Белка и Стрелка в России

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ПРОБУЖДЕНИЕ НА АСФАЛЬТЕ

Тьма. Глубокая, беззвёздная, безвоздушная. И вдруг — боль. Острая, режущая, химическая боль в ноздрях. Запах. Удушливый, невыносимый. Нашатырный спирт. Он ворвался в лёгкие, выжёг слизистую, ударил током прямо в мозг. Тело Белки выгнулось в судорожной дуге. Лёгкие с хрипом втянули воздух. Веки, тяжёлые и слипшиеся, с треском разомкнулись.

Свет. Яркий, белый, болезненный. Она зажмурилась, потом открыла глаза, отчаянно моргая, пытаясь прогнать пелену. Мир плыл, качался, медленно вставал на место.

Она сидела. Не лежала, а именно сидела. На асфальте. Откинувшись назад и упершись передними лапами позади себя в шершавую, холодную поверхность. Поза была чудовищно неестественной, человеческой. Вся её ослепительно белая, гордая, ухоженная шерсть была перепачкана липкой серой дорожной пылью и противными чёрными маслянистыми пятнами. В метре от неё, в абсолютно такой же нелепой, унизительной позе, сидела Стрелка. Её светлая шерсть с аккуратными коричневыми пятнами тоже была в грязи, а в карих глазах, всегда таких умных и спокойных, плавала животная паника и полное, абсолютное непонимание.

Над ними, склонившись, замерли двое. Двое мужчин в тёмно-синей полицейской форме. У старшего, с умным, уставшим лицом и коротко подстриженными седеющими усами, в руке была маленькая раскрытая капсула с ваткой — источник того кошмарного запаха. Он только что убрал её от её носа. Второй, молодой сержант с ещё почти юношеским, округлившимся от шока лицом, держал такую же капсулу возле морды Стрелки. Они смотрели на них с острым, профессиональным вниманием и глубочайшим, неподдельным изумлением. Две собаки. Очнулись от нашатыря. Странно, очень странно сидят. И всё. Больше они ничего не знали.

Белка сглотнула. Горло жгло от едкого нашатыря и страшной сухости. Она попыталась что-то сказать, но из её горла вырвался лишь хриплый, сиплый выдох, больше похожий на стон.

Человек с капсулой — капитан — пристально наблюдал за ней. Его взгляд был холодным, оценивающим, аналитическим. Он видел, как в глазах животного фокусируется сознание. Он видел растерянность, физическую боль, но ещё не видел Разума. Для него они были пока просто ранеными, очень необычными животными, найденными посреди трассы.

— Ну вот, очнулась, — сказал он спокойно, ровным, низким голосом, обращаясь скорее к напарнику, чем к ней. — И вторая тоже. Живые. Теперь главное — не дать им броситься под колёса, и попытаться понять, что с ними вообще случилось. Может, сбило кого, а машина скрылась…

Он говорил о них. Не с ними!

От этой мысли, от этого тона, в котором слышалась забота о предмете, а не о существе, в Белке что-то ёкнуло. Она собрала все силы. Каждую каплю воли. Воздух в лёгкие! Напрячь связки! Она должна! Она должна дать знать!

— Где… — прохрипела она. Одно слово. Хриплое, выскобленное из самого горла, но неоспоримо членораздельное.

Звук повис в утреннем воздухе, наполненном запахом асфальта, полыни и выхлопных газов.

Капитан замолчал на полуслове. Его брови медленно, очень медленно поползли вверх. Он перевёл взгляд на своего напарника, сержанта. Тот застыл, не мигая, уставившись на Белку широко раскрытыми глазами. Молчание стало тягучим, густым, звенящим. Капитан медленно, очень медленно повернул голову обратно к Белке. И его взгляд изменился. Из оценивающего он стал пронизывающим, испытующим, пытающимся осмыслить невозможное. В его умных, усталых глазах промелькнула искра чего-то, что было сильнее изумления. Это было начало падения привычного мира.

— Ты… — он начал и запнулся, кашлянул, как бы очищая горло от этой немыслимой неожиданности. — Ты что-то… сказала?

Его голос звучал уже не как констатация факта для коллеги, а как прямой вопрос, обращенный к ней. В нём прозвучало недоверие, шок и первая, робкая тень понимания, что реальность только что дала глубокую, зияющую трещину.

Белка кивнула. Коротко, резко. Она снова собралась с силами, и на этот раз слова вышли чётче, хотя и хриплыми, будто выскобленными наждаком из самой глотки:

— Где мы?

Теперь оба полицейских замерли как изваяния. Сержант даже инстинктивно отодвинулся на полшага. Капитан медленно выпрямился, уже не наклоняясь над ней, а глядя сверху вниз, пытаясь охватить взглядом всю сюрреалистичную картину: двух крупных, грязных собак, сидящих на асфальте в человеческих позах и задающих внятный, осмысленный вопрос на чистейшем русском языке.

Он глубоко, шумно вдохнул, будто перед тяжелой, незнакомой работой, которая ломает все представления о службе.

— Вы… — он сделал паузу, переваривая, заставляя мозг выдавать информацию, а не эмоции, — вы находитесь на 715-м километре федеральной автодороги М-7 «Волга». Территория Лениногорского района, Республика Татарстан. Российская Федерация. — Он выдохнул, его лицо стало каменным, непроницаемой маской, за которой бушевала внутренняя буря. — А вы… что вы такое? Кто вы?

И тут сознание Белки, наконец прорвав последние остатки тумана и физической боли, накрыло новой, чудовищной волной — не вопрос о себе, не любопытство к месту. Воспоминание. Точное, режущее, как осколок стекла, вонзившийся в сердце. Её голубые глаза округлились от чистого, нефильтрованного, животного ужаса. Она рванулась вперед, пытаясь встать на дрожащие, непослушные, чужие лапы, но они подкосились, и она грузно, беспомощно шлепнулась обратно на холодный, шершавый асфальт.

— Дети! — её голос взлетел на пронзительную, истеричную ноту, совершенно не собачью, полную чисто человеческой, материнской паники, от которой похолодела спина даже у видавшего виды капитана. — Мои щенки! Они одни дома! Совсем одни! Бублик, Рекс, Дина! Мы… мы должны были вернуться вчера! Они там, они плачут, они ждут у двери! А если соседи услышали… если уже вызвали участкового, органы опеки… Что с ними?! Что мы наделали?!

ГЛАВА ВТОРАЯ. ДЕНЬ ВТОРОЙ. ДОКУМЕНТЫ И ТЕНИ

Абсолютная, всепоглощающая темнота. Она была не просто отсутствием света, а живой, дышащей субстанцией, заполнившей гостиную капитана Иванова до самого потолка. В ней не было ни малейшего проблеска, ни намека на утро. Лишь редкие, приглушенные звуки спящего города просачивались сквозь стеклопакет: где-то далеко проехала одинокая машина, скрипнула фрамуга в подъезде, за стеной равномерно и низко гудел холодильник.

В этой черной, как деготь, тишине лежала Белка. Она не спала. Ее тело лежало на спине на широком кожаном диване, под старым байковым одеялом, но сознание было разорвано на части. Оно метались между холодной реальностью чужой квартиры и жарким кошмаром, который разворачивался в ее голове. Она видела не потолок, а три маленьких матрасика в детской комнате в Ленинске. На них, в полной тишине, должны были спать ее дети. Бублик, Рекс, Дина. Но картина упрямо сдвигалась, искажалась: те же матрасы, уже пустые и помятые, а щенки сидели у входной двери, уткнувшись носами в щель под ней, их уши бессильно опущены, а в глазах — молчаливый, все нарастающий ужас от того, что их оставили. Третьи сутки. Каждый час этой тишины оттуда, из-за тысячи километров, был громче любого взрыва. Под грудью у нее лежал холодный, невыносимо тяжелый камень. Он давил на сердце, сжимал легкие, каждый вдох требовал осознанного усилия, будто воздух стал густым и неподатливым.

Рядом, свернувшись плотным, компактным клубком на втором диване и укрывшись курткой сержанта Гришина, лежала Стрелка. Но ее дыхание было слишком ровным, слишком контролируемым — дыханием солдата на посту, который лишь притворяется спящим. Каждое ее ухо, даже под курткой, было повернуто чуть в сторону, улавливая малейшее изменение в звуковой картине ночи.

Спальня капитана была тихой. Никакого будильника. Лишь внезапный, резкий скрип пружин кровати нарушил тишину. Потом тяжелые, босые шаги по деревянному полу. Пауза у кровати. Еще шаги, уже ближе. Дверь в гостиную открылась не скрипя, а с мягким шуршанием ковра. В проеме, силуэтом на фоне чуть менее черного прямоугольника окна, встала высокая, плотная фигура. Капитан Иванов. Он стоял неподвижно несколько секунд, всматриваясь в темноту, затем медленно поднял руку. Щелчок выключателя прозвучал оглушительно громко. В комнате вспыхнул свет — неяркий, рассеянный свет матовой люстры, который не резал глаза, а лишь обозначал границы предметов, заливая все желтоватым, больничным сиянием.

Капитан был в темных спортивных штанах и простой серой футболке. Его лицо в этом свете казалось изможденным, с глубокими тенями под глазами и резкими складками у рта. Он не выглядел выспавшимся. Но глаза… его глаза были ясными, острыми, как отточенные лезвия. Они медленно обошли комнату и мгновенно, безошибочно нашли в полумраке широко открытые глаза Белки. Он не удивился, что она не спит. Казалось, он и ожидал этого.

Он молчал, глядя на нее. Потом его взгляд скользнул на притворившуюся спящей Стрелку. Он понимающе хмыкнул, звук был низким и хриплым от ночной сухости в горле.

— Кончай валандаться, — произнес он наконец. Голос был тихим, но не мягким. В нем не было ни капли сонливости, только тяжелая, как гранит, усталость и та же стальная воля, что и вчера на трассе. — Я знаю, что вы не спите. Вставайте. Пора уже.

Стрелка не вздрагивала. Она просто открыла глаза, и ее тело одновременно с этим движением пришло в состояние полной, собранной готовности. Она села, сбросив с себя куртку, и посмотрела на капитана. Белка медленно, с трудом оторвавшись от спинки дивана, поднялась и села. Ее лапы опустились на колени — странные, разделенные на пальцы конечности, которые до сих пор казались чужими.

— Сейчас приведете себя в порядок, — сказал капитан, не повышая голоса. Он говорил четко, отрывисто, как будто диктовал служебный регламент. — Туалет, умыться. По очереди. Потом завтрак. Потом работа. Никаких дискуссий. Белка, первая.

Он развернулся и ушел на кухню. Скоро оттуда потянулись первые звуки: щелчок включения электрического чайника, глухой стук деревянной ложки о край кастрюли, шипение зажигаемой конфорки на электрической плите.

Белка поднялась и, слегка пошатываясь от усталости и внутреннего напряжения, направилась в ванную. Процедура была отработана до автоматизма, но от этого не становилась менее унизительной. Ванная комната была крохотной, вылинявшей от чистоты, пахло дешевым туалетным утенком и мятной пастой. Она подошла к унитазу, встала на задние лапы, передними оперлась о холодный пластик сиденья, с непривычным усилием развернула тело и села, свесив задние лапы. Поза была противоестественной, тело протестовало на клеточном уровне, но годы дрессировки брали свое. Справив нужду и спустив воду, она подошла к раковине. Ледяная вода, брызнувшая на морду, на секунду оглушила, смывая липкую пелену бессонной ночи. Зубы чистить сейчас было нельзя — строго после еды. Она вытерлась жестким, но чистым полотенцем и, уже немного собравшись, вернулась в гостиную, кивнув Стрелке. Та молча скользнула в коридор.

С кухни теперь шел густой, теплый запах овсяной каши, томящейся на плите.

Когда Стрелка вернулась, капитан позвал их жестом. На кухонном столе, застеленном клеенкой с выцветшим узором, стояли две глубокие фаянсовые тарелки с дымящейся овсянкой, сваренной на молоке. В центре стола — открытая банка густого, темно-бордового малинового варенья, тарелка с ломтями черного хлеба, блюдце со сливочным маслом и нарезанный пластмассово-желтый сыр. Рядом три большие алюминиевые кружки с крепко заваренным черным чаем.

Они сели. Звук ложек, скребущих по фаянсу, в тишине кухни казался невыносимо громким. Белка с трудом заставляла себя подносить ложку ко рту. Каждый глоток теплой, сладкой от варенья каши казался ей личным предательством. Там, в Ленинске, ее дети, наверное, уже лизали пустые миски или грызли ножки стульев от голода. Стрелка ела молча, механически, ее взгляд был устремлен в пустоту за стеной, но по напряженным мускулам на морде было видно, что она ни на секунду не отпускала контроль.