладони, покрытые тонкими ссадинами и сероватой пылью обожжённой глины, что въелась в кожу, не отмываясь до конца даже морской водой.

— Разве не в этом долг старшей сестры? — Посмеялась Дивьера, выходя из воды и отряхивая ладони. — Заботиться о младшей. У мамы ты нового платья не допросишься ещё несколько сезонов, если не больше. Да и когда в нашу глушь ещё забредут такие важные персоны?

Она была права. Наше захолустье, затерянное меж холмов и лесов, редко навещали даже бродячие торговцы. А караваны из Амальтеи появлялись и вовсе раз в году — если повезёт. Нам нечем было их завлечь: ни ценных специй, ни редких руд.

Деревенька наша была маленькой и притихшей — всего пара сотен домов под тростниковыми крышами. Из всего прекрасного — лишь море да покосившаяся каменная церковь на холме, которая, кажется, опустела даже для богов. Они давно покинули это место, оставив нам лишь солёный ветер и тишину.

— Только в этот раз, — мягко уступила я, подбирая с песка своё платье. — В следующий — обязательно я что-нибудь тебе куплю.

Я приняла её заботу — как принимала всегда, с тихой благодарностью и щемящей грустью.

Мама часто шутила, приговаривая, что моё тело не создано для тяжкого труда. Как бы я ни старалась, ни надрывалась, слабость брала своё. Я валилась с ног от усталости, не выполнив и четверти того, что с лёгкостью делала Дивьера. Мои руки покрывались кровавыми трещинами от простой стирки — чего уж говорить о том, чтобы таскать полные корзины или месить глину. Природа обделила меня всем — даже тихим внутренним светом, тем самым даром, что должен был прорасти в душе, как семя в благодатной почве. У каждого в деревне он был — пусть маленький, пусть лишь для того, чтобы ускорить рост рассады или слегка подогреть воду. У меня же внутри была лишь тишина. Глухая, бесплодная пустошь.

— Чего нос повесила? Какие чёрные мысли мучают твою белоснежную голову? — Дивьера толкнула меня в плечо, лёгко и ласково, и принялась натягивать своё потрёпанное платье на влажную кожу.

2. Плен

Страх придал моим ногам нечеловеческую лёгкость, и я неслась наравне с Дивьерой, не отставая ни на шаг. Вдалеке, сквозь оглушительный гул, прорезались отдельные крики — пронзительные, животные, от которых сводило живот. Кричали женщины и дети.

С приближением кошмар становился ярче, отчётливее. Воздух гудел от лязга грубого металла и воплей, в которых уже не было слов, только первобытный ужас. Запах внезапно сменился чем-то густым, медным и удушающим — запахом горящей плоти и крови. Я натянула ворот платья на лицо, но ткань не спасала, лишь пропускала этот смрад, заставляя давиться.

Мы замерли на самой окраине леса, прижавшись к стволам, в тени, что теперь казалась единственным укрытием. То, что открылось взгляду, превосходило самые страшные сны. Этого не могло быть. Только не здесь.

По деревне, превратившейся в пылающий загон, метались фигуры, казавшиеся порождениями самого хаоса. Дикари. Их мускулистые тела были расписаны различнымм узорами меловой белизны, по которой струились свежие, алые потоки. В руках они сжимали не мечи, а что-то похожее на тяжелые мачете с зазубренными краями и короткие копья. Лишь набедренные повязки из грубой кожи и костяные амулеты в спутанных волосах хоть как-то напоминали о человеческом. Наши мужчины, с вилами и сельхозинвентарем в руках, пытались отбиться, но это было жалко и тщетно, как попытка остановить лесной пожар горстью песка.

И среди этого пекла горел наш дом. Его левая часть уже провалилась внутрь, обнажив почерневшие балки. Из черного провала окон валил густой дым.

— Стой здесь, — голос Дивьеры прозвучал тихо, но с такой жесткой интонацией, что я онемела. — Не ходи за мной. Если что-то случится — беги и прячься в лесу, в той пещере у ручья. Я найду тебя позже.

Она отпустила мою руку — и в тот же миг рванула вперёд, к пылающему дому. Я не успела даже вскрикнуть, протянуть руку, удержать её. Мой страх за родителей, сидевший где-то на подкорке, был заглушён наивным, отчаянным голоском внутри: они живы. Они спустились в подвал и ждут, пока всё закончится. Ди их найдёт. Всё будет хорошо.

Я должна была помочь. Должна была бежать следом, кричать, что-то делать. Но ноги будто вросли в землю, паника сковала каждую мышцу. Я замерла, как испуганный зверёк, застигнутый страшным зверем.

Слезы подступили комом к горлу, хотелось выть, издавать любой звук, чтобы пробить эту ледяную немоту. Но я лишь стояла, остолбенев, впиваясь взглядом в разворачивающуюся передо мной бойню.

Дивьера, пригнувшись, пронеслась словно разбойник между горящими домами и скрылась в клубах дыма у нашего порога. Я выдохнула — коротко, судорожно.

Я старалась не смотреть. Отводила взгляд от знакомых лиц, искажённых мукой. Но мозг уже выхватывал детали, складывая их в чудовищную картину. Они убивали не всех. Мужчин, стариков, детей — да. Но молодых девушек, сестёр и подруг, — их не закалывали на месте. Их хватали, связывали грубыми верёвками и волокли к тяжёлым повозкам на окраине. Там, среди трофеев, темнели деревянные клетки, утыканные острыми сучьями внутрь, словно ловушки для птиц.

Рабство.

Ледяная догадка пронзила сознание, на мгновение затмив даже страх. Они пришли не за зерном, не за жалкой утварью. С нашей деревни и взять-то было нечего. Они пришли за живым товаром. Мы были для них всего лишь... добычей.

Я обернулась, впиваясь взглядом в тёмную чащу леса — туда, где так просто было скрыться, снова превратиться в ту самую трусишку, что всю жизнь пряталась за спиной сестры. Но нет. Сейчас — не тот случай.

«Не оставлю её одну. Не убегу», — твёрдо решила я, и, собрав всю волю в кулак, рванулась вперёд.

Я повернула голову и увидела. Увидела, как дикарь с размаху вонзил зазубренный клинок в горло Хилены, нашей соседки, чей хлеб пах дымком и солнцем. Как её глаза, широко открытые, вдруг потухли, словно кто-то задул внутри неё свечу. Как её рот беззвучно открылся в последнем, невысказанном слове.

Горячие лёзы хлынули из глаз. И в этот момент тот урод посмотрел прямо на меня. Медленно, с наслаждением, он облизал лезвие, с которого капала алая влага. Меня почти вывернуло наизнанку от тошноты.

Я понеслась со всех ног до развалин нашего дома. Едкий дым обжигал глаза, заставлял жмуриться, мешал разглядеть хоть что-то. Я закашлялась, закрывая рот локтем.

— Дивьера! — закричала я. — Мама! Отец!

Тишина. Лишь спустя мгновение солнце заслонила огромная фигура позади меня.

Я обернулась медленно, без суеты. Бежать было некуда: либо в огонь, либо принять свою судьбу.

— Ты принесёшь много денег, бледнокожая девка, — произнёс высокий дикарь. Его лицо было выкрашено в белый, и лишь чёрные глаза холодно, оценивающе скользили по моему телу.

Дрожащими руками я подхватила с земли горящий обломок стены и выставила перед собой, пытаясь выглядеть грозно.

— Не приближайся! — выкрикнула я, стараясь придать голосу твёрдость. Внутри же всё сжималось: я никогда не дралась, не поднимала руку на человека, не говоря уже о том, чтобы отнять чью-то жизнь.

Он засмеялся — противно, скрипуче. Его массивное, могучее тело внушало ужас; он мог сломать меня одним движением.

— Что ты можешь сделать мне? — бросил он и одним взмахом выбил горящую дощечку из моих рук.

Я отступила на шаг, ощущая позади жар пламени, пожирающего мой родной дом.

И вдруг — резкий крик! Из-за угла вырвалась Дивьера, сжимая в руке небольшой нож. Словно разъярённая кошка, она бросилась на чудовища, вонзив лезвие в его плечо. Но тут же последовал хлесткий удар — и сестра отлетела к моим ногам.

Я бросилась к ней, пытаясь помочь подняться.

— Глупая! — её голос звенел от ярости. — Зачем ты вернулась? Я же сказала — беги!

— Я не могла оставить тебя одну, — выдохнула я с горечью.

Мужчина меж тем лишь усмехнулся, поскрёб тупой стороной своего зазубренного меча по шее, будто давая нам последние мгновения на прощание.

Я и моргнуть не успела. Его рука метнулась вперёд, как змея, и вцепилась в руку Дивьеры. Он рванул её на себя, а другой рукой, ловко и привычно, набросил на её запястья грубую верёвку с пояса.

3. Она мой стержень

Нас затолкали в одну из тех самых деревянных клеток, что я видела издалека. Тесные, пахнущие сырой древесиной. Мы сидели, тесно прижавшись друг к другу; острые колья внутри клетки грозили оцарапать кожу. Мелькали знакомые лица — подруги, соседки, сёстры. Но в их глазах не было ничего, кроме пустоты шока и бездонного горя. Кто‑то бессмысленно хватал грубые прутья, тряс их, будто они могли расступиться от одной мольбы.

— Мне страшно, — выдохнула я сестре, вжимаясь в её бок и цепляясь за её руку своими пальцами.

Она не ответила. Лишь сжала челюсть так, что на скулах выступили белые пятна, и уставилась в пустоту перед собой. Её молчание пугало меня. Дивьера, всегда такая живая, звонкая, солнечная, теперь казалась каменной, изнутри выжженной до тла. Я хотела обнять её, прижать к себе, но верёвки впивались в запястья, не давая поднять руки. Тогда я просто опустила голову ей на плечо, чувствуя, как она вся напряжена.

— Куда нас повезут? — чей-то надтреснутый голос сорвался в сдавленный плач. — Неужели правда продадут…

— Мой муж… они убили его. Они дикари, животные, — монотонно, раскачиваясь, шептала темноволосая Ливия. Я помнила, как они, сияя, выходили из покосившегося храма всего несколько лун назад, как они с мужем мечтали о ребёнке. Теперь в её глазах не было ни сияния, ни мечты — только боль.

Чужое горе вызывало во мне истерику. Хотелось разрыдаться, отдаться скорби — по родителям, по дому, по тому миру, что теперь лежал в пепле. Но я отчаянно держалась, вдыхая родной запах волос сестры.

— Ди… — мой шёпот был едва слышен даже мне самой. — Ты видела… как это случилось с ними?

Я надеялась, что нет. Что она, как и я, лишь догадывалась об этом. Но Дивьера резко дёрнула головой, будто от физического удара, и зажмурилась, её лицо исказила гримаса, словно она пыталась стереть из памяти только что увиденное воспоминание.

— Сестра, — позвала я тише, боясь спугнуть её, боясь обрушить тот хрупкий утёс, на котором она стояла.

Она медленно подняла веки. И на её губах появилась мягкая, знакомая мне до слёз улыбка — та самая, которой она всегда успокаивала мои ночные кошмары. В ней не было радости, только бесконечная нежность и усилие. Колоссальное усилие.

— Мы выберемся, — сказала она так твёрдо, что я почти поверила. — Я что-нибудь придумаю. Не бойся.

Её нижняя губа предательски дрожала, но глаза — её карие, ясные глаза — оставались сухими и чистыми. Она наклонилась и прижалась лбом к моему.

— Если нас разлучат, — её голос стал строже, — Верь, что я найду тебя. Верь, что вернусь за тобой.

И я поверила. Она никогда не бросала слов на ветер. Если Дивьера говорит — так тому и быть.

— Выживи, — её шепот стал едва уловимым. — Любой ценой. Забудь о гордости и стыде. Делай всё, что прикажут. Пока я не приду. А когда приду — мы сожжём эту ночь в огне и из пепла начнём всё заново. С чистого листа. Только выживи.

— Я не смогу, — выдохнула я, чувствуя, как ком подбирается к горлу. — Я не такая, как ты.

В этот миг тяжёлый кулак грохнул по прутьям клетки над нашими головами.

— А ну, заткнитесь! — проревел дикарь.

Воздух в клетке застыл. Даже плач стих, сменившись свистящим дыханием через нос.

И тогда Дивьера, не отрывая взгляда от спины уходящего мужчины, тихо, так, что слышала только я, прошептала мне прямо в ухо:

— Ты всё сможешь. Ты сильнее всех них. Ты боролась каждый день своей жизни — с собственным телом, с чужими взглядами, с тихой болью. И ничто тебя не сломило. Помни это. Помни, кто ты.

Когда деревня почти полностью обратилась в пепел, когда земля пропиталась кровью, а воздух стал невыносимым от смрада гари и смерти, нас повезли прочь.

Повозка тряслась на каждом камне, отдавая болью в пояснице. Солнце палило нещадно; его лучи проникали сквозь дыры в клетке, обжигая кожу. Я пыталась сменить положение, но пространство было настолько тесным, что даже размять затекшие ноги казалось непосильной задачей.

В глазах темнело от усталости, но я цеплялась за последние крупицы сил, за слова сестры, за ту искру, что ещё теплилась внутри.

«Я выживу. Я должна».

И как я ни пыталась отвлечься — считать облака, вслушиваться в скрип повозки, — это было бесполезно. Вокруг продолжался шепот, полный слез и ужаса. Молодые девушки плакали, и было невозможно их винить. Наша спокойная жизнь закончилась в дыму и крови, и теперь мы катились в неизвестность.

— Лу́на, — прошипел знакомый, ненавистный голосок. — Даже на такую, как ты, позарились эти дикари.

Айви. Та самая, что травила меня в школе, обзывая крысой и призраком. Её усмешка сейчас казалась особенно ядовитой.

— Закрой рот, Айви, — прошипела Дивьера, сжав кулаки. — У меня нет ни сил, ни желания слушать твои мерзкие шуточки. Не сейчас.

— Мы все потеряли дом и близких, — тихо вступила другая девушка. Виэлия, с русыми волосами и умным, спокойным лицом. Она всегда казалась взрослее своих лет. — Неужели у тебя до сих пор находятся силы на эти детские уколы?

Айви сжала губы в тонкую белую ниточку, её глаза покраснели ещё сильнее. Но я её не винила. Каждый справлялся с горем по-своему. Кто-то замыкался в молчании, а кто-то, как Айви, пытался выбросить свою боль наружу, облив ею других. Я давно привыкла к её колючкам и научилась просто не замечать.

— Айви, — тихо сказала я, глядя на её сжатый в комок силуэт. — Мне жаль. Я понимаю, тебе больно.

— О, иди ты, крысиха, — она отвернулась к прутьям клетки. Её плечи слегка вздрагивали.

— Не будь такой мягкой, — ткнула меня в колено сестра.

Мы были разными. Когда Дивьера лезла в драку, я пыталась поговорить. Когда меня задирали, она ставила всех на место — чаще кулаками, чем словами. А я лишь утыкалась лицом в колени, прячась от мира, который снова казался слишком громким, слишком резким.

— Ты же знаешь, я не умею злиться на людей, — тихо ответила я. — Да и остались ли у меня силы отвечать на глупые издевки?

Я бессильно опустила плечами. Колючие слова Айви теряли всякий смысл, отдаляясь, будто доносясь из другого измерения. Всё моё существо было занято другим — картиной, которую мозг отчаянно пытался дорисовать и в то же время стереть.

4. Разлучили

Запах жареного мяса не тревожил желудок, хоть и щекотал ноздри. Мы сидели под натянутым полотном — новый хозяин, выкупивший нас у дикарей, берег товар от солнца. Он дал нам воды, но на этом его милосердие закончилось.

Единственной отрадой было то, что Дивьеру заковали в цепи рядом со мной. Мы всё ещё были вместе, всё ещё дышали одним воздухом. Она была здесь, и это удерживало меня на краю.

Оковы на шее давили, натирая кожу. Я чувствовала себя животным — грязным, затравленным зверьком. Сестра сидела прямо, вглядываясь в пространство перед собой сквозь пелену отрешённости. Я же лишь смотрела на свои руки, скованные холодными манжетами. Слёз во мне больше не осталось; я выплакала их все в долгой дороге. Кожа горела под слоем грязи и загара, покрытая щипящими, воспалёнными ожогами.

Мужчина, купивший нас, гордо стоял впереди, расхваливая «товар высшего качества» — молодых и красивых рабынь. Его голос звенел фальшиво и громко.

— Выпрямись, — настойчиво прошептала Дивьера, не поворачивая головы. — Ты должна показать себя. Сейчас не время думать. Просто делай, как я говорю.

Но я не могла. Не сейчас. Я была погружена в себя слишком глубоко, и чтобы выбраться, требовалось время, которого у меня не было.

Мимо, не глядя под ноги, проходили женщины в струящихся светлых платьях. Их причёски, шлейфы дорогих духов и высокомерные взгляды безошибочно выдавали знатных дам. За ними следовала свита из вооружённых мужчин в отполированных доспехах; их мечи, сверкая на солнце, пускали по каменной мостовой слепящие солнечные зайчики, на мгновение цепляя мой взгляд.

Я пыталась не впитывать красоту этого города, не любоваться ею, но для девушки из глухой деревни это было почти невозможно. Высокие каменные арки, украшенные резными цветами и замысловатыми узорами, притягивали взгляд, заставляя разглядывать их украдкой, из-под опущенных ресниц. Каменные дома, узкие извилистые улочки, пёстрые наряды горожан — мне не нужно было знать названия этого места, чтобы понять: нас привезли в большой, богатый город. Мир, в котором мы стали всего лишь товаром.

Внезапно перед нами возникла пара начищенных до блеска золотых туфель. Кожа над ними была бледной, почти фарфоровой, без единой солнечной отметины. Я медленно подняла взгляд.

Длинные ресницы, алая помада и огненно-рыжие волосы, собранные в сложную причёску. Молодая женщина с холодным, оценивающим взглядом рассматривала не меня, а Дивьеру.

— Сколько за эту? — её голос был звонким и бесстрастным. — Мне нравится её взгляд.

Торговец расплылся в улыбке, обнажив ряд неровных жёлтых зубов. Его тёмная кожа блестела от пота, а чёрная борода была скручена в тонкую, ухоженную косу.

— Пять медяков, добрая госпожа, — почти запел он, приближаясь. — Сильная. Руки рабочие, с мозолями, но фигура крепкая. Выносливая. Для тяжёлой работы по дому или в саду — идеальный вариант.

Женщина кивнула, не отводя ледяных глаз от Дивьеры.

— Умеешь готовить, девочка?

Меня скрутило изнутри. Я инстинктивно вцепилась в руку сестры, чувствуя, как мир начинает рушиться.

— Да, госпожа, — ответил голос Дивьеры. Чужой, плоский, лишённый всяких оттенков. Как будто она отреклась от себя в этом слове.

Я смотрела на неё в оцепенении, не в силах пошевелиться.

— Отлично. Беру её, — женщина легким движением кисти подозвала тучного слугу. Тот тут же достал увесистый мешочек, из которого донёсся соблазнительный звон монет.

Пока монеты переходили в грязные лапы торговца, Дивьера незаметно придвинулась ко мне. Её голос звучал едва слышно, почти сливаясь с шумом улицы:

— Делай всё, чтобы выжить. Я найду тебя, обещаю. Не теряй веру в это.

Её пальцы на мгновение сжали мои — крепко, до лёгкой боли. Я закусила губу так сильно, что во рту появился металлический привкус. Хотелось крикнуть, вцепиться в неё, не отпускать… Но между нами уже вставали чужие спины, чужие голоса, чужой мир.

Торговец опустился на корточки рядом с нами и принялся отстёгивать цепь Дивьеры от моего ошейника. Паника, острая и слепая, ударила в виски.

— Госпожа! — вырвалось у меня, и это слово обожгло язык, словно я проглотила уголь. — Купите и меня. Прошу вас. Я буду служить верно, я…

Я потянулась и вцепилась пальцами в дорогой, тонкий подол её платья.

Она резко дёрнула ткань на себя, вырвав её из моих слабых рук. В следующее мгновение тяжёлый сапог торговца со всей силы пнул меня по колену. Боль пронзила сустав белым огнём.

— Кто позволил тебе, негодная тварь, прикасаться к госпоже Аделаиде своими грязными лапами?! — прошипел он, и в его глазах вспыхнула не притворная, а самая настоящая, свирепая злоба.

Но женщина подняла руку, и я, затаив дыхание, уставилась на неё.

— Сколько она стоит? — холодно спросила женщина. — Если у неё хватает наглости на такие вольности, я бы не отказалась преподать ей личный урок.

—Две... Две серебряные монеты, госпожа. Она дорого мне обошлась… — произнёс он тихо, будто опасался, что сама цена теперь оскорбит её, после того как я оставила грязный след на безупречном подоле её платья.

— Боюсь, тебя обманули, — её губы искривились в презрительной усмешке. — Эта бледная тварь не стоит и медяка. Надеюсь, ты успеешь сбыть её, пока она совсем не отдала дух под этим палящим солнцем.

Передав цепь Дивьеры своему вооружённому слуге, она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Дивьера лишь раз обернулась — быстрый, полный боли и обещания взгляд — и растворилась в лабиринте узких улочек этого проклятого города.

Но торговец, сам того не ведая, дал мне надежду. Он назвал имя. Аделаида. Среди всех Аделаид в этом городе она, с её золотыми туфлями и огненными волосами, должна быть известна. Значит, есть шанс. Шанс узнать, где искать. Шанс снова увидеть сестру.

Торговец снова опустился передо мной на корточки и сунул мне в руки жестяную кружку с водой.

— Только не вздумай сдохнуть раньше времени, — прошипел он устало. — Глаза у тебя, конечно, пугающие. Но тело… и эти волосы. Если не продам — оставлю себе. Будешь согревать мои ночи.

Визуалы

Город Альматея

Аэрион Морвейн

Каэль

5. Багровый полумесяц

Солнце клонилось к закату, даря долгожданную прохладу. Лёгкий ветерок высушил пот на моей спине, но не принёс облегчения.

Площадка почти опустела — многих уже выкупили. Моя цена, как я поняла по косым взглядам и покачиванию голов, оказалась для большинства слишком завышенной. Остались только я и Айви, которая, поникнув, пролежала в полудрёме большую часть дня. Многие покупатели и вовсе думали, что она уже мертва.

— Ну что, пташка, — раздался над ухом знакомый голос. Торговец присел на корточки, с аппетитом откусывая кусок мяса. Жир стекал по его рукам, и он с противным чавканьем облизал пальцы. — Похоже, сама судьба хочет, чтобы ты досталась мне. Сперва попользуюсь тобой, а если выживешь — продам как испорченный товар. За треть цены.

Меня скрутило от отвращения. Он был мерзок — иного слова для него не существовало.

— Не переживай, будешь покладистой, и Варан с тобой обойдётся нежно, — он снова причмокнул, и моё горло сжал спазм.

И тут, в свете последних лучей, на площадь вышла фигура в длинном, закрывающем голову плаще. Она двигалась бесшумно, словно волшебная дива из старых легенд, её силуэт был хрупким и утончённым. Я не могла отвести взгляда.

Когда она приблизилась и откинула капюшон, я увидела лицо с выразительными глазами под чёрными, длинными ресницами. Она смотрела прямо на меня.

— Я приметила тебя издалека, девочка, — её голос был тихим и мелодичным. — Ты напомнила мне моего любимого питомца. Отчего же такая… необычная зверушка осталась без хозяина?

— За меня просят слишком много, — опередила я торговца, заставляя свой голос звучать твёрже. — Но я буду стоить каждой монеты. Обещаю вам, госпожа, вы не разочаруетесь.

Я была готова на всё, лишь бы не остаться у торговца. Эта женщина казалась спасением, посланным самими богами.

— Слова — ветер, но в твоих слышится звон драгоценного металла. Я покупаю не тела, а искры — те, что не гаснут даже в цепях. — она слегка склонила голову, и в её взгляде мелькнуло что-то манящее.

Она повернулась к торговцу, и в её осанке внезапно появилась стальная властность.

— Две серебряные монеты. И я забираю эту девчушку и ту, что без сознания. Обеих.

— Три серебряных, — тут же попытался возразить он, но одного властного, ледяного взгляда женщины хватило, чтобы слова застряли у него в горле. Он потупился, суетливо поднимая связку ключей. — Хорошо… госпожа. Ваша цена… справедлива.

Он опустился передо мной, отстёгивая цепь от кольца в земле.

— Повезло тебе, — только и выдавил он сквозь зубы. Непонятно, что он имел в виду — то, что я не осталась с ним, или то, что теперь принадлежу этой женщине.

Затем он грубо ткнул ногой в бок Айви.

— Поднимайся. Поприветствуй свою новую госпожу.

Он откинул с её лица слипшиеся грязные пряди и плеснул на неё водой из кружки.

Айви резко распахнула глаза, судорожно глотая воздух, словно вынырнув из глубины.

— Всё в порядке. Мы уходим отсюда, — тихо сказала я ей, пытаясь придать своему лицу хоть тень обнадёживающей улыбки. Истерики сейчас были ни к чему. Хоть я и не питала к Айви тёплых чувств, такой участи — остаться в лапах Варана — не желала бы никому.

Я тяжело поднялась на ноги, всё ещё скованная ошейником и цепями на руках. Сделав шаг к Айви, я протянула ей руку. Она лишь зло, исподлобья взглянула на меня, отшатнулась и поднялась сама — шатко, еле держась на ногах, но с демонстративной, гордой прямотой в спине.

Пусть так. Главное — чтобы она держалась.

Мы медленно побрели следом за новой хозяйкой. Каждый босой шаг по неровной каменной мостовой впивался в ступни осколками боли.

— Я не потерплю непослушания в своих стенах, — её голос лился впереди, не повышаясь, но пронизывая насквозь. — Меня зовут Лираэль. Мой дом — «Багровый Полумесяц».

Она замедлила шаг, позволяя нам разглядеть её профиль — тонкий, с резкими линиями и дикой красотой.

— «Багровый Полумесяц» известен тем, что… развлекает избранную публику этого города. К нам приходят те, кто пресытился обычными зрелищами и жаждет чего‑то острого. Красоты, танца, изящной жестокости или изысканной боли.

Её голос опускался всё ниже, обволакивая нас с головой.

— В наших подземных ярусах проходят бои — до первой крови или до последнего вздоха, смотря по настроению публики. Ваша задача — ублажать наших гостей. Танцевать так, чтобы у них замирало дыхание. Рассказывать истории, от которых по коже бегут мурашки. Участвовать в играх, где ставка — ваша собственная судьба.

Она обернулась. Взгляд скользнул по нам, словно оценивая каждую трещину в нашей душе.

— И если я того пожелаю… отдавать то, что от вас потребуют. Тело, улыбку, послушание. Всё, что у вас есть, теперь принадлежит «Багровому Полумесяцу». Постарайтесь, чтобы ваше присутствие в нём стало для гостей… незабываемым.

Я оступилась на камне, и боль в ступне на миг перекрыла все остальные мысли. Но это был лишь физический укол. Гораздо страшнее было осознавать, в какую клетку я теперь направлялась. Эта женщина, похожая на богиню из древних свитков, оказалась чудовищем, торгующим человеческими страстями, болью и плотью.

— Госпожа, — тут же отозвалась Айви, её голос прозвучал подобострастно и скользко. — Только вы напрасно взяли эту бесхребетную. Она ни на что не способна, кроме как падать на камни.

Я лишь мягко усмехнулась про себя, заметив, как Лираэль едва заметно дёрнула плечом от её тона.

— Я разве давала тебе разрешение говорить? — холодно бросила она, не замедляя шага. — Я купила тебя из мимолётной жалости, пустая голова. Не воображай о себе слишком много.

Айви только раскрыла рот, но слова застряли в горле. Вместо них она лишь бросила на меня злобный, полный ненависти взгляд. Даже здесь, на самом дне, она находила силы для своих мелких уколов.

Мы шли рядом, почти плечом к плечу, но она всячески старалась держаться на шаг впереди, создавая между нами пустое, натянутое пространство. Я не видела в этом смысла. Разве не разумнее в нашей ситуации держаться вместе? Но с Айви разум никогда не был в приоритете.

6. Необычная внешность

Силма оказалась женщиной суровой и требовательной. Её правило было железным: за любую оплошность — щелчок по затылку, удар плетью по ногам или долгое стояние на коленях на холодном каменном полу. Я жила здесь всего неделю, но уже усвоила свою новую природу. Я была ничем. Пылью, которую можно смести. И если Силма захочет от меня избавиться, ей не составит труда этого сделать.

Единственный шанс заслужить её благосклонность — проявить себя в деле. И странно, но меня не отправили ни чистить каменные полы, ни полоть бесконечные клумбы.

Вместо этого началось… преображение. Нас погружали в горячие ванны с ароматными маслами, оттирали кожу до розового свечения, освобождали тела от лишних волос. На мою необычную внешность смотрели с холодным любопытством, но без комментариев — здесь любая особенность могла стать товаром. Потом начались уроки. Танцы — но не те весёлые и неловкие, какими мы плясали у моря. Это был другой язык. Каждое движение имело цель: скольжение ладони по собственному бедру, изгиб спины, томный взгляд из-под ресниц, прикосновение кончиков пальцев к губам. Они были медленными, тягучими, и после них на коже оставалось ощущение липкой, чуждой грязи.

У меня получалось. Неловкость сменялась странной ловкостью. Госпожа Лираэль иногда останавливалась у дверей зала, наблюдая за всеми, и её взгляд часто задерживался на мне.

Отобранных для этой «высокой» службы, было не слишком много. «Иллари» — называли так нас здесь. Остальные, «низшие», жили в подвальных помещениях. Их участь была иной, о ней говорили шёпотом, а угроза «отправить вниз» висела над каждой из нас.

Наша комната в западном крыле была огромной — целый зал, заставленный двадцатью узкими кроватями. Роскошь «Багрового Полумесяца» здесь угадывалась лишь в дорогих, тяжёлых тканях на окнах и слабом аромате ладана, что всегда висел в воздухе. Мы спали в одном помещении, дышали одним воздухом, но разделяла нас тихая, незримая стена страха и соперничества. Каждая знала: сегодня ты — иллари, а завтра можешь оказаться в темноте, где стирается даже твоё имя.

Сделав последний волнообразный перекат бедрами и плавное движение животом — ровно так, как учила строгая Зулия, — я откинула назад волосы. Теперь они были гладкими и идеальными, как шёлк, и мне нравилось ощущать их тяжесть на спине. Белая, полупрозрачная ткань висела на мне, подчиняясь каждому движению, и я быстро училась этому языку тела.

Когда занятие подошло к концу и остальные девушки неспешно разбрелись по коридорам, Лираэль едва заметным движением руки подозвала меня к себе.

На ней был роскошный бордовый хитон, мягко облегающий фигуру, а тонкая золотая цепь изящно подчёркивала линию талии. Тяжёлые локоны ниспадали на плечи, придавая её облику особую грацию.

— Теперь сходство с моим любимым питомцем просто невозможно отрицать, — мягко усмехнулась она, изучая меня с ног до головы. — Ты притягиваешь взгляд, девочка. Особый.

Я склонила голову, как полагалось.

— Благодарю вас, госпожа. Ваши слова — высшая похвала.

Она положила холодную ладонь мне на плечо и сжала его. Мне всё ещё было до боли любопытно, с каким же питомцем она меня постоянно сравнивает.

— Я не планировала выводить новеньких так скоро, — продолжила она, её голос стал заговорщицким. — Но то, что я вижу… Как я могу скрывать такую находку? Скоро наступит Ночь Пылающих Маков — праздник, когда весь цвет города, все, кто обладает властью и золотом, собираются под моей крышей. И я хочу, чтобы ты танцевала. Обсуждала это с Зулией — она считает, что в тебе есть природный дар притягивать мужские взгляды. Почти магический.

Она говорила то, что, казалось, должно было льстить, но внутри меня лишь сжимался горький, тяжёлый ком. Танцевать перед этими сытыми, жадными лицами, ловить их похотливые взгляды, чувствовать себя украшением на их пиру…

— Я не вижу радости на твоём лице, — её голос внезапно потерял всю теплоту, став плоским и наблюдательным.

Я тут же натянула улыбку, стараясь, чтобы она достигла глаз. Нельзя было показывать отвращение. Это не то, чего она ожидала от меня.

— Простите, госпожа, я просто… волнуюсь. Ответственность велика.

— Ты права, ответственность действительно велика. Это шанс привлечь в «Багровый Полумесяц» внимание самого изысканного круга. Понимаешь, о чём я?

Она заметила тень в моих глазах и тут же смягчила тон, её голос стал почти доверительным.

— Но не тревожься, маленькая иллари. Если ты покажешь себя как надо, то займёшь особое место. Ты станешь Неприкосновенной Музой. Твоё искусство, твоя красота будут предназначены только для созерцания, для возвышенного томления. Твой «цветок» останется нетронутым — это повысит твою ценность и ореол тайны. А когда интерес достигнет пика… мы найдем того, кто предложит самую высокую цену. Но пока что ты будешь неприкосновенной.

Я лишь слабо улыбнулась в ответ. На удивление, мне даже не пришлось прикладывать особых усилий, чтобы оказаться ближе к госпоже. Она сама дарила мне своё внимание чаще, чем другим иллари. На меня, конечно, косились, но трогать не решались — уж слишком явным был интерес Лираэль. Для Айви же я теперь стала врагом номер один. Ирония судьбы была горькой: моя странная, «неправильная» внешность, которая столько лет приносила лишь унижения, теперь стала моим главным козырем. Я превратилась в диковинку, в редкий экспонат, который притягивает взгляд именно своим отличием.

— А теперь ступай, — отпустила меня госпожа лёгким кивком. — Силма обо всём расскажет и подготовит.

Я вышла, сохраняя на лице выражение почтительной робости. В её присутствии я старалась казаться хрупкой, податливой, но внутри выстраивала план. Я сама тянулась к ней, старалась ловить её взгляд, быть на виду. Пока моя кожа была чиста от клейма, а статус — неопределён, мне запрещалось покидать западное крыло. Но я знала — это временно. Если я заслужу её доверие, привилегии последуют. И тогда… тогда я смогу свободнее перемещаться по этому дому-лабиринту, смогу узнавать, задавать вопросы. Может, даже выясню, куда увезли Дивьеру. А быть может, однажды смогу вымолить у Лираэль самый бесценный дар — выкуп сестры. Это была тонкая, почти безумная надежда, но именно она заставляла меня учить каждый соблазнительный жест, каждую фальшивую улыбку. Это была цена за шанс.

7. Питомец госпожи

Мы сидели за длинным столом, а я, по привычке, устроилась в тени колыхающейся занавески, медленно поедая свежие фрукты и пресноватую кашу. Питались мы хорошо — за состоянием иллари следили тщательно. Мы должны были цвести, сиять, быть безупречным украшением.

Мой взгляд сам собой упал на девушку напротив. Её смуглую кожу прикрывало тонкое, голубое платье, сквозь которое отчётливо проступали тёмные ореолы сосков.

— На что пялишься, белянка? — усмехнулась Мирама, выпрямляя спину, чтобы подчеркнуть форму. Я встретилась взглядом с её раскосыми глазами, в которых таился хищный прищур.

— Красивое платье, — уклонилась я от прямого ответа. Вообще-то, я не всматривалась — просто её внушительная грудь сама притягивала внимание.

— Госпожа подарила, — тут же засияла она, поправляя тонкую лямку на плече. — До меня дошли слухи, что ты будешь выступать вместе с нами. Многих это… задевает.

Я отправила ложку каши в рот, тщательно облизав её.

— Ничем не могу помочь. На то воля госпожи, — отстранённо произнесла я.

Из всех девушек Мирама была мне симпатичнее прочих. Она говорила прямо, без подковёрных игр.

— Совет от старшей, — она наклонилась чуть ближе, понизив голос. — Не высовывайся. Если перетянешь на себя слишком много внимания, могут быть проблемы.

Я тихо усмехнулась, откусив кусок сочного манго. Сок побежал по подбородку, и я ловко подхватила его языком.

— Ты думаешь, в моём случае вообще возможно быть незаметной? — в моих глазах играли смешинки. Вся моя жизнь была историей привлечения ненужного внимания. Раньше — негативного. Теперь же оно внезапно стало желанным. Иронично.

Мирама рассмеялась — низко. Я снова облокотилась на руку, и мой взгляд уплыл в сторону двора, где перекатывались крепкие мышцы, раздавался стук тренировочных мечей, а пот стекал по спинам и широким грудям рабов-бойцов.

— Возбуждающий вид, не так ли? — Мирама ткнула меня пальцем в бок. — Можно довести их до кипения, даже не прикасаясь. Стоит мне только встать у той балки, собрать волосы и облокотиться о забор — и вся их мускульная мощь на миг застынет, забыв о мечах.

— Невозможно спокойно есть, когда они там в таком… откровенном виде, — негромко усмехнулась я, чувствуя, как что-то внутри откликается на эту первобытную, грубую силу. — Эти набедренные повязки ровным счётом ничего не скрывают.

Здесь было странное место. Порочные мысли витали в самом воздухе, и незаметно начинали окрашивать и твоё собственное сознание. Это было почти страшно — как легко принимались новые правила, как быстро стыд уступал место холодному, наблюдательному любопытству.

— Эй, ты меня вообще слушаешь? — Мирама помахала рукой перед моим лицом, её браслеты звякнули.

— Ты что-то говорила? — подразнила я её, намеренно возвращая взгляд к своей тарелке. — Осторожней. Госпожа накажет, если ты начнёшь сбивать с толку её ценный рабочий скот. Они ведь должны думать только о мечах и послушании, а не о твоих… выразительных формах.

— А ты думаешь, нас сажают завтракать здесь просто так, для пейзажа? — Мирама усмехнулась, и в её глазах блеснула мудрость, отточенная в этих стенах. — Нам дают эту… пищу для взгляда. Чтобы, когда придётся танцевать для господ, среди которых чаще попадаются сморщенные старички с жадными пальцами, мы могли бы мысленно подменить их кем-нибудь отсюда. Гораздо приятнее извиваться, представляя, что перед тобой вот эта каменная глыба с проступающими венами на руках, а не какой-нибудь урод с дряблой шеей. Но помни главное правило: смотреть можно, представлять — сколько угодно. А вот трогать… — она многозначительно приподняла бровь, — запрещено категорически.

Мои губы вытянулись в немое «о» от удивления.

— Серьёзно? — прошептала я. — Тогда для чего эти занавески?

— Нам смотреть можно. Не им, — Мирама отпила глоток воды, её взгляд стал практичным, почти циничным. — Мы здесь — богини среди рабов. У нас есть свои привилегии. Поэтому пока ты интересна и красива, пока госпожа вкладывается в тебя — ты что-то значишь. Но стоит твоей красоте потускнеть, тебя сотрут со счетов без сожаления.

Даже когда трапеза закончилась и мы покинули прохладную террасу, её слова не покидали меня. В них была суровая правда этого места. Я не могла позволить себе уязвимость. А мой стремительный взлёт, внимание Лираэль — всё это создавало не союзников, а зависть. Новых врагов.

Айви, кстати, тоже осталась среди обучающихся. Как сказала Лираэль, ей нравится её «пылкий характер и готовность к полному подчинению». Я бы назвала это иначе: Айви была готова лизать пыль с туфель госпожи, если это приблизит её к цели. Готова ли я на такое? Совру, если скажу, что нет. Если на кону будет Дивьера… ради неё я, кажется, смогу проглотить и собственную гордость, и отвращение.

Ещё меня беспокоило, как быстро Айви приняли в круг иллари. Они забирали её с собой, показывая закоулки и тайные уголки «Багрового Полумесяца», в то время как я оставалась в одиночестве. Во мне видели соперницу, внезапную фаворитку, и не желали подпускать близко. Мирама была исключением — она парила над этими мелкими интригами, оставаясь открытой со всеми. Её не волновало появление новичков; у неё был свой постоянный покровитель, богатый торговец, который оставлял жену дома, чтобы раствориться в объятиях смуглой красавицы.

Я снова оказалась одна в нашей общей спальне и опустилась на край своей мягкой постели. Высокие окна заливали комнату слепящим светом, который смягчали струящиеся шторы, свисавшие с самого потолка до пола. Место было по-своему прекрасным, если не считать двадцати одинаковых кроватей, выстроенных по периметру комнаты, — это напоминало странный, слишком роскошный приют.

С одной из иллари я так и не пересеклась — двадцать первой. Лотос. Так её называли. Говорили, она живёт в личных покоях и является подлинной звездой «Багрового Полумесяца» — во всяком случае, пока что. На меня делали большие ставки, но Лотос оставалась недосягаемым идеалом. Шёпотом передавали, что её лицо настолько совершенно, что можно утонуть в глубине её сапфировых глаз, а истории, которые она рассказывает, так затягивают, что вечер пролетает незаметно. Именно она, самая достойная, имела личные апартаменты, все привилегии и право выбирать. Главное, как оказалось, — принести госпоже не просто деньги, а славу, престиж, особый статус. Тогда, возможно, и тебе откроют дверь в отдельный мир за этой общей спальней.

8. Уроки ублажения

Я неспешно вошла в комнату. Пол был усеян мягкими подушками, на которых полукругом сидели остальные иллари. Моя щека ещё пылала, и я не стала скрывать красный отпечаток пальцев — пусть видят, плевать.

В центре, перед девушками, стояла женщина с утончённой фигурой и шикарными волосами. В её руках был странный предмет из полированного тёмного дерева — что-то отдалённо напоминающее змею, но с раздутой, неестественной головой и двумя выпуклостями на конце. Неприглядная, откровенная вещь.

— О, кажется, ты и есть Лу́на, — мягко сказала она, поворачиваясь ко мне. Её улыбка была искренней, даже тёплой, что резко контрастировало с атмосферой этого места. — Лираэль рассказывала о новой иллари. Ты действительно… необычна. Не стой на пороге, присаживайся к остальным. Мы как раз перешли к самой сути.

Я опустилась на свободную подушку рядом с Мирамой, чувствуя, как на мне фокусируются десятки любопытных взглядов.

— Почему ты мне не напомнила об этих занятиях? — тихо прошептала я, не поворачивая головы.

— Если бы я сама о них не забыла, — так же тихо отозвалась Мирама, лёгкая улыбка играла на её губах.

Жозелия тем временем подняла деревянную фигурку, и в комнате воцарилась тишина.

— Сначала — лёгкая прелюдия, — её голос стал низким, наставляющим. Она высунула кончик языка и медленно, с преувеличенной выразительностью, обвела им основание фигурки, там, где «голова» переходила в «тело». — Нежно, почти не касаясь. Цель — разбудить интерес, заставить «друга» вашего господина… встрепенуться в ожидании. Он должен почувствовать щекотку возбуждения ещё до вашего прикосновения. Это искусство намёка.

— Продолжайте медленно, — произнесла Жозелия, её движения были непонятными мне. — Не торопитесь поглотить. Пусть он почувствует каждую точку контакта.

Она обхватила фигурку губами, демонстрируя, как мягко опускаться вниз, не забывая о языке.

— Язык — ваше главное оружие! Им можно нарисовать целую историю. Вот так, — она провела кончиком языка вдоль фигурки, — это обещает. А вот так, — сделала лёгкое вращательное движение, — это дразнит. Помните: вы управляете темпом. Ускорение должно приходить волнами, будто вы сами теряете контроль, но никогда не теряйте его на самом деле.

Она отвела фигурку от губ, оставив её влажной и блестящей.

— И когда вы чувствуете, что напряжение достигло предела… замедлитесь. Заставьте его молить. Покажите какую власть имеете над ним. А потом… — она вновь обхватила фигурку губами, на этот раз глубже, демонстрируя уверенное, но плавное погружение, — дайте то, что он хочет. Но на ваших условиях. Запомните: в этом доме вы продаёте не тело. Вы продаёте мечту. И самая дорогая мечта — та, которую невозможно полностью осуществить, но можно бесконечно желать.

— Но как можно взять это в рот? — тут же вырвалось у Айви, её лицо исказило отвращение. — Отвратительно.

Тут же в моей голове пазл сложился. Эта деревянная фигурка… это мужской орган. И она учила нас, как правильно… Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки, и с моих губ сорвался короткий, нервный смешок. Глупая Айви тут же бросила на меня взгляд, полный ярости, приняв этот звук на свой счёт.

— Девочка, — голос Жозелии оставался бархатным. — Если ты хочешь заслужить не просто место у стены, а право на выборочную близость — право самой решать, кого осчастливить своим вниманием, а кого оставить в фантазиях, — то тебе придётся научиться задвигать отвращение на второй план. То, что для них — низменная потребность, для тебя станет инструментом власти. Ты не берёшь в рот «это». Ты принимаешь в себя их слабость, их похоть, их самомнение — и переплавляешь это в свою силу, в своё влияние. Сделав его счастливым, ты делаешь его зависимым. А зависимый мужчина — это мужчина, который будет платить, чтобы снова заиметь твоë внимание. Он будет возвращаться, обогащая тебя, а в конечном счёте — и этот дом. И тогда, возможно, однажды ты получишь право не делать этого вовсе. Но путь к такой свободе лежит через умение делать это безупречно.

— К чему нам эта деревяшка? — вдруг рассмеялась Мирама, её голос был полон игривого вызова. — На этом сухом стручке ничего не понятно! Вот бы увидеть живую натуру.

Жозелия мягко опустилась на подушки и отставила ужасную фигурку в сторону. Я старалась не смотреть на неё — она казалась мне чем-то грязным. Неужели у мужчин действительно такое… Фу.

— Если Лираэль даст добро, — загадочно улыбнулась Жозелия, и в её глазах вспыхнул огонёк, — на одного из воинов господина Дирана… на самого привлекательного… я могла бы продемонстрировать это на нём. Он мог бы стать нашим… живым учебным пособием. Так кто вам больше всего нравится?

В комнате повисло возбуждённое молчание, а затем её заполнил сдержанный, полный оживления шёпот. Девушки переглядывались, на щеках некоторых появился лёгкий румянец. Для меня же вся эта ситуация оставалась дикой и отталкивающей. Превращать такое… такое деяние в публичный урок, прикрываясь «учебными целями»… Это казалось высшей степенью разврата.

— Пусть это будет Арон! — воскликнула рыжеволосая иллари с другого конца круга.

— Нет! Каэль! — тут же парировала другая, её глаза загорелись. — Ты видела его тело? Глаз не отвести!

— Да, Каэль… определённо хорош, — тут же вмешалась Мирама, медленно облизнув губы.

Я невольно поморщилась от всей этой откровенности. И в этот момент взгляд Жозелии остановился на мне.

— Лу́на, — её голос был лёгким, вопросительным. — Ты уже успела как следует рассмотреть воинов «Багрового Полумесяца»?

— Нет, возможности не представилось, госпожа, — ответила я быстро, почти машинально, желая только одного — уйти из-под прицела её внимания.

— Называй меня учителем, — она мягко рассмеялась. — Я не ваша хозяйка. Думаю, такая возможность у тебя появится. Ведь совсем скоро — Ночь Пылающих Маков. А господин Динар, как я слышала, планирует выставить на показательные бои лучших из лучших. Уже не терпится посмотреть.

Я лишь кивнула, опустив глаза. Мысли о боях, о крови, о этих грубых, потных телах, которые будут биться на потеху пьяной публике, вызывали во мне не возбуждение, а горькую тошноту. Всё в этом месте, даже красота и сила, было поставлено на службу чужому удовольствию. И мы, и они — всего лишь развлечение.

9. Воины

Я семенила следом за Мирамой, стараясь удержать равновесие. Тяжёлый глиняный кувшин с водой оттягивал мои руки, и мышцы ныли от непривычной нагрузки, но я упрямо держалась рядом со своей новой, пока что единственной союзницей.

Прямой, широкий коридор был залит тёплым светом уходящего солнца. Оранжевые лучи играли на белоснежных колоннах, отбрасывая длинные тени. Впереди колыхались тяжёлые, узорчатые шторы — последняя преграда, скрывающая от глаз двор. Тот самый, который наполняли мускулистые воины, не особо меня интересовавшие… ну, может, чуть-чуть.

Мирама заставила меня надеть платье поплотнее, из грубой ткани, скрывающей плечи и грудь. «Господин Диран может быть строг к таким вольностям, — пояснила она. — Мы не должны привлекать внимание. Просто поставим воду и уйдём».

Ещё до того, как вышли за пределы дома, до моих ушей донеслись резкие выкрики, тяжёлое дыхание и сухой стук тренировочных мечей. Что-то внутри меня ёкнуло, сжалось в холодный комок.

— Готова погрузиться в мир тестостерона и пота? — с усмешкой спросила Мирама.

Я лишь кивнула, крепче сжимая ручки кувшина.

И как только мы спустились по широким каменным ступеням, картина открылась во всей своей грубой, неприкрытой силе. Западный двор «Багрового Полумесяца» был огромным, вытоптанным полем без единой травинки. Мужчины — их было не меньше тридцати — сражались в парах, их тела блестели от пота в косых лучах заката. Я быстро, почти испуганно отвела взгляд, уставившись себе под ноги. Последнее, что мне было нужно, — это споткнуться и разбить кувшин!

— Мы с дарами! — звонко, почти игриво объявила Мирама, ступив на утрамбованную землю.

Я украдкой окинула взглядом пространство. Позади, вдоль высокой каменной стены, виднелись низкие, с решётками вместо окон, постройки — жилье воинов, должно быть. И крошечная, но крепкая дверь в самой стене.

Я проходила мимо воинов, и их уверенные движения, секунду назад, вдруг стали неестественно медленными, прерывистыми. Наконец поставив свой кувшин в тень под низким навесом, я медленно обернулась.

На меня смотрели. Практически все. «Вот чёрт...»

Пока Мирама о чём-то оживлённо беседовала с их наставником — суровым мужчиной со шрамом через бровь, — я так и осталась стоять под навесом, беспомощно сцепив руки перед собой.

Один из воинов, казавшийся моложе других, с тёмными кудрями, прилипшими ко лбу от пота, помахал мне рукой. Его улыбка была открытой, почти мальчишеской, а тело, хоть и мускулистое, не было таким мощным, как у остальных. Он не выглядел опасным. Я невольно мягко улыбнулась в ответ.

— Эй, Доэн! Быстро к стене! — рявкнул наставник, не оборачиваясь, будто у него на затылке были глаза.

Доэн лишь шире ухмыльнулся и, проходя мимо меня так близко, что я почувствовала исходящий от него мужской запах, тихо бросил:

— Ни о чём не жалею. Даже один твой взгляд стоит всех наказаний в мире.

Он подмигнул, и мои щеки вспыхнули так быстро и жарко, будто меня ошпарили. По двору прокатился сдержанный, понимающий смех. Я почувствовала себя полной дурой, над которой просто потешаются.

Но один из них не смеялся. Он… изучал меня. Да, именно так я бы назвала этот пристальный, внимательный взгляд. Я не отвела глаз — напротив, уставилась на него с таким же упрямым выражением.

У него была тёмная кожа и невероятно выразительная мускулатура. Острые скулы, прямой, волевой нос. А глаза — добрые, без тени насмешки. И всё же вся его фигура излучала опасность. В руках он держал не привычный меч и щит, как другие, а два меча.

Он явно не был обычным воином.

Когда наставник вновь окликнул их и тренировка возобновилась, я не могла оторвать взгляда от его движений. Как ловко он парировал удары противника! Каждое движение было наполненное силой и грацией. В его руках два меча превращались в смертоносный танец, в котором не было ни единой лишней детали.

— О, девочка, — протянула Мирама, подойдя сзади и проследив за моим взглядом. Её голос звучал с одобрительным пониманием. — Вставай в очередь. Этот парень — лакомый кусочек.

Я фыркнула, стараясь придать голосу равнодушие, и резко отвернулась, направляясь обратно к дому. Мои щёки всё ещё горели, но теперь не только от смущения, но и от досады — на себя, на эту ситуацию, на то, что меня так легко прочитать.

— Что, даже его имени не спросишь? — не отставала Мирама, поднимаясь за мной по ступеням, и в её тоне слышалось весёлое подначивание.

— Не интересно, — отмахнулась я, приподнимая подол платья, чтобы не споткнуться, и ускорила шаг.

— Его зовут Каэль, — догнала она меня своим голосом.

Я не обернулась, но в моём шаге появилась лишняя твёрдость. Каэль. Теперь у этого взгляда было имя. И, как ни странно, это делало его менее абстрактным и… чуть более опасным. Имена обладали силой привязывать внимание. А моё внимание сейчас должно было быть занято другим. Гораздо более важным.

— О чём говорила с их наставником? — сменила я тему, пытаясь звучать просто любопытствующей.

Она поравнялась со мной, и мы вошли обратно в прохладную полутьму дома, уже рука об руку.

— Да так… ни о чём, — её ответ прозвучал слишком быстро, и лёгкий румянец, выступивший на скулах, выдавал её с головой.

— Мирама, — я остановилась, развернулась к ней и позволила себе хитрую, дразнящую улыбку. — Ты… и наставник?

— Тише ты! — она дёрнула меня за рукав, с силой увлекая за собой в небольшое подсобное помещение, заставленное полками с мешками и кувшинами с водой. — Между нами ничего нет! Хоть он, конечно… и в моём вкусе. Но ты сама понимаешь. Отношения между рабами — строжайшее табу. И пересекаться нам позволяют только с разрешения госпожи, да и то господин Динар этого не одобряет. Был… один случай. Очень давно.

— Что за случай? — тут же спросила я, чувствуя, как по коже пробежали мурашки.

Мирама сделала шаг назад и бесшумно прикрыла дверь, но прежде осторожно выглянула в коридор, проверяя, нет ли поблизости чужих ушей. В тесной комнатке, пропитанной запахом пряностей, воздух стал почти удушающим.

10. Золотая «одежда»

Весь «Багровый Полумесяц» бурлил, как перегретый котёл. Танцы прекратились — нам дали время набраться сил, ведь уже вечером нас ждала настоящая работа. И, возможно, уже сегодня ночью мне предстояло заслужить клеймо госпожи — тот самый полумесяц на предплечье. Мысль об этом заставляла сжиматься желудок. Я не хотела этого — быть помеченной, как скот. Но если я хочу свободно передвигаться, изучать дом, искать зацепки… придётся смириться.

Слуги сновали повсюду. Всё утро мы провели в купальне, где служанки вымывали нам волосы до скрипа и наносили на них масла, превращая их в тяжёлый, блестящий шёлк.

Я нервничала. Не знала, как смогу двигаться под десятками голодных, оценивающих взглядов. Но пока меня грела одна мысль: мне не придётся делать ничего «грязного». Никто ко мне не притронется — я буду «Неприкосновенной Музой». Эта хрупкая надежда держала меня на плаву.

Я обдумывала варианты. Совет Мирамы о покровителе крутился в голове, но я мысленно переиначила его: если найдётся богач, готовый выкупить не меня, а Дивьеру, дать ей свободу… я готова буду служить ему. Сестра была важнее. Всё остальное — детали.

Мирама сидела рядом на низком табурете, в то время как мне на лицо наносили что-то холодное и пахучее.

— Я хочу подкрасить ваши ресницы, — тихо сказала рабыня, одна из тех забитых, безвольных девушек из «низов», участью которых нас так часто пугали. — Они слишком светлые, взгляд теряется.

Я просто кивнула. Я ничего не понимала в этих приготовлениях. Если она так считает, значит, так надо.

Последним штрихом стала золотая краска в маленькой фаянсовой чаше. Служанка нанесла несколько изящных линий у моих висков и на скулах, а затем без выражения в голосе сказала:

— Раздевайтесь.

Я вопросительно посмотрела на Мираму. Та лишь глупо ухмыльнулась, и в тот же миг служанка, будто наказав её за эту усмешку, случайно ткнула ей в глаз палочкой с чёрной мазью. Мирама шикнула от боли.

— Зачем раздеваться и мазать тело? — спросила я, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — Нам же выдадут платья?

В ответ в небольшой, заставленной зеркалами комнате грянул взрыв смеха. Остальные иллари, которым всё ещё украшали лица, смотрели на меня с откровенным глумливым весельем.

— Лу́на, ты такая несмышлёная, — сквозь смех проговорила одна из них, вытирая слёзы. — Мы танцуем абсолютно обнажёнными. Золотая краска — это и есть наше «платье». Она скрывает… ну, самые интимные места.

Мой рот беззвучно открылся. Надежда, что я смогу остаться хоть в чём-то, хоть в тонкой ткани, рухнула с оглушительным треском.

Кисть скользила по коже, вызывая мурашки. От прохлады краски и от стыда мои соски затвердели, и я, сгорая от стыда, отвела взгляд в сторону.

— Идеально розовые, — с лёгкой, почти завистливой ноткой протянула рыжеволосая иллари, чьё имя я так и не запомнила. — даже завидно.

Они пялились. И это было лишь предвкушением того, что ждало меня вечером. Ведь самое унизительное было впереди. Кисть остановилась, и рабыня подняла на меня свой пустой, уставший взгляд.

— Расширьте ноги.

Я покраснела так, что, казалось, краснота выступит сквозь золотую краску. Мышцы ног свело от напряжения, но я подчинилась, раздвинув ноги. Она склонилась ниже, её дыхание коснулось кожи, и холодная кисть двинулась дальше — по гладкой, обработанной коже, касаясь самого сокровенного. Каждое прикосновение было безликим. Затем она обошла меня сзади, и унижение стало полным. Я стояла, сжав кулаки, глядя в одну точку на стене, стараясь отключиться, уйти мыслями далеко-далеко. К морю. К Дивьере. Туда, где я ещё не была.

В самый неподходящий момент дверь отворилась, и в комнату вошла Лираэль. Я замерла в нелепой, откровенной позе, служанка всё ещё наносила краску у меня за спиной. Госпожа обвела взглядом комнату.

— Сегодня очень важный день, мои милые иллари, — её голос, чистый и звонкий, заполнил пространство. — Я хочу, чтобы вы выложились по полной. Наш дом посетят гости из соседнего города — люди с тяжёлыми кошельками и изысканными, уставшими вкусами. Ваша задача — заставить их забыть об усталости и захотеть платить. Платить много. Ария!

Рыжеволосая иллари вздрогнула, услышав своё имя.

— В прошлый раз ты проявила себя… не на высоте. Сегодня твоя роль иная. Ты будешь разливать вино за столом у одного особого господина. Говорят, он очень богат. Я хочу, чтобы к концу вечера он не просто опустошил свой кошелёк, а выложил из него сумму за ночь с тобой. Сделай так, чтобы ему казалось, что это была его идея. Понимаешь?

Ария кивнула, её лицо стало сосредоточенным.

— Мирама, — Лираэль перевела на неё взгляд и тепло улыбнулась. — Ты, как всегда, бесподобна. Сегодня ты будешь танцевать рядом с Лу́ной. Я вижу, вы нашли общий язык. Ты отвечаешь за неё. Её первый выход — он должен быть безупречным. Я выбрала вас обеих не просто так. Ваша контрастность — твоя страсть и её… ледяная загадка — должна сводить с ума. Работайте в унисон. Покажите им красоту, которой они никогда не видели.

— Да, госпожа, — хором ответили мы с Мирамой. Я бы склонилась в поклоне, если бы не находилась в столь обнажённом и уязвимом положении.

— Айви, — продолжила Лираэль. — Ты будешь помогать Арии. Не мешайся под ногами и, о боги, не вздумай лебезить перед гостями. Сегодня ты наравне с низшими рабынями. Докажи, что хоть чего-то стоишь и я не зря потратила на тебя монеты.

Айви покраснела до корней волос, но молча, с дрожью в подбородке, склонила голову.

Лираэль прошлась взглядом по остальным иллари, раздавая указания, оценивая, внося последние коррективы.

Тем временем со мной завершили работу: последняя капля золотой краски легла на кожу. Я медленно обернулась к зеркалу, чтобы оценить труд рабыни… и замерла.

«Это не я».

Мои глаза — бледные, невыразительные — теперь горели невероятной глубиной. Чёрные ресницы, словно удлинённые искусной рукой, оттеняли их, придавая взгляду загадочность. Пухлые губы, окрашенные в нежный персиковый оттенок, казались ещё сочнее. Бледная кожа приобрела здоровый, тёплый тон, а алые глаза… они заиграли новыми гранями.

11. Выход

Тягучая, сладковатая музыка уже витала в воздухе, просачиваясь сквозь тяжёлую ткань занавеса. Наш выход был на носу. Судя по учащённому дыханию и тихим шёпотам вокруг, я была не единственной, кто нервничал.

Мирама поймала мою ладонь, и её прикосновение было успокаивающим.

— Мне тоже было страшно в первый раз, — прошептала она, поправляя золотой венок из искусных цветов на моей голове. — Но сегодня ты должна произвести впечатление. И это впечатление должно быть совершенным. Просто представь, что никого нет. Отдайся музыке. Она выведет тебя.

Я лишь кивнула, чувствуя, как комок в горле становится меньше.

— Поприветствуйте, Ночная Калла! — с другого конца занавеса донёсся громкий, чёткий голос Силмы.

Моё сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышат все.

— О, это мой выход, — улыбнулась Мирама. — Запомни, когда позовут тебя, просто красиво пройди и встань рядом со мной. Но не слишком близко. Удачи.

Она отпустила мою руку и, с плавным движением бёдер, откинула занавес. На миг мелькнул ослепительный свет. Потом ткань сомкнулась, и я осталась в полумраке, слушая, как зал взрывается гомоном голосов.

Я стояла чуть в стороне от общей группы, на островке тишины, который образовался вокруг меня после стычки с Руфией. От меня отгородились. Я стала изгоем среди иллари, и только Мирама, была по-прежнему добра ко мне. Я ловила себя на мысли, что хотела бы уйти вместе, когда наконец найду Дивьеру и вырвусь отсюда. Но, кажется, её всё устраивало. Ей нравилось сиять под взглядами, нравилась эта игра, даже вино по вечерам в минуты благосклонности госпожи Лираэль было для неё не унижением, а привилегией.

— Стрелиция! — прокричала Силма.

Следующей вызвали Арию. Она прошла мимо меня, её рыжие волосы горели в свете факелов, и, поравнявшись со мной, звонко щёлкнула языком, почти вплотную к моему уху.

— Такая милая, беззащитная пташка, — прошипела она с притворной жалостью. — Жаль, что здесь таких быстро съедают.

Это что, теперь коллективное унижение? Я не дрогнула. Вместо этого я медленно повернула к ней голову, и на моих губах расцвела такая же сладкая, ядовитая улыбка, какой она только что наградила меня.

— Заботься лучше о своих перьях, пока они ещё на тебе, — прошептала я так тихо, что это было слышно только ей.

Одна за другой иллари выходили навстречу свету, принимая свои цветочные имена. Даже Айви вызвали, наградив прозвищем «Цветущая Лилия». Звучало мило и невинно, но я-то знала, какое клеймо приготовили для меня. Я буду единственной змеёй в этом царстве цветов. Быть может, это и к лучшему — выделит, запомнится.

— И последняя, новая диковинка дома «Багрового Полумесяца» — «Белая Змея»! — прокричала Силма, и я была готова поклясться, в её голосе слышалось откровенное, злорадное ехидство.

Осторожно оттянув занавеску, я шагнула в свет. От открывшегося зрелища внутри что‑то перевернулось и застыло.

Яркий свет люстры заливал пространство. Ровные светлые стены украшали изящные росписи с образами божественных дев под величественными арками. Всё самое тёмное и сокровенное, видимо, происходило именно здесь, в недрах этого позолоченного ада, на нижних этажах.

Я медленно зашагала по узкой мраморной дорожке, инкрустированной золотыми прожилками. По обеим её сторонам тянулись длинные, светящиеся бирюзой бассейны. Гости ещё не сидели за столами — они стояли плотным полукругом у самой кромки воды, и их жадные взгляды впивались в меня. Я была новинкой. Диковинкой. И вызывала интерес.

И как бы ни хотелось скрыться, прикрыться, сжаться — я этого не сделала. Нет. Я расправила плечи, выпрямила спину до предела и пошла. Одна рука лежала на бедре, подчёркивая линию талии, другая свободно свисала. На лицо я наложила лёгкую, почти насмешливую улыбку — ту самую, которой отвечала на издёвки.

Зал был полон. Мужчины в богатых, но не стесняющих движений одеждах, женщины в лёгких, открытых платьях — все они смеялись, пили, ждали зрелища. Я старалась смотреть прямо перед собой, не вертя головой как деревенская дурочка, хотя именно ею и была.

Пока я осторожно спускалась по невысоким ступеням, глазами ища в толпе Мираму, до меня донёсся чей-то язвительный голос:

— Лираэль совсем сошла с ума, — неприятно рассмеялась девушка с высокой, сложной причёской, в белоснежной, струящейся до пола накидке, которая скрывала всё, кроме голых плеч и глубокого выреза груди. — Она же похожа на лысую крысу. Какая уж тут змея.

А публике я, судя по всему, не особо пришлась по душе. На их лицах застыло не восхищение, а скорее шок, смешанный с брезгливым любопытством. Мои глаза — эти красноватые радужки — всегда пугали простолюдинов, что уж говорить об изнеженной знати. Шёпот стал громче, я ловила обрывки: «альбинос…», «смотреть страшно…», «что Лираэль себе позволяет…».

Наконец я заметила Мираму. Она замерла в изящной позе между двумя гигантскими статуями обнажённых женщин. Статуи были настолько реалистичными, с проработанными мышцами, тенями в складках кожи и даже мелкими трещинками у суставов, что на мгновение мне показалось — это замершие, покрытые краской живые девушки. Меня передёрнуло от жути.

Я встала через одну статую от Мирамы, выбрав позу, которую подсмотрела когда-то на фреске в нашей старой церкви — позу богини плодородия. Одну руку вытянула над головой, изящно согнув в локте, ладонь раскрыла, словно принимая благословение небес. Другую руку протянула в сторону зала, но не приглашающе — а скорее отстранённо, будто даря видение, которого они недостойны. Глаза же устремила вверх, к сводчатому потолку, где клубился дым от благовоний. Так я не видела их лиц, их насмешек. Я была статуей среди статуй — холодной, идеальной и недоступной для их осуждений.

Когда передо мной остановилась пара мужчин, я внутренне сжалась. Не глядя на них прямо, лишь краем глаза я замечала их силуэты и ощущала на коже изучающий взгляд. Мысленно я была далеко отсюда. В ушах звучала не музыка, а слова сестры: «Выживи. Любой ценой. Забудь о гордости и стыде. Делай всё, что прикажут».

12. Златовласый

Я накинула платье и плавно двинулась к столику, где уже ожидал меня господин Лев — так я про себя в шутку его называла. Не худший вариант: молод, хорош собой.

Он сидел спиной ко мне, лицом к арене. На нём — красная накидка с вышитым золотистым драконом: видимо, герб его дома. Я в этих знаках мало что понимала. Плечи у него были широкие, фигура — крепкая: то ли от природы такой, то ли тренируется. Сразу и не поймешь.

На арене тем временем разворачивалось нечто вроде ритуала: двое воинов медленно описывали круги ногами, едва слышно шептали какие-то молитвы. Зрелище захватило мгновенно — я на миг забыла о своём господине на этот вечер.

Вокруг располагалось не меньше двух десятков столиков. Один стоял у огромной доски, где были выведены цифры и имена. За ним хлопотал мужчина в очках и странной повязке: принимал деньги, что‑то записывал пером на бумаге.

— Мне казалось, я купил тебя, чтобы ты проявляла особое внимание ко мне, — раздался грубоватый голос, и реальность тут же вернула меня на место.

Я опустила взгляд и столкнулась с его глазами. Серыми. Холодными, проницательными. Оу...

— Простите, господин. Хотите вина? — поспешно схватила я кувшин, и тут что-то пошло не так. Возможно, дрожь в руках, возможно, неловкий шаг. Я стояла слишком близко, и когда наклонила сосуд, струя красного вина выплеснулась мимо бокала, прямо на дорогие брюки.

Он сжал челюсти. Гнева в его глазах не было — скорее, раздражённое разочарование. Все его мечты о грациозной диве, видимо, развеялись в один миг.

— Простите, я не хотела. Я всё исправлю, — залепетала я и, не думая, опустилась на колени, прижимая к мокрому пятну столовую салфетку. И только когда ткань коснулась его бедра, вплотную к паху, до меня дошло. Я замерла. Щёки вспыхнули огнём.

— Простите, — я отдернула руку, как от раскалённого железа. Но было поздно. Под тонкой тканью его брюк что-то явственно изменилось, напряглось, выдав иной, более интимный интерес. О, боги… Кажется, я только что совершила ошибку, которую не исправить извинениями.

— Вас здесь учат только извиняться и… провоцировать? — он словно нарочно издевался надо мной, и это явно доставляло ему удовольствие.

Я вспыхнула — не как факел, а скорее как лист бумаги: быстро, ярко — и тут же остыла. Я натянула на лицо сладкую, почти расслабленную улыбку.

— Я не хотела портить ваши брюки, давайте просто… забудем об этом. Я готова загладить свою вину, — проговорила я самым нежным, певучим голосом, какой только могла изобразить.

Он лишь тихо хмыкнул. Впечатление было безвозвратно испорчено, и он явно насмехался надо мной.

— Боюсь, так просто не забыть, — он откинулся на спинку стула, и его глаза стали прищурены, игривыми. — Твои тонкие руки на моём члене...

Мне захотелось скорчить гримасу, передразнить его наглость. Но вместо этого я лишь плавно наклонила кувшин, наполняя его бокал до краёв, и выпрямилась, принимая отстранённую, почти ледяную позу.

— Как вам будет угодно, господин, — ответила я ровным, лишённым эмоций голосом. Если он ждал продолжения игры, испуганных взглядов или новых извинений — он не дождётся. Я совершила ошибку, признала её. Теперь он мог либо наслаждаться своей мнимой победой, либо… попросить о чём-то другом. Но унижаться дальше я не собиралась.

— Хотя… мне нравится твоё предложение насчёт заглаживания вины, — он усмехнулся, и его ладонь, широкая и сильная, обхватила моё запястье. Его пальцы могли бы переломить мою руку, даже не напрягаясь.

Он потянул мою руку на себя, и я, потеряв равновесие, опустилась к нему на колени. Твёрдое, отчётливое напряжение подо мной заставило кровь прилить к лицу. Я вся застыла, скованная неловкостью и стыдом. Быстро оглянулась: все вокруг были поглощены зрелищем на арене — первый бой начался. Другие немногочисленные иллари стояли у столиков своих господ, внимательные, но соблюдающие дистанцию. Никто не сидел у кого-то на коленях. Я чувствовала себя выставленной напоказ, ещё более обнажённой, чем во время танца.

— Тебе удобно? — спросил он, его голос был низким, звучал прямо у моего уха. Я промолчала, стараясь дышать ровно. — Можешь поерзать, найти более… комфортное положение.

— Разве иллари должны быть такими молчаливыми? — снова напирал он.

«Вот же пристал!» — мысленно вспыхнула я, но внешне лишь чуть приподняла подбородок.

— Мне неловко, — ответила ровно. Пусть не думает, что мне это нравится.

— Не знал, что шлюхи умеют смущаться, — бросил он с холодной усмешкой.

Его слова обожгли. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Я знала, кто я. Знала, что мне предстоит в будущем. Но слышать это вслух… было невыносимо.

Внутри всё сжалось, но я заставила себя сохранить лицо. Ни слова. Ни вздоха. Ни намёка на боль. Я лишь опустила глаза, решив проглотить это, как глотала всё остальное.

Да, внутри я кипела — снова. Хотелось высказать… но что? «Я не знала мужской ласки ранее, ко мне никто не прикасался». Разве это имеет значение, если любой, выложив кучу монет, исправит это, совершенно не спрашивая моего согласия?

От злости в носу защипало. Я шумно втянула воздух — с пронзительным хлипом, который разорвал тишину между нами.

Он замер. Даже дышать перестал.

— Тебя здесь съедят с потрохами, если будешь показывать свои слабости. Прекрати это, — резко бросил он, — Сейчас же.

Я молчала. «К чёрту, пусть говорит что хочет. Я не должна реагировать». Но обида жгла изнутри, разъедала, как кислота.

Его широкая ладонь легла мне на бедро — не хватающе, а почти… успокаивающе. Он провёл ею сверху вниз, один раз, медленно, и тепло от этого прикосновения разлилось по коже, странным образом смешиваясь с холодом внутри.

— Как ты попала сюда? Я жажду историй, милая, — прошептал он прямо в ухо, но я всё ещё была скована от его грубых слов.

Я уставилась вперёд, на арену, где два воина обменивались ударами — лязг стали, шарканье ног по песку, тяжёлое дыхание. Их тела блестели от пота.

13. Опасная игра

Он подвинул ко мне второй бокал и налил в него тёмно-рубинового вина до краёв.

— Я хочу, чтобы ты выпила со мной, — протянул он бокал. — Страшно любопытно, что ещё способен выдать этот язвительный ротик после пары глотков.

Я никогда не пила алкоголь. Знала, что от него кружится голова и мутит — так говорила Виэла, женщина из моей деревни, про своего вечно пьяного мужа. Я неуверенно взяла тяжёлый бокал из тёмного металла, украшенный резьбой и мелкими камнями, и сделала маленький осторожный глоток.

— Нет-нет, не стесняйся, угощайся, — он настойчиво нажал на дно бокала, не давая мне его опустить. Я сделала ещё один глоток, уже больший. Кисло-терпкая жидкость обожгла горло, и меня передёрнуло. Отвратительно. Я чуть не скривилась, едва сдержав желание выплюнуть эту гадость и протереть язык. Но вино уже опустилось в желудок, разливаясь там тёплой, тяжёлой волной.

— А теперь, — сказал он, отпив из своего бокала и поставив его со стуком, — я хочу немного развлечься. Посмотри на эту жалкую арену и скажи, кто из воинов одержит победу в этом поединке. Мы заключим пари. За каждую твою угаданную победу я плачу. Серебром. А за каждый проигрыш… ты отвечаешь на мой вопрос. Любой. Честно. Согласна?

Я обернулась и встретилась с его взглядом. Он опустил глаза на мои губы, где ещё блестели капельки вина. Я машинально провела по ним кончиком языка, и он тяжело сглотнул, прежде чем отвести взгляд.

— В чём выгода для вас, господин? — спросила я, и мой голос прозвучал чуть тягучее, чуть медленнее, чем обычно. Неужели вино уже начало своё дело?

— Скажем так… ты слишком напряжена, — он откинулся на спинку стула, и уголок его рта дрогнул. — Такая игра задаст темп вечеру. А говорить правду… думаю, для тебя это не самая высокая цена, верно?

В его тоне была та же насмешка, но теперь в ней чувствовался вызов, почти азарт.

— Я согласна, — ответила я и, прежде чем взглянуть на арену, снова поднесла бокал к губам и сделала глоток, больший прежнего. Тёплая, расслабляющая волна покатилась по жилам. И я уловила лёгкую, почти неслышную вибрацию — он тихо усмехнулся. Этот нахал получал от этого явное удовольствие.

На арене сошлась новая пара. Оба — груды перекачанных мышц, шрамов и решимости. На вид — равные. Но один двигался чуть легче, его шаги были точнее, он уворачивался от ударов с кошачьей пластикой. Другой же держал тяжёлый щит слишком низко, открывая верхнюю часть тела. Уверенность? Или глупая, роковая оплошность?

— Тот, что слева, — сказала я, не раздумывая долго. — Он одержит победу. Ловкость и хитрость сильнее грубой силы.

— Хороший выбор, — одобрительно протянул блондин с лёгким удовлетворением. — Посмотрим, оправдает ли твоя змеиная проницательность ожидания.

Я тихо хмыкнула про себя. «Змеиная проницательность»… Прозвище, кажется, уже начинает ко мне прилипать.

На арене всё решилось за несколько взрывных секунд. Воин слева, на которого я поставила, не стал ломиться в лоб. Он сделал обманный выпад, вынудив противника резко присесть за щитом, а затем — стремительный кувырок в сторону. Песок взметнулся облаком. Он оказался у него за спиной в тот миг, когда тот, отягощённый инерцией, только начал разворачиваться.

Щит был бесполезен. Острое лезвие меча блеснуло в свете факелов. Не смертельный удар — но достаточно сильный. Оно скользнуло по ребрам, рассекая кожу и мышцы, оставив на боку противника алую, брызнувшую полосу. Тот захрипел от боли и неожиданности, его ноги подкосились, и он грохнулся на песок, подняв новое облако пыли. Победитель был над ним в мгновение ока, поставив остриё своего меча под угол челюсти. Соперник замер, затем швырнул свой меч в сторону и ударил ладонью по песку — знак сдачи.

Толпа взревела — одни в восторге, другие в ярости от проигранных ставок.

— Неплохо, — произнёс блондин, и в его голосе слышалось искреннее одобрение. — Весьма неплохо для первого раза. Ты одержала победу.

Серебряная монета упала на дерево стола передо мной с глухим стуком. Большие деньги за одну удачную догадку. Но я не могла просто взять их — рабыни не владеют ничем. Любая монета принадлежала госпоже.

— Пожалуйста… бросьте её в мой бокал, — тихо попросила я, указывая на свой почти полный бокал вина.

Если моя просьба его удивила, он не подал вида. Ловким движением пальцев он поднял монету и опустил её в тёмную жидкость. Она медленно пошла ко дну с мягким плюхом.

Следующую ставку я проиграла. Выбрала опытного, видавшего виды воина против юнца. Но молодость и ярость оказались сильнее опыта. Кудрявый парень, задыхаясь, поднял окровавленный меч под рёв толпы.

— Что ж, теперь моя очередь, — голос блондина прозвучал прямо у моего уха. Он положил руки на стол по обе стороны от меня, и я оказалась в ловушке между его рук. — Мой вопрос будет прост. Твоё самое сокровенное желание. Назови его.

Стоит ли говорить правду? Искренность могла навредить мне. Но что-то подсказывало, что ложь он почует мгновенно.

— Я хочу найти свою сестру, — выдохнула я, удерживая взгляд на его руках.

— Она пропала? — спросил он тут же с интересом.

Я обернулась, чтобы посмотреть на него, и в движении случайно, мягко задела его руку грудью.

— Один проигрыш — один ответ, — парировала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже.

Он улыбнулся — не насмешливо, а с каким-то новым, оценивающим интересом.

— Справедливо. Я уважаю правила.

Я даже слегка удивилась, насколько легко он отступил и согласился. Обернувшись, я мельком заметила Айви и Арию через проход. Ария сидела на коленях у уже немолодого господина с влажным взглядом. Она что-то слащаво шептала ему прямо в ухо, а кормил её виноградом с пальцев. Как же это унизительно... Айви стояла чуть поодаль, подавая на стол блюда, но её взгляд не был прикован к службе. Он блуждал по арене, цепляясь за кого-то конкретного среди воинов. Кого — разглядеть было сложно.

— Что-то интересное увидела? У тебя уже есть личный фаворит? — его голос, грубый и насмешливый, вернул меня в настоящее, к теплу его тела и давящей реальности.

14. Цена чужой жизни

— Я благодарю вас, господин, — остановив его руку прямо перед самым чувствительным местом, где ещё никто и никогда не смел меня касаться, произнесла я. — Вы оплатили обслуживание. Боюсь, всё остальное — за отдельную плату. И я огорчу вас, но моя госпожа не продаёт моё тело.

Слова сорвались с губ быстро, почти пугливо. Я сама едва верила тому, что говорила. Скорее всего, ему можно меня касаться в таком плане— правила этого места не оставляли сомнений. Но другого выхода не было. Я лгала — и чувствовала, как краснеют щёки.

— Твоя госпожа так тобой дорожит или хочет продать подороже? — он убрал руку, положил её на колено и пристально посмотрел на меня.

Что ответить? Мозг лихорадочно искал логичный ответ — такой, чтобы и его устроил, и приструнил нападки на моё тело. Хотелось просто подняться и уйти, но вторая его рука по‑прежнему удерживала меня за талию.

— Я думаю, она не хочет раньше времени растрачивать мой потенциал, — нейтрально ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Он отпустил моё колено, приподнял моё лицо за подбородок. Почему ему так важно, чтобы я говорила, глядя в его глаза? Они пугали — в них таилось что‑то по‑настоящему опасное. Кто он?

— Не заблуждайся, — произнёс он медленно, отчётливо. — Я бы никогда не стал покупать рабыню для утоления своих потребностей. Девушек, что хотят оказаться в моей постели, предостаточно.

Мне захотелось укусить его за палец. Вроде бы ничего такого он не сказал — но при этом умудрился оскорбить одним лишь тоном.

Я сглотнула, собрала остатки выдержки и спросила:

— Значит, вы здесь не ради… удовольствий? Тогда что привело вас в «Багровый Полумесяц», господин?

Его губы дрогнули в едва заметной, сухой усмешке.

— Меня затащил в эту яму один… знакомый. Обещал зрелища. Пока же всё это выглядит довольно жалко, — бросил он и наконец отпустил моё лицо, потянувшись за бокалом.

— Как ваше имя? — рискнула я спросить.

Он улыбнулся, но не тепло, а скорее с лёгким раздражением. Ему не нравилось, что вопросы задаю я.

— Зачем тебе это знать?

Чтобы не называть тебя в голове «нахалом» или «ядовитым блондином», — пронеслось у меня в мыслях.

— Простое любопытство, господин. Прошу прощения, если перешла черту, — сказала я, хотя какая уж тут черта после того, как я почти накричала на него.

— Аэрион Морвейн, — ответил он нейтрально. — Моё имя говорит тебе о чём-нибудь?

Я покрутила в голове, пытаясь выудить из памяти хоть что-то знакомое. Но нет. Ни намёка. Оскорбится ли он, если скажу правду?

— Судя по твоему задумчивому лицу, — он прервал мои размышления, и в его глазах мелькнуло что-то между досадой и… облегчением? — ты не знаешь, кто я. Пусть так и будет.

— А теперь позвольте представить вам финальный бой! — голос господина Динара прокатился под сводами зала, заглушая шум толпы. — Победитель этого дома, непобеждённый Каэль! И его соперник, не менее опасный воин, заслуживший право бросить ему вызов — Руфиан!

На арену вышли двое. Но они не выглядели как соперники, готовые растерзать друг друга.

Они что… только что обменялись едва заметными улыбками?

Каэль с высоко поднятой головой поднял оба своих клинка, и публика взорвалась одобрительным гулом. Монеты звенели о деревянные столы, ставки росли как на дрожжах, и почти в каждом шёпоте звучало его имя.

Второй, светловолосый, был хорош собой — слишком хорош для человека, чьё ремесло — убивать. Но в его осанке чувствовалась такая же сталь, как и в заточенной кромке меча. Он кивнул Каэлю и поднял клинок в ответном приветствии.

Диран взмахнул рукой. Бой начался.

Мечи встретились с резким, звенящим лязгом. Каэль двигался как текучая вода — одно парирование, разворот, ещё один удар. Это было не просто сражение. Это был смертельный танец.

— Кого выбираешь? — вопрос у самого уха заставил меня вздрогнуть.

Я смотрела на Каэля. Он уходил от атак с той лёгкостью, которую не купишь ни за какие монеты. Это было красиво. Завораживающе.

— Каэля. Это же логично, — я пожала плечами, не отрывая взгляда от арены. — Он победитель этого дома.

— Мне стало скучно, — Аэрион коснулся моей руки, и в его голосе появилась та опасная, бархатная нотка. — Давай изменим правила.

— Ваше право, господин, — рассеянно ответила я.

Каэль нырнул под руку светловолосого, лезвие меча скользнуло в опасной близости от его горла. Я невольно ахнула.

— Исход боя слишком предсказуем, — продолжил Аэрион, не обращая внимания на мою реакцию. — Давай сделаем интереснее. Ставка будет не на победителя, а на то, убьёт ли твой фаворит своего соперника. Ты видишь? Они двигаются так, будто репетировали этот бой. Исключают смертельные удары, берегут друг друга. Всё только для зрелища, для этих восхищённых идиотов. Но вопрос в другом: хватит ли у них мастерства, чтобы продолжать игру, когда один из них окажется на песке?

Я задумалась. Они действительно сражались не в полную силу — это было заметно даже мне.

А по лицу господина Динара, мрачному и напряжённому, можно было понять: он тоже это видит, и ему это не нравится.

— Если они друзья… думаю, нет, — я усмехнулась и сделала ещё один глоток вина. — Это было бы слишком жестоко. Какова ваша ставка, господин?

— Я ставлю золотую монету на то, что он убьёт друга, — сказал Аэрион спокойно, будто речь шла о погоде. — От тебя же прошу сущую мелочь. Твой поцелуй.

Я ахнула. Золотая монета? Он безумец.

— Не слишком ли завышенная цена за простую игру? — выдохнула я, чувствуя, как вино и адреналин смешиваются в крови.

Хотя я уверена, что выиграю. Не знаю почему, но мне кажется… Каэль не станет убивать друга. Если он, конечно, друг. Он слишком… благороден для раба.

— Я сегодня исключительно щедр, — усмехнулся Аэрион, и в его голосе плеснулось что-то тёмное, предвкушающее.

— Ваше право, господин, — я пожала плечами с притворной покорностью. — Да и как я могу отказать?

Усмешка вышла дерзкой. Я уже мысленно ощущала в ладони тяжесть золотой монеты.

15. Ненависть

Я обернулась на Аэриона — неужели он с самого начала это задумал? Но для чего? Внутри зашевелилось тяжёлое чувство вины: как я вообще решилась играть в эту жестокую игру?

— Зачем вы это делаете? — выдохнула я, и в моём голосе звенел шок.

Он посмотрел на меня с лёгким удивлением, будто я спросила, зачем дышать.

— Пытаюсь выиграть, что же ещё, — тепло улыбнулся он, будто только что не подписал рабу смертный приговор. — Хочу получить свой приз.

Внезапно зал взорвался единым страшным кличем:

— УБЕЙ! УБЕЙ! УБЕЙ!

Мне хотелось зажать уши руками, отгородиться от этого звериного рева, но я лишь сжала губы в тонкую линию, сдерживая дрожь.

Каэль замер с мечом в руке. Его лицо исказила боль — не физическая, а душевная. Он не хотел убивать Руфиана. Казалось, он готов был убить себя, только не друга. Смотреть на это было невыносимо — я закусила губу до боли, чувствуя, как к горлу подступает ком.

— Остановите это, — я резко повернулась к Аэриону, вцепившись взглядом в его холодное, прекрасное лицо. — Я принимаю поражение. Вы слышите? Я проиграла. Заберите ваш поцелуй, заберите всё, только остановите это.

Он не дрогнул.

— Я не могу.

Пауза. Потом он добавил, глядя на арену:

— Знаешь, что мне однажды сказал отец? — его голос стал тише. — «Привязанность — это слабость. Избавься от неё — и больше ничто не сможет тебя ранить». Каэль сам, по собственной глупости, показал свою слабость. Это его вина.

— Нет, — прошипела я, чувствуя, как гнев сжигает остатки страха. — Если бы вы промолчали, ничего бы не случилось. Вы спровоцировали это. Вы!

Другие иллари — те, кого тоже купили для обслуживания, — молча наблюдали. Но по их взглядам было видно: им не всё равно.

Он лишь пожал плечами, не отводя взгляда от арены.

— Я лишь ускорил неизбежное.

Диран подал знак. Его лицо, искажённое яростью, стало багровым.

— Каэль! Убей его! Это приказ твоего господина!

Толпа взревела, требуя крови.

Каэль поднял меч.

И замер.

Он смотрел не на Руфиана. Он смотрел в нашу сторону. На Аэриона. И в этом взгляде было столько ненависти, столько отчаяния, что мне показалось — я слышу, как воздух между ними плавится.

Руфиан что-то шептал ему, беззвучно, одними губами. Я не слышала слов, но видела их смысл: «Сделай это. Я не держу зла. Сделай.»

Каэль сжал меч. Даже толпа, казалось, затаила дыхание.

И тогда он отбросил клинок.

Сталь с глухим звоном ударилась о песок и замерла у ног Руфиана.

Зал взорвался. Проклятия, свист, смех. Кто-то кричал, что рабы Дирана совсем отбились от рук. Кто-то громко, с наслаждением, предположил, что у хозяина «Багрового Полумесяца» больше нет власти над собственной сворой.

— А он ещё глупее, чем я думал, — тихо хмыкнул Аэрион. В его голосе не было злости. Только… удовлетворение.

Мои глаза заволокло слезами.

— Доэн! — рявкнул Диран, и его единственный глаз налился кровью. — Выполни приказ!

Молодой кудрявый воин, тот самый, что подмигивал мне, замер. Его лицо побелело.

— Наставник Мирен! — голос Дирана летел над залом, как плеть. — Увести этого пса к стене! Я лично прослежу, чтобы он вспомнил, что такое приказ господина!

Я смотрела на Каэля, который не поднял меч на друга. Сколько в нём было человечности — больше, чем во всей этой разряженной толпе, видевшей в происходящем лишь забаву.

«Мы люди, — билось в голове. — Так нельзя. Всё это неправильно».

Доэн занёс меч — и одним ровным, отточенным движением лишил Руфина головы. Та упала на песок рядом с телом, и кровь брызнула в разные стороны — тёплая, алая, живая. Несколько капель долетели даже до меня, оставив тёмные пятна на белом платье.

Толпа взревела — одобрительно, жадно, восторженно. Им понравилось.

Кровь растеклась по песку отвратительным цветком, медленно впитываясь, превращая светлую поверхность в тёмное месиво. Тело Руфиля дёрнулось в последнем спазме и замерло.

— Поздравляю с победой, — раздался над ухом голос Аэриона. Тёплый, довольный, почти ласковый. — Нравится ощущать её вкус? Твой фаворит действительно оказался слишком слаб. Слишком много чести для раба.

Как за такой прекрасной оболочкой мог скрываться настолько жестокий человек? Отвращение затопило меня, вытесняя страх, вытесняя вину. Всё внутри отвергало эту картину, этот смех, эту радость от чужой смерти.

— Вы отвратительны, — выдохнула я одними губами, едва слышно, но он, кажется, всё понял.

Золотая монета упала в мой бокал, звякнув о край, прежде чем скрыться в вине. Но этот звон больше не радовал. Я ощутила вдруг всю тяжесть этих монет — тяжесть крови, которой они были оплачены.

Наставник Мирен шагнул вперёд, коротким жестом приказав воинам взять Каэля. Тот не сопротивлялся. Шёл с опущенной головой, словно уже принял свою участь.

Я сжала кулаки. Что я наделала? Из‑за моей ставки, из‑за моего выбора…

Когда Каэля уводили мимо нашего столика, Аэрион вдруг склонился и поцеловал меня в щёку. Медленно. Демонстративно. Его горячие губы грубо коснулись моей кожи — и это прикосновение показалось мне клеймом.

Каэль поднял голову. На миг наши взгляды встретились — и в его глазах я увидела такую глубину ненависти, направленную не на меня, а на него, на Аэриона. Эта ненависть была живой, острой, она ещё могла гореть. В ней была сила.

— Красивое зрелище, не правда ли? — излишне громко произнёс Аэрион. Эти слова явно были предназначены не мне.

Я молчала. Смотрела, как уводят Каэля — гордого, сломленного, но не покорённого. Как волокут тело Руфиана, оставляя на песке тёмные следы. Как слуги торопливо засыпают свежим песком тёмное пятно, будто ничего и не было.

Ничего не было. Просто ещё одна ночь в этом чёртовом доме.

И когда бои закончились, гости поднялись и потянулись обратно в главный зал — пить, болтать, флиртовать, словно только что не требовали крови, словно на их глазах не умирал человек. Они сбивались в кучки, смеялись, обсуждали ставки и наряды. Словно ничего не произошло.

16. Клеймо

Ветер играл в моих волосах. Сегодняшняя ночь была дождливой — словно сами боги оплакивали то, что должно было произойти. Мне было больно смотреть на это, но я стояла с прямой спиной, как и все остальные рабы этого дома.

Это представление было только для нас. На отшибе двора, у высокой каменной стены с ржавыми металлическими цепями. К ним приковали Каэля.

Я видела лишь его мощную спину — и абсолютно обнажённое тело. Его раздели догола, чтобы унизить до конца, стереть последние крохи достоинства. Но я не видела в этом того, что нам хотели показать. Я видела гордого воина. Человека, который не смог убить друга. И в моих глазах это делало его более живым, чем всех этих господ в дорогих одеждах.

Наставник Мирен протянул кнут господину Дирану. Тот взял его медленно, смакуя момент, и поднял высоко над головой, демонстрируя нам орудие наказания.

Мирама рядом со мной сжалась, будто удар уже пришёлся по её собственной спине. Но ни звука не сорвалось с её губ. Слишком опасно. Диран был в ярости.

— Этот раб, — голос Дирана летел над двором, перекрывая шум дождя, — выставил своего господина на посмешище! Не смог выполнить простейший приказ! Вы все должны помнить своё место! Даже победитель этого дома — всего лишь раб! Ничтожество на цепи!

Первые капли дождя упали на мои волосы. Я подняла голову к небу — почти чёрная туча нависала прямо над «Багровым Полумесяцем», тяжёлая, как проклятие. Диран кричал, и на его шее вздулись вены от ярости.

— Смотрите и запоминайте! Что бывает с теми, кто забывает, кому принадлежит!

Он развернулся к Каэлю. Занёс руку для удара.

— Двадцать ударов кнутом! — его голос ударил по ушам. — А потом три дня под открытым небом, прикованным к этой стене! Пусть солнце выжжет непослушание из твоей шкуры, пёс!

Кнут свистнул в воздухе. И опустился на спину Каэля с мокрым, чудовищным звуком, от которого у меня подогнулись колени. Красная полоса прорезала его кожу, словно удар кисти безумного художника, задумавшего кровавый шедевр.

Он молчал. Ни звука, кроме свиста кнута и мерзкого шлепка рассекаемой плоти.

Дождь полил стеной, заливая наши головы, стекая по лицам. Холодные струи хлестали по спинам, но ни одна капля не могла смыть то, что происходило у стены.

Второй удар. Третий. Он молчал.

Мне было больно. До судорог в груди, до тошноты, до желания зажмуриться и заткнуть уши. Но я смотрела.

Кровь побежала по его мощной спине, спускаясь ниже с каплями дождя, по упругим ягодицам, по ногам, впитываясь в землю у его ног. Каждый удар оставлял новую рану, и старая кровь смешивалась со свежей, превращая его спину в одну сплошную алую кляксу.

Когда десятый удар обрушился на уже исполосованную спину, он закричал.

Только раз. Тихо, сдавленно. И этого хватило. Я не смогла сдержать слёз — они хлынули потоком, смешиваясь с дождём, и я даже не пыталась их вытирать.

Это было чудовищно. Ужасно до ледяной пустоты внутри.

Я проклинала Аэриона. Только он был виноват в этом. Только его слова, его насмешка, его игра разбудили этого зверя в Диране.

Монеты.

Я вспомнила о них, когда мы шли сюда. По дороге, пока нас гнали во двор, я успела выплюнуть их в высокий глиняный кувшин у входа в кухню. Я запомнила этот кувшин: с трещиной у горлышка, чуть темнее остальных. Надеюсь, боги помогут мне не перепутать.

Пятнадцатый удар. Спина Каэля превратилась в месиво. Его ноги подогнулись, и он повис на цепях, удерживаемый только металлом, впившимся в запястья. Голова безвольно упала на грудь.

— Считай! — рявкнул Диран, и наставник Мирен послушно отсчитал:

— Шестнадцать!

Я зажмурилась, но тут же открыла глаза. Я должна была видеть. Должна была помнить, какое наказание следует за непослушание.

Двадцатый удар — самый сильный, самый страшный — разрезал водную стену, что лила с неба. Я всё-таки зажмурилась. Мне казалось, он умер. Его тело висело на цепях так безвольно, так страшно, что воздух застрял в лёгких.

Кнут был в крови. В его крови.

С моих губ всё же сорвался резкий, сдавленный выдох. Мирама обхватила мою руку своей — крепко, до боли, и эта боль была единственным, что удерживало меня здесь, на земле, не давая провалиться в чёрную пустоту.

— Это ждёт каждого из вас, если забудете своё место, — голос Дирана прогремел над нами, довольный, сытый. — А теперь — торжественная часть вечера.

Он обернулся, и из-за наших спин бесшумно выскользнула Лираэль. В руках она несла металлический прут, на конце которого тускло поблёскивал полумесяц — символ этого дома, знак собственности, клеймо.

Я сглотнула. Тяжело, с трудом, будто горло перекрыло песком.

Низшие рабы вынесли под навес горящую жаровню. Диран опустил прут в раскалённые угли, и металл начал наливаться алым, багровым светом.

Лираэль, накинув на голову капюшон, вышла под дождь. Капли стекали по её лицу, но она не замечала их — смотрела только на нас.

— Мои милые иллари, — её голос, чистый и звонкий, перекрывал шум дождя. — Айви и Луна. Настало время подарить вам знак этого дома. Я хочу, чтобы вы поклялись в верности. Настоящей, той, что горит на коже, напоминая каждый миг, кому вы принадлежите.

Она сделала паузу — и в этой тишине я слышала только стук собственного сердца, гулкий, неровный, будто пытающийся вырваться из груди.

— Подойдите, — прозвучало властно, без намёка на просьбу.

Я не чувствовала ног. Но они понесли меня вперёд — механически, против воли. Мимо Каэля, висящего на цепях. Мимо его окровавленной спины, по которой стекали капли дождя, смешиваясь с кровью. К огню. К клейму. К новой жизни, от которой больше нельзя было отказаться.

Лираэль жестом приказала нам опуститься на колени. Мы с Айви переглянулись — в её глазах плескался тот же ужас, что и в моих, — и послушно рухнули в грязь. Дождь хлестал по лицам, холодные струи стекали по шее, но я почти не ощущала холода. Айви дрожала — то ли от промозглой сырости, то ли от страха перед болью, которая вот‑вот должна была прийти.

17. Риск

Я крутилась в постели без возможности провалиться в сон. Воспоминания терзали меня — о маме, о доме, о сестре... и совсем новые, о Каэле. О том, как он висел на цепях под ледяным дождём, о его ранах, что заживут теперь чудовищными шрамами. О его молчании и силе воли.

Моё предплечье жгло. Мазь, что нам дали, должна была помочь ране не загноиться — им не нужна иллари без руки, поэтому о нас заботились ровно настолько, чтобы сохранить товарный вид.

Я приподнялась на локтях и охнула от резкой боли — кожа натянулась, выступила сукровица. Зашипев сквозь зубы, я огляделась. Все спали. Измученные пережитым днём, девушки дышали ровно и глубоко. Даже Мирама тихо посапывала на соседней кровати, уронив руку с кровати.

Мой взгляд упал на низкий столик у изголовья. Там стояла баночка с мазью. Достаточно большая. Я могла бы...

Нет. Это безумие. Чем я помогу ему? Если меня увидят — что тогда? Как проскочить мимо стражи? Я здесь рабыня, у меня нет права на ошибку.

Но в голове снова всплыло его лицо. То, как он смотрел на друга перед смертью. Как молчал под ударами. Как висел на цепях, безвольный, но не сломленный.

Сегодня я помогу ему. А в следующий раз, быть может, он поможет мне. Мне нужны союзники. Он такой же раб...

Да к чёрту. Мне просто жаль его. Жаль до боли в груди, до судорог в пальцах. И если я не могу сейчас помочь Дивьере, то это — в моих силах. Я могу хотя бы это.

Я осторожно поднялась с постели, закуталась в накидку и, стараясь не шуметь, сунула баночку в складки рукава. Сердце колотилось где-то в горле.

Мышкой шмыгнула к двери. Обернулась — ни звука, ни движения. Все спят.

«Мне просто приспичило в туалет, — мысленно репетировала я оправдание. — Ночью. Да, ночью. Я много выпила вина, и меня зовёт естественная нужда».

Эта мысль придавала уверенности. Если кто‑то застукает — так и скажу. Просто девушка, спешащая по ночной нужде. Ничего подозрительного.

Я скользнула в тёмный коридор. Дождь барабанил по крыше, просачивался сквозь старые щели, оставляя мокрые пятна на каменном полу. Я шла почти на ощупь, ориентируясь только на тусклый свет факела в самом конце длинного коридора.

Вдалеке, за поворотом, послышались голоса. Два мужских. Они говорили приглушённо, изредка посмеиваясь, и звук приближался.

Сердце пропустило удар. Как пройти мимо?

Я лихорадочно огляделась. Дверь справа была чуть приоткрыта — узкая полоска тьмы, манящая и пугающая одновременно. Я шагнула внутрь, затаив дыхание.

Небольшой кабинет. Стопки бумаг на столе, горящая свеча, книги на полках, чернильница. И двустворчатое окно на противоположной стене. Мне здесь точно нельзя находиться — слишком много свидетельств того, что это чьё-то личное пространство. Но почему дверь оказалась открыта?

Шаги в коридоре стали громче. Они приближались.

Я обернулась в поисках укрытия — и увидела форму стражника, небрежно брошенную на спинку стула.

Я пропала.

Долго не думая, я рванула к окну, толкнула створки от себя. Ветер ворвался внутрь, подхватил раму и та с силой ударилась о стену. Звук разнёсся эхом.

— Что за? — донёсся удивлённый голос из коридора.

Сейчас или никогда. Я перекинула ноги через подоконник. Прыгать было невысоко — внизу темнел мокрый, разросшийся куст. Я представила, как стражи врываются в комнату, находят меня, и вместо того чтобы добраться до Каэля, я оказываюсь рядом с ним совсем по другой причине — прикованная к стене, избитая, уничтоженная.

Я отпустила руки.

Куст принял меня, больно оцарапав ветками щёки, руки, ноги. Но не до крови — просто оставив зудящие красные полосы. Я провалилась в зелень с головой, замирая.

— Я же говорил — прикрывай окно! — грубый голос раздался прямо надо мной. — Кто будет оплачивать разбитое стекло? Ты уже сдал мне караул, засранец!

Я зажмурилась, вжимаясь в мокрую листву. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть.

Стражник перегнулся через подоконник, посмотрел вниз. Я чувствовала его взгляд кожей. Он заметил? Он видит меня?

Но он лишь хмыкнул, дёрнул створку и с силой захлопнул окно.

Я выждала. Сосчитала до ста, до двухсот. Дождь моросил, но уже не тот ледяной ливень, что был ранее. Но накидка всё равно промокла насквозь и противно липло к телу.

Я осторожно выбралась из куста, пригибаясь к земле. Ориентиров почти не было, но высокую стену за тренировочным полем я разглядела даже в темноте. Туда. К ней.

Согнувшись почти пополам, я побежала, скользя по мокрой траве, молясь всем богам, чтобы стража не выглянула в окно.

Когда мои ладони коснулись шершавой, мокрой стены, я шмыгнула за угол и прижалась спиной к холодному камню. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Я выглянула.

Вдалеке, под навесом, тусклый факел выхватывал из темноты мощную мужскую спину. Каэль стоял — не висел, а именно стоял, выпрямившись во весь рост, вцепившись руками в стену над головой. Кровь запеклась на его ранах тёмными корками, но он стоял. Живой.

Моё сердце сжалось. Я огляделась — никого. Пусто. Его оставили одного истекать под этим проклятым, ночным небом.

Я бесшумно двинулась к нему, пригибаясь к земле.

Он резко повернул голову через плечо. В свете факела я увидела сначала удивление в его глазах, а затем — как сдвинулись брови, нахмурились, собираясь в гневную складку.

— Что ты забыла здесь, глупая иллари? — голос его прозвучал грубо, хрипло, как скрежет камня.

Я замерла. На секунду мне захотелось развернуться и убежать обратно, в тёплую постель, подальше от этого безумия.

— Я хотела помочь, — выдохнула я, делая уже спокойный шаг вперёд.

Его мышцы напряглись, перекатываясь под исполосованной кожей. Я стояла позади него и тупо пялилась на его спину. На его обнажённый зад. Я мысленно одёрнула себя — не время, не место разглядывать мужское тело, даже если оно такое...

18. Болезнь

Я бежала обратно в западное крыло, через открытую террасу, то и дело останавливаясь и прислушиваясь. Тишина. Только дождь шелестел по листьям да где-то вдалеке скрипнула дверь.

Разговор с тем рабом вышел странным. Он действительно не желал моей помощи — выглядел раздражённым, злым, будто моё присутствие оскорбляло его. А с другой стороны — на что я рассчитывала? Что мы спокойно поболтаем о нелёгкой рабской доле, потом обнимемся, и он будет рассыпаться в благодарностях, обещая вечную преданность за то, что я помазала его раны и бессовестно разглядывала его зад?

О, глупая Луна. Пора бы уже повзрослеть.

Но что-то в нём было. Что-то, от чего его взгляд, выжигающий меня насквозь, ощущался — как бы странно это ни звучало — почти приятно.

Смогу ли я сблизиться с ним? Думаю, да, если его не убьёт палящее солнце. Но не станет же господин избавляться от собственного победителя? Я уверена, многие приходят поглазеть именно на его бои. Он выглядел устрашающе со своими двумя мечами — смертоносный, точёный, опасный.

Да, «устрашающий» — так бы я назвала его, не знай я имени. Но и Каэль подходило ему удивительно. То, как язык стукал о нёбо на последнем слоге, оставляя послевкусие... Приятное имя.

Я шагнула за развивающиеся занавески, отделяющие террасу от коридора. Тишина.

Вдалеке слышались голоса из той самой комнаты, через которую я выбиралась наружу. Стражники ещё не угомонились.

Если я пройду прямо, то смогу забрать монеты. Свои почти честно заработанные от того ядовитого блондина. Стоит ли забирать их сейчас? Я не знала, куда их спрятать. В нашей комнате не было ни одного места, куда бы не совала нос Силма.

Я тихо вздохнула и стянула плетёнки с ног — с них стекала грязь. Взяла обувь в руки и на цыпочках двинулась к спальне.

Не знаю, поверили бы мне насчёт того, что я выходила по нужде. Лучше не вызывать вопросов. Да и баночка в моей руке говорила о многом — они не дураки, сразу поймут, что к чему.

«Бедная иллари бегала среди ночи, чтобы обработать раны воину». Вот как это прозвучит. Лираэль будет зла — исходя из того, как здесь относятся к любым связям между рабами.

Я почти стукнула себя по лбу, но меня остановили плетёнки в руках. Почему я не принесла слов соболезнования о его друге? Может, это смягчило бы его. Хотя нет, вру. Он был неприступен.

Я проскользнула мимо комнаты стражников — оттуда доносился смех — и приоткрыла дверь нашей спальни. Всё без изменений. Девушки спали так крепко, что хоть обворовывай — не проснутся. Да и стражники каковы: я тут хожу туда-сюда, а они там чем заняты?

Стоп. Если я соберусь бежать... У меня будет больше шансов, чем я думала. Здесь явно мало кто задумывается о побеге. Может, слишком напуганы, может, их всё устраивает. Но контроль по ночам здесь явно слабее, чем днём. Это сыграет мне на руку.

Я скользнула в комнату, стараясь не скрипнуть дверью. Мирама пошевелилась во сне, что-то пробормотала и перевернулась на другой бок. Я замерла, прижимаясь к стене.

Когда дыхание её снова стало ровным, я на цыпочках двинулась к своей кровати, молясь, чтобы никто не проснулся и не задал вопросов, на которые у меня не было ответов.

Я скинула мокрую накидку и повесила на край кровати, надеясь, что к утру она хоть немного просохнет. Плетёнки запихнула подальше под кровать, чтобы никто ничего не заподозрил.

Казалось, я лишь на миг прикрыла глаза, но солнечные лучи уже безжалостно заставили раскрыть их снова. Усталость и подступивший жар забрали меня в свои объятия, не оставив ни капли сил. Тело ломило, каждое движение давалось с трудом.

— Эй, выглядишь паршиво, — тёмная прохладная рука коснулась моего лба, стирая липкую испарину. — Покажи клеймо.

Мирама сидела на краю моей кровати, и на её лице отражалась полная озабоченность моим состоянием.

Честно говоря, меня трясло. Кожу покрывали неприятные мурашки, словно после солнечного удара. Во рту пересохло, язык еле ворочался. А рука — там, где вчера раскалённое железо впечатало в меня полумесяц — горела огнём.

Мирама приложила мокрое полотенце к моему предплечью, осторожно промокнула воспалённую кожу, а затем принялась наносить мазь из баночки.

— Всё так плохо? — мой голос прозвучал хрипло, чужим. Я потянулась к её руке, пытаясь остановить, но мир качнулся, и пришлось схватиться за край кровати, чтобы не упасть. Похоже, вчерашний дождь и ночные приключения даром не прошли.

— У многих бывало и хуже, — Мирама нахмурилась, разглядывая моё клеймо. — Но у тебя воспаление. Нужно показать тебя лекарю. Он лечит рабов в подвальных этажах. Если запустить, можно руку потерять. Или хуже.

Я лишь на миг прикрыла глаза.

Меня трясли за плечи.

— Луна! Луна, очнись!

Голос Мирамы пробивался сквозь густой туман, в котором утопало моё сознание. Я попыталась открыть глаза, но веки были тяжёлыми, словно каменными.

— Лекарь… — донеслось до меня сквозь шум в ушах, — отлучился в город за травами. Многие воины вчера были ранены, ему не хватает снадобий. Но госпожа Лираэль дала свою настойку. Сказала, должно помочь. Пей.

Что-то тёплое и влажное коснулось моих губ, а затем в рот полилась густая, вязкая жидкость с отвратительным травяным запахом. Горло сжалось в попытке вытолкнуть эту гадость, но я заставила себя сглотнуть. Мир снова качнулся и поплыл.

— Дивьера… — прошептала я, чувствуя, как сознание ускользает. — Задуй свечу, спать хочу…

— Уже несколько часов так, — донёсся чей-то голос. — Зовёт кого-то. Бредит.

Где-то на грани реальности я услышала другой голос. Чёткий, мелодичный.

— Господин Морвейн запросил приватный танец... Как я могу отказать такому гостю после его щедрости вчера вечером? Зови Лотос. Пусть готовится. Может, она сумеет угодить этому знатному господину. А Лу́на… — тягучая пауза, — пусть поправляется.

Голоса уплывали, таяли, растворялись в темноте, которая снова поглотила меня целиком.

Я резко села на постели, влажной от собственного пота. Запах стоял прелый, солёный — так пахнет тело, когда сквозь него проходит болезнь. Я провела ладонью по лицу, стирая липкую влагу. Слабость всё ещё ощущалась в каждой мышце, но жар, кажется, отступил.

19. Личная неприязнь

Мои ноги дрожали, но я шла как в бреду, неся еду и воду воину, который всё ещё был на том же месте. Его цепи ослабили — теперь он сидел на голой земле, прислонясь спиной к стене, и, хвала богам, на нём была набедренная повязка, скрывающая всё лишнее.

Ноги согнуты в коленях, руки лежат поверх, голова уткнулась в локоть. Спит? Кажется, да. Выглядел он не так плохо, как я боялась — может, организм молодого воина справлялся быстрее, чем я думала.

Я задела ногой камешек. Звук показался оглушительным в ночной тишине.

Он поднял голову мгновенно — хищник, даже сломленный, остаётся хищником. Лицо его было уставшим, осунувшимся, под глазами залегли тени.

— Снова ты, — только и бросил он. А потом вдруг резко подался вперёд, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на тревогу. — Что с тобой?

Он рванулся, пытаясь шагнуть ближе, но цепи лязгнули, удерживая его на месте.

— Клеймо, — ответила я, останавливаясь напротив. — Кажется, воспалилось. Но уже лучше. Меня лечили.

Он сделал шаг вперёд, насколько позволяли оковы, но не смог приблизиться. Его пальцы сжались в кулаки.

— Я принесла лепёшку, — я протянула хлеб и воду. — И немного воды.

Он не взял.

— Ты издеваешься? — голос его стал жёстче. — Что я говорил насчёт всего этого? Тебя здесь не должно быть! Я способен выдержать без еды и воды. А если тебя заметят? Сможешь ли ты выдержать то, что с тобой сделают?

Я сжала губы. Действительно глупо — совершать ту же ошибку дважды.

— Каэль, просто прими это, — мой голос дрогнул, и рука, протягивающая лепёшку, слегка затряслась.

Он поднял лицо, посмотрел мне в глаза. На миг в его взгляде мелькнуло что-то неуловимое — и он отступил назад, протянув руку. Взял. Откусил сразу, жадно, почти не жуя. А для чего тогда была эта сцена с гордостью?

Я протянула чашу с водой.

Он отпил и вернул мне чашу, перевёл дыхание и вдруг спросил:

— Я не хочу быть тебе обязанным. Говори, что хочешь за это.

Я устало вздохнула. Так вот в чём дело. Не хотел быть должным.

— Мне ничего не нужно, — ответила я. — Я просто решила помочь тебе.

Меня слегка качнуло — слабость после болезни давала о себе знать. Я сделала шаг вперёд, чтобы удержать равновесие, и оказалась слишком близко.

— Знаешь, насколько безрассудно являться к мужчине посреди ночи? — в его глазах блеснуло что-то тёмное, опасное.

Я не успела отшатнуться — его крепкие, сильные руки рывком притянули меня к себе и прижали к телу. Сквозь лёгкую накидку я ощутила жар его кожи. В следующее мгновение он прижал меня к влажной стене, а вторая рука взметнулась вверх, уперевшись в стену над моей головой.

— Что ты делаешь? — выдохнула я, пытаясь высвободиться. — Отпусти меня!

Но он только крепче прижал, склонился так, что наши лица оказались на одном уровне. Его дыхание коснулось моих губ — горячее, прерывистое.

— Ты пришла ко мне посреди ночи, — голос его стал низким, хриплым. — Принесла еду, воду. Смотрела на меня так... Думаешь, я каменный?

Его губы оказались в сантиметре от моих. Я замерла, чувствуя, как напряжение между нами становится почти осязаемым. И на одно безумное мгновение мне захотелось сократить это расстояние. Коснуться. Узнать, каковы на вкус его губы.

А затем он потянул меня ближе к себе и резко разжал руки.

Я шлёпнулась на задницу прямо на твёрдую землю, моргая от неожиданности. Боль пронзила копчик, но удивило меня не это.

— Ты что, ненормальный? — выпалила я, глядя на него снизу вверх.

Он лишь усмехнулся. Присел, опершись спиной о стену, и продолжил жевать лепёшку, словно ничего не случилось.

— Когда суёшься в клетку к голодному зверю, глупо удивляться, что он может укусить, — произнёс он спокойно, жуя. — Запомни это, маленькая иллари. На будущее.

Я сидела на земле, пытаясь переварить случившееся. Злость поднялась во мне — горячая, обжигающая, сильнее любого благородного порыва. Он просто издевался надо мной!

— Придурок, — буркнула я, поднимаясь и отряхиваясь. — И чтоб ты знал — больше никакой еды. Подавись своей гордостью.

Я развернулась и зашагала прочь, сжимая кулаки. За спиной послышался тихий смех — не злой, а какой-то... довольный. Будто он добился именно того, чего хотел.

— Эй, Луна.

Его голос заставил меня замереть. Я хотела идти дальше, сделать вид, что не слышу — гордость вопила об этом. Но ноги остановились сами, и я обернулась через плечо.

Он смотрел на меня серьёзно. Ни тени недавней насмешки.

— Ты помогла мне. Теперь я помогу тебе. Держись подальше от Морвейна. Может, он и кажется тебе приятным — богатый, красивый, щедрый. Но на деле он такой же конченый психопат, как и его отец. Только моложе и хитрее.

Я развернулась к нему полностью, скрестив руки на груди.

— С чего мне тебе верить? — спросила я, чувствуя, как внутри шевельнулось сомнение. — И как я могу его избегать? Я не выбираю, кто меня купит на вечер.

Он прищурился, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное, почти злое.

— Если не веришь мне — спроси у своих сестёр-иллари. Об его отце здесь наслышаны. Любил пытать рабынь для забавы, а потом выбрасывать тела, как мусор. Этот явился сюда впервые, но кровь та же.

Пауза. Он облизал пересохшие губы.

— Знаешь, почему я так хорошо знаю эту семейку? Я был рабом в их доме. Пять лет. Пока меня не продали сюда за хорошую цену.

Я сделала шаг к нему, потом другой. Ноги несли меня сами.

— И как мне избавиться от его внимания?

Каэль усмехнулся — жёстко, без тени веселья.

— Одна фраза — и его похотливый взгляд больше не коснётся тебя. Может, за дерзость придётся ответить, но результат того стоит. Поверь, реакция будет незабываемой.

Я затаила дыхание, ловя каждое слово.

— Скажи ему: «Я слышала, твои вкусы в женщинах точь‑в‑точь как у отца». Смотри прямо в глаза — и ни в коем случае не отводи взгляд.

20. Господин

Я завтракала с Мирамой в просторной столовой, где окна были собраны из разноцветных стёкол, пропускающих внутрь радужные блики. Сегодня нам не разрешили выйти на террасу — господин Диран всё ещё злился на своего «победителя» и запретил нам глазеть на воинов.

— Я слышала, госпожа Лираэль тебя очень хвалила, — тихо щебетала Мирама, сидя напротив за дальним столиком. Мы выбрали место подальше от других иллари — после праздника меня, кажется, невзлюбили ещё сильнее. — Говорит, ты привлекла самого Морвейна.

— Кто такой этот Морвейн? — спросила я, отпивая из чаши воду. И вдруг поняла, что делаю ровно то, что советовал Каэль — расспрашиваю про этого ядовитого блондина.

Мирама поперхнулась и уставилась на меня с неподдельным изумлением.

— Ты что, из глухой деревни? — фыркнула она. В её тоне сквозило искреннее недоумение.

Я подняла на неё абсолютно серьёзный взгляд.

— Да. И что с того?

— Ох, — она замялась, — я ведь в шутку сказала. Просто... Аэрион Морвейн — сын Лерана Морвейна, главы Тайного Совета Империи. Третье лицо после императора и его канцлера. Они из столицы, из самого сердца власти. В этот город перебрались недавно, может, месяц назад. Официально — по делам Совета, для проверки провинций. Но поговаривают...

Мирама понизила голос до шёпота и оглянулась по сторонам.

— Поговаривают, что на самом деле их сослали. Что старик Леран убил другого вельможу — из очень знатного рода. То ли в пылу ссоры, то ли намеренно. Никто не знает точно, но тело нашли с перерезанным горлом в его же кабинете. Император не стал прилюдно позорить старый род, но от греха подальше отправил их сюда. Подальше от столицы, подальше от врагов.

— Значит, они убийцы? — тихо спросила я.

— Они те, кто может убить и не моргнуть глазом, — поправила Мирама. — И сынок, говорят, весь в папашу. Так что ты там с ним поосторожнее, ладно? А ещё ходят слухи, что они очень жестоки со своими рабами. Особенно с молодыми девушками. — Она многозначительно поиграла бровями, словно я должна была понять скрытый смысл её слов.

Я сглотнула. Надеюсь, интерес Аэриона был временным и он не захочет больше меня покупать. Буду думать именно так. Иначе сойду с ума от страха.

— Он мне сразу показался странным, — начала я, понижая голос. — Знаешь, от него так и веет безумием. Эти игры ещё...

— Что за игры? — перебила Мирама, наклоняясь ближе.

Я открыла рот, чтобы ответить, но в столовую вошла Силма.

Её лицо было привычно недовольным, бежевая накидка волочилась по мраморному полу за спиной. Её взгляд нашёл меня мгновенно, и я напряглась всем телом.

— Лу́на, — сухо бросила она. — Тебя желает видеть господин Диран. Проследуй за мной.

Ложка выскользнула из моих пальцев и с резким звоном упала на тарелку.

Диран? Не госпожа Лираэль, а сам хозяин этого проклятого дома.

Что делать? Неужели узнали про Каэля? Нашли ту чашу? Или стражники всё-таки заметили меня и доложили? А может... сам Каэль меня сдал? Надоела я ему своими приходами, и он решил избавиться?

— Что ты сделала? — одними губами спросила Мирама, пока я обречённо поднималась на ноги.

— Ничего такого, — соврала я, глядя в сторону. Даже ей не могла сказать правду. Никто не должен знать о моей глупости.

Я двинулась за Силмой, плечи сами собой опустились, будто я уже несла на них тяжесть будущего наказания.

— Что произошло? — рискнула спросить я, пытаясь выведать хоть что-то. — Я чем-то огорчила господина?

— Ничего не могу сказать, — отрезала Силма, но в её голосе почему-то не было привычной язвительности. — Узнаешь всё сама. Меня не оповещают.

Мы поднимались на верхние этажи. Здесь было иначе. Дорого. Изысканно.

Живые цветы в высоких напольных вазах — белые лилии, алые розы, какие-то незнакомые мне бутоны с тяжёлым, сладким ароматом. Картины в тяжёлых рамах, изображающие сцены охоты, пиры, обнажённых богинь. Хотелось замереть и рассматривать каждую деталь, но ноги несли дальше.

Я не была ещё в этой части дома. Всё здесь кричало о том, что этот этаж — для господ. Нам, рабам, сюда хода нет. Исключительно по приглашению. Или по вызову.

— Постучи и входи, он ожидает тебя, — произнесла Силма перед крепкой дверью из тёмной древесины.

Я посмотрела на неё из‑под ресниц: она казалась какой‑то притихшей, напряжённой. А затем Силма быстро ушла — почти сбежала, оставив меня одну у двери.

Поправив широкие лямки белого платья, я легонько постучала. Тишина. Распахнув дверь, я вошла.

Кабинет господина Дирана заливало солнце. Высокие окна от пола до потолка открывали вид на внутренний сад, свет играл на полированной поверхности широкого письменного стола, за которым сидел хозяин дома. Он заполнял какие-то бумаги, склонив голову, и его единственный глаз внимательно скользил по строкам.

Он поднял лицо, заметил меня и отложил перо.

— Прикрой дверь, — сухо бросил он.

Я развернулась, потянула тяжёлую створку на себя, и когда дерево с глухим стуком встало на место, внутри меня мерзко зашевелилось предчувствие. Я в ловушке. В кабинете хозяина. Наедине с мужчиной, чей взгляд — я успела заметить — был отнюдь не злым. Скорее... заинтересованным.

— Вы звали меня, господин? — спросила я мягко, опуская взгляд.

— Да. Подойди ко мне, иллари.

Я сделала, как он велел. Остановилась рядом с массивным столом, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле. Солнце пригревало лицо, но внутри меня сковал холод.

Диран молчал, разглядывая меня. Его палец медленно постукивал по столу — раз, другой, третий. Тишина затягивалась, становясь невыносимой.

— Как твоё клеймо? — спросил он.

Клеймо до сих пор болело при резких движениях — кожа лопалась в местах натяжения. «Садистский ты мерзавец… Думаешь, я не заметила, что ты держал железо намного дольше положенного?» — пронеслось в голове. Но вслух я ответила совсем другое:

— Всё хорошо, господин. Уже не беспокоит, — я сцепила руки в замок, чувствуя себя неуютно.

21. Наказание

Дверь распахнулась с резким стуком о стену. В комнату влетела разъярённая Лираэль. Её глаза метали молнии, и взгляд тут же впился в нас.

— И как давно ты трахаешь рабынь, Диран? — Она ворвалась как ураган.

Позади раздалось движение — и вот в меня уже ничего не упиралось.

— Думаешь, одной тебе можно использовать моих воинов в личных целях? — его голос звенел от ярости. — Или ты думаешь, я совсем слеп? Один глаз у меня, конечно, под повязкой, но я всё ещё вижу вторым.

— Мы поговорим об этом позже, когда будем одни, — процедила Лираэль и шагнула в кабинет.

А затем мою голову пронзила острая боль — она вцепилась мне в волосы и потащила прочь.

— Грязная шлюха! — вопила она, волоча меня вниз по лестнице. — Я привела тебя в свой дом, дала кров и еду, а ты соблазнила моего мужа!

Мне было стыдно. Нестерпимо, до жжения в груди. Я пыталась на ходу приподнять платье, прикрыться, но голову жгло огнём — казалось, все волосы останутся в её руке. Я лишь мельком видела, куда мы идём. На задний двор.

Колени с размаху ударились о твёрдую землю и солнце ослепило глаза. Я подняла заплаканное лицо, пытаясь понять, за что меня наказывают. Была ли в произошедшем моя вина?

— Госпожа, я не хотела... — всхлипывала я, задыхаясь. — Простите. Я бы никогда сама...

Но Лираэль уже взяла палку — тонкую, гибкую, твёрдую. Я догадалась, для чего.

— Прошу, поверьте, — искала я слова, которые могли бы её остановить. — Я бы никогда не позволила ничего подобного. Я верна вам.

Мне нужно было её доверие. Её расположение. Но сейчас всё рассыпалось в прах. Ревнивая женщина способна на убийство.

Она замахнулась.

Я зажмурилась, ожидая удара. Но даже эта боль казалась лучше того, что должно было произойти со мной в кабинете господина Дирана.

Удар не пришёлся.

— Ох, и чего это я? — остановилась она вдруг, словно вспомнив о чём-то важном. — Не стоит портить такой прекрасный товар. Я ведь всё ещё могу на тебе как следует заработать.

Я открыла глаза.

— Скоро наш дом снова откроет двери для гостей, — голос Лираэль сочился ледяным спокойствием. — И я продам тебя тому, кто предложит самую высокую цену. А когда тот наиграется — продам снова. И снова. И так каждый раз, пока надежда не погаснет в твоих глазах. Навсегда.

— Госпожа... — мой голос сорвался на всхлип. — Не нужно. Простите меня. Прошу, подумайте...

Она склонилась. Хищная улыбка искривила её губы.

— Знаешь, многие мужчины любят... разнообразие. Использовать одну девушку на двоих, например. Думаю, тебе понравится. Не печалься.

Она потрепала меня по щеке — почти ласково. А затем гордо прошла мимо, уже на ходу раздавая приказы рабам.

Внутри меня что-то медленно умирало.

Это был конец. Настоящий.

Я не была готова. Она обещала, что меня не тронут. Я думала, у меня есть время. А теперь всё зря. Всё, что я делала — каждый шаг, каждая надежда — рассыпалось в прах.

Я не выкуплю сестру.

Не помогу ей.

Даже не найду.

Мои руки безвольно упали на колени. Я подняла голову и встретилась взглядом с другими рабами — они смотрели на меня с той особенной пустотой, с какой смотрят на тех, кто уже потерян.

Мир жил дальше: солнце светило, слуги суетились, где‑то звучал смех. А мой мир в этот миг прервался.

***

Теперь дом был для меня свободен. Я могла гулять, выходить во двор днём, но желания больше не было. Мне было страшно. Точнее, моя участь была страшной — и это чувство вытеснило всё остальное.

Я возненавидела Дирана. Всей своей душой, до скрежета зубов, до боли в сжатых кулаках. А если бы Лираэль не ворвалась тогда... Если бы всё случилось... Было бы мне сейчас так же ужасно? Или я бы продолжила улыбаться ей в глаза, пока её муж медленно уничтожал бы меня изнутри?

А теперь это будут делать другие мужчины. Многие. Разные. Каждый со своими прихотями.

Меня тошнило.

Я пропустила обед. И ужин. Глупые занятия по танцам больше не были мне нужны — я ничего не добьюсь ими. Лираэль уже поставила на мне жирную точку. Всё, к чему я стремилась, рухнуло в одно мгновение.

Я сидела на ступенях, свесив ноги, и смотрела на фонтан. Брызги воды долетали до лица, но не отчищали разум от мрачных мыслей. Только холодили кожу — и то ненадолго.

А затем я выпрямилась.

«Выживи любой ценой».

Слова сестры звенели в голове, пробиваясь сквозь пелену отчаяния. Помогали собраться.

Хорошо. Сейчас я в заднице. Иначе и не назвать. Но я всё ещё жива. Я всё ещё могу что-то придумать.

Если она устроит мою продажу... мне просто стоит договориться с одним мужчиной. Да, мерзко. Да, противно до дрожи. Но если лица не будут меняться каждую ночь, если получится задержать возле себя кого-то одного... Может, я смогу привыкнуть. Заиметь его поддержку, его ресурсы. И найти Дивьеру. Даже если в процессе я потеряю часть себя.

Это не моя игра. И мне придётся играть по чужим правилам. Таков закон этого проклятого дома.

Рядом со мной опустились загорелые ноги — смуглые, без единого изъяна, словно выточенные из тёплого камня.

— Избегаешь меня? — спросила Мирама, подняв на меня взгляд своих тёмных глаз. Её жёлтое свободное платье колыхалось от лёгкого ветерка, делая её похожей на яркий цветок.

— Нет. Просто кое-что произошло. Нужно было побыть одной, — честно ответила я.

От её присутствия стало легче. Странно, но факт. У меня раньше не было друзей — только Дивьера, но сестра это другое. А это чувство... поддержка, тепло, забота. Наверное, так и выглядит дружба?

— Я наслышана, — Мирама вздохнула. — Весь дом перетирает тебе косточки. Лираэль была очень... громкой. Мне жаль, что так вышло.

Она помолчала, а потом её лицо озарилось улыбкой.

— Но у меня есть добрые вести. Может, хоть они поднимут тебе настроение?

Она положила свою тёплую ладонь поверх моей, и этот простой жест отозвался где-то в груди.

— Давай, — я попыталась улыбнуться в ответ. — Мне сейчас очень нужны хорошие новости.

22. Цель

Сегодня был не обычный выход. Госпожа Лираэль назвала это «Сошествием богинь» — её иллари спускались к простым смертным, чтобы подарить им иллюзию прикосновения к небесному.

Нашу кожу покрыли золотом — неизменный знак истинной иллари. Лица скрывали белые, безликие полумаски, прикрывающие только верхнюю часть, оставляя губы открытыми, манящими. На нас были одинаковые тонкие платья, почти прозрачные, струящиеся при каждом шаге.

Мы скользили между столами с подносами, полными кубков с вином. Наша задача была проста и сложна одновременно — завлечь. Зацепить взгляд. Заставить богатого гостя забыть о вине и смотреть только на нас. Сегодня танцы и разговоры были только для избранных — тех, кто заплатит за приватный час с одной из иллари.

При каждом движении лёгкая накидка распахивалась, обтягивая ноги, дразня, обещая. Я двигалась как в тумане, улыбалась, наклонялась, но мысли мои были далеко.

Для меня задача была иной.

Мы с Мирамой пересеклись у стола с кувшинами, наполняя бокалы. В толпе богато одетых господ я машинально искала знакомую золотую шевелюру, но находила лишь блёклые копии. Морвейна здесь не было. И это почему-то кольнуло.

— Посмотри на столик у бассейна, — шепнула Мирама, кивая в сторону. — Видишь того молодого парня? Совсем зелёный, из очень знатной семьи. Он даже глаз поднять на девушек боится. Могу с полной уверенностью сказать — девственник. Идеальный вариант.

Я присмотрелась. Юноша, весьма симпотичный, сидел, уткнувшись взглядом в скатерть, и теребил край рукава.

— Думаешь, у него хватит монет перебить ставку какого-нибудь богатого старика? — хмыкнула я устало.

Атмосфера давила. Сегодня мы были главным развлечением — господин Диран отсутствовал, боёв не будет. Ставки росли. Нас, иллари, было всего двадцать одна, и каждая должна была выложиться по полной.

— Ты посмотри на его пальцы, — Мирама многозначительно приподняла бровь. — Весь в золоте. А на одежде — знаки высшего дома. Он не просто богат, он из тех, за кем стоит целое состояние. И главное — им легко управлять.

— И что мне делать? — хмыкнула я, разглядывая парня. — Я не сильна во флирте. Да и как заставить его обратить на меня внимание, если он так увлечён узорами на скатерти?

Он был худощавым, но жилистым — видно, что не изнеженный бездельник. Приятные черты лица, аккуратные, юные. С виду — милый. Слишком милый для этого места.

Мирама усмехнулась и поправила мои волосы.

— Слушай сюда. Склонись перед ним так, чтобы платье чуть приоткрыло то, что нужно. Медленно. Не спеша. Предложи вина, глядя прямо в глаза. А когда будешь передавать — случайно коснись его руки. Задержись на мгновение дольше, чем нужно.

Я слушала, пытаясь запомнить каждое слово.

— Потом посмотри на него с лёгким беспокойством, — продолжила Мирама. — Спроси, всё ли в порядке. Скажи, что он выглядит грустным, а такой красивый юноша не должен грустить в праздник. Мужчины любят, когда их жалеют. Особенно те, кто боится поднять глаза.

Она подтолкнула меня в спину.

— Иди. И помни: ты богиня, спустившаяся с небес. А он — всего лишь смертный, которому выпала честь быть замеченным.

Я расправила плечи и направилась к парню. Он сидел один за столом, погружённый в себя, и даже не поднял головы, когда я приблизилась.

Натянув обворожительную улыбку, я остановилась рядом. Он сжал пальцы, почувствовав моё присутствие. Сможет ли он вообще голос подать, когда за меня посыплются ставки? А вдруг меня вообще никто не купит и я зря этим занимаюсь? Хотя здесь полно извращенцев, а иллари нечасто продают на ночь — для этого есть низшие.

Я склонилась, обнажив ложбинку груди, стараясь удержать равновесие с подносом, чтобы не облить его вином. Это было бы слишком неловко.

— Молодой господин, не желаете ли вина? — протянула я, мысленно перебирая советы Мирамы.

Парень поднял на меня взгляд. Его лицо слегка покраснело, но было по-своему милым.

— Да... спасибо, — тихо буркнул он, и я протянула ему бокал.

Наши пальцы коснулись. Он замер, пойманный на крючок моих красных глаз, и я почувствовала эту власть — странную, пьянящую.

— Вы выглядите таким скучающим, — промурлыкала я, наклоняясь чуть ближе. — А такому прекрасному юноше не пристало скучать в праздник.

О боги. Я действительно его соблазняла.

Но не успел он ответить — сбоку мелькнул чей-то силуэт.

— Я тоже, пожалуй, не откажусь, — знакомый баритон резанул по ушам.

С подноса исчез один бокал.

Аэрион встал рядом с парнем, не сводя с меня глаз. Весь мой тщательно выстроенный флирт рассыпался в прах. Я быстро отдала парню вино и выпрямилась.

— Как поживаешь, Тэрин? — спросил блондин, и парень мгновенно оживился.

— Не жалуюсь, господин Морвейн. Вы, наверное, ищете отца? Он пошёл обсудить дела с хозяйкой дома.

Хотелось топнуть ногой. Он перехватил его внимание, и теперь они любезничали, а я стояла как дура. Дольше задерживаться было нелепо.

Я почти развернулась, чтобы уйти.

— Ох, я, кажется, здесь лишний, — ядовито протянул Морвейн, растягивая слова в медленной, издевательской улыбке. — Прошу меня извинить, Тэрин. Эта обворожительная иллари, судя по всему, жаждала твоего внимания. Или мне показалось?

Тэрин поднял на меня смущённый взгляд, его щёки горели ещё сильнее.

— Нет, что вы... она просто очень любезно предложила мне вина.

Я ощутила, как внутри всё сжалось от унижения. Мой флирт настолько плох? Вот же...

— И всё же, не смею больше вас отвлекать, — Морвейн допил бокал одним глотком и с глухим стуком поставил его на стол. Проходя мимо, он случайно задел мою руку — или не случайно? — и остановился на мгновение.

— Маска просто ужасна, — бросил он, разглядывая меня с кривой усмешкой. — Ты в ней вообще хоть что‑нибудь видишь? Глаз почти не разглядеть.

И, не дожидаясь ответа, он растворился в толпе, оставив меня стоять с подносом в руках, чувствуя, как горит лицо под проклятой маской.