Белль-Ривер

Глава 1

Глава 1

Дождь в Саванне ощущался неприятно, он был пропитан запахами речного ила и мокрого мха. Вайолет Монро вытерла ладонью запотевшее стекло взятого напрокат автомобиля, заранее понимая бесполезность этого жеста: мир за пределами салона все равно оставался размытым серым маревом, в котором тонули очертания деревьев и далекие огни редких фонарей.
Тридцать лет жизни остались за плечами, десять из них она сознательно истребляла в себе память этого места, запахи, звуки, липкую влажность, пропитавшую каждую доску этого старого дома. Она привыкла дышать сухим воздухом бруклинской мастерской, ходить по бетону, не вспоминая податливую землю деревенских тропинок. Буквально вчера она заканчивала полировку старинной шкатулки розового дерева, работа была тонкой, требовавшей абсолютной тишины. Запах лака и растворителя казался единственно верным спутником ее одиночества. Но память оказалась упрямой и цепкой, вроде смолы, которую невозможно отскрести от пальцев даже самым едким химикатом.
Колеса мягко захрустели гравием подъездной дорожки, этот звук ударил по ее и так напряженным нервам. Особняк Белль-Ривер выступил из пелены дождя таким, каким Вайолет помнила его из своих детских воспоминаний: полтора столетия величественной, угрюмой архитектуры, темный кирпич стен, побелевшие от времени и сырости колонны парадного входа, окна, в глубине которых, казалось, до сих пор теплится мертвенный свет газовых рожков позапрошлого века.
Бабушка Элеонора ушла месяц назад, сердце отказало, оборвав ее жизнь. Вайолет даже не успела проститься с ней, застряв в нью-йоркском аэропорту из-за грозового фронта, накрывшего все восточное побережье. Она заглушила двигатель, и тишина внутри салона стала оглушительной, давящей на барабанные перепонки.
Снаружи звучал только шум дождя, бесконечная дробь по крыше автомобиля и лужам, разлившимся на потрескавшемся асфальте подъездной аллеи. Пальцы, сжимавшие руль, подрагивали мелкой противной дрожью. Вайолет не могла понять, от холода это или от подступающей к горлу дурноты. Она не желала здесь находиться, не желала наследовать этот гигантский саркофаг, набитый пылью, заплесневелыми тканями и воспоминаниями. Дверь машины открылась с глухим щелчком, она вышла под ливень, даже не пытаясь укрыться.
Вода мгновенно напитала плащ, потекла по лицу, смешиваясь с остатками тонального крема. Вайолет даже не обратила на это внимания, слишком ничтожной казалась эта неприятность по сравнению с необходимостью переступить порог этого чертова дома. Каждый шаг к парадному входу давался с трудом, будто она брела против течения реки, что несла свои мутные воды в полумиле от особняка. У подножия широких ступеней ее уже ожидал человек, пытавшийся укрыть от непогоды не столько себя, сколько пухлый портфель, прижатый к груди поверх мокрого пиджака.
Мистер Хендерсон выглядел старше, чем на фотографиях из бабушкиной папки, которые Вайолет просматривала три года назад в адвокатской конторе. Его костюм потемнел от влаги на локтях, шляпа окончательно потеряла форму. От него пахло мокрой шерстью, дешевым табаком и дурными новостями.
— Мисс Монро, рад, что вы добрались благополучно, несмотря на погодные условия, — произнес адвокат голосом, дрожавшим не меньше его собственных рук. Вайолет ничего не ответила, только посмотрела на него в упор, ожидая продолжения. Хендерсон заерзал под этим взглядом, переводя глаза на мокрый фасад дома, словно искал там поддержку. — Нам необходимо обсудить определенные детали наследственного дела до того, как вы войдете внутрь. Ситуация сложилась несколько более запутанная, чем могло показаться из предварительного текста завещания.
— Говорите прямо, мистер Хендерсон, я не любительница адвокатских эпитетов, — голос Вайолет прозвучал жестче, чем она рассчитывала, но смягчать интонации не было ни сил, ни желания.
Хендерсон суетливо вытер мокрый лоб платком, сделавшимся бесполезным еще час назад, и глубоко вдохнул.
— Ваша бабушка, Элеонора Монро, двенадцать месяцев назад совершила юридически безупречную сделку по продаже восточного крыла особняка Белль-Ривер. Документы заверены нотариально, налоги уплачены в полном объеме, оспариванию данное соглашение не подлежит без длительного и крайне затратного судебного процесса. Особняк технически перешел к вам, но восточное крыло с прилегающими помещениями библиотеки, малой гостиной и кабинетом принадлежит другому владельцу.
Вайолет ощутила, как почва уходит из-под ног, но не позволила себе пошатнуться, только сильнее вдавила каблуки в раскисший гравий.
— Кому именно принадлежит половина моего дома, мистер Хендерсон?
Адвокат понизил голос до заговорщического шепота.
— Джентльмену по имени Дэмиен Блэквуд. Бывший пианист, ныне коллекционер и реставратор сложных механических устройств. Человек с репутацией, которую в приличном обществе предпочитают не обсуждать вслух. Он проживает в восточном крыле последние полгода на совершенно законных основаниях, имеет ключи, право собственности и полную юридическую защиту от любых попыток выселения. Суды, если вы решитесь на этот шаг, займут от шести месяцев до полутора лет, и я обязан вас предупредить, шансы на успех оцениваются как невысокие.
Вайолет не взяла протянутую папку с документами, просто прошла мимо адвоката и толкнула тяжелую дубовую дверь парадного входа, которая подалась на удивление легко, петли не заскрипели, словно их смазывали совсем недавно. Внутренний воздух особняка ударил в лицо сложным, многослойным букетом запахов, заставив ее замереть на пороге. Бабушкина лаванда никуда не делась, витая в холле призрачным напоминанием о детстве. Старая бумага и книжная пыль из библиотеки тоже остались на своих местах, но сквозь эти привычные ноты пробивалось нечто чужеродное и тревожное.
Каблуки застучали по мраморному полу холла, этот ритмичный звук разнесся под высоким потолком, отражаясь от стен, затянутых потемневшими от времени гобеленами. Вайолет поднялась по главной лестнице, каждая ступенька отзывалась под ногами знакомым скрипом.
Она направлялась к двери своей детской спальни, расположенной в восточном крыле, — к единственному месту в этом огромном доме, где когда-то она чувствовала себя в относительной безопасности. Дерево двери потемнело еще сильнее, отполированное десятилетиями прикосновений, латунная ручка обожгла ладонь холодом. Вайолет толкнула створку, не удосужившись постучать.
Внутри не осталось ничего от прежней спальни.
За окнами был тот же вид: река вдали, мокрые кроны дубов, пелена дождя. Она осмотрела комнату, панели темного ореха на стенах никто не тронул, но кровать исчезла без следа. Вместо нее пространство занимал массивный письменный стол из черного дерева, заваленный ворохом чертежей, раскрытых книг с пожелтевшими страницами и металлическими деталями. Стены покрывали не географические карты, а сложные технические схемы, чертежи незнакомых механизмов и афиши концертов многолетней давности. Воздух в комнате был пропитан запахом работы.
Человек стоял у окна спиной к двери, наблюдая за потоками дождя, стекающими по стеклу. Плечи напряжены, белая рубашка, мятая и несвежая, он явно носил ее не первый день. Рукава закатаны до локтей, обнажая предплечья, покрытые сеткой тонких белых шрамов и ожогов, видимо, следов работы с металлом.
— Кто вы такой и что делаете в моем доме, — произнесла Вайолет.
Он обернулся с ленивой грацией.
Дэмиен Блэквуд не соответствовал образу, который успела нарисовать Вайолет за те несколько минут, пока шла через холл. Ему на вид было около сорока, но возраст ни капли его не портил. Высокий, широкоплечий, с тяжелой челюстью и резкими скулами, он производил впечатление сильного человека. Темные волосы отросли чуть длиннее допустимого приличными нормами, падая на лоб небрежными прядями, высушенными полотенцем наспех. Глаза цвета мокрого асфальта смотрели из глубоких теней с нескрываемым любопытством. Он разглядывал Вайолет как редкий экспонат, неожиданно появившийся в его коллекции.
— Элеонора предупреждала, что ты явишься вооруженной до зубов, и я рассчитывал хотя бы на нож в сапоге, — голос у него оказался низким, с хрипотцой, выдающей либо многолетнее курение, либо привычку подолгу молчать. — Вижу, обманулся в ожиданиях.
Вайолет сделала шаг вперед, сжимая кулаки.
— Я не расположена разгадывать загадки человека, занявшего чужую спальню без ведома законной наследницы. Объясните свое присутствие, или я вызову полицию прямо сейчас.
Блэквуд слегка наклонил голову, этот жест не содержал ни капли вежливости.
— Дэмиен Блэквуд, владелец восточного крыла на основании договора купли-продажи, заверенного нотариусом Хейзом двенадцатого октября прошлого года. Проживаю здесь на постоянной основе последние шесть месяцев и планирую продолжать в том же духе в обозримом будущем. Твои личные вещи, насколько мне известно, перемещены на чердак западного крыла и в кладовую при кухне — я не прикасался ни к чему, кроме обстановки этой конкретной комнаты. Мне требовалось пространство для организации рабочего места.
— Рабочего места для чего именно? — Вайолет обвела взглядом стол, заваленный шестернями, пружинами, деталями, напоминающими внутренности гигантского часового механизма.
— Реставрация сложных механических устройств старинной работы, — ответ прозвучал сухо, будто он зачитывал строчку из налоговой декларации. — Твоей бабушке нравилось, что в особняке снова кипит жизнь. Она находила в этом утешение.
Вайолет почувствовала, как к горлу подступает тошнота, смешанная с яростью и невыплаканной скорбью. Бабушка Элеонора, всю жизнь твердившая, что дом должен оставаться живым, а не музейным залом с табличками «руками не трогать». Бабушка, которая тепло успокаивала в телефонную трубку, когда Вайолет звонила из Бруклина и жаловалась на душащее одиночество мегаполиса.
— Она продала половину родового гнезда совершенно постороннему человеку, не поставив в известность единственную прямую наследницу, — произнесла Вайолет медленно. — Зачем ей это понадобилось, если деньги никогда не были проблемой семьи Монро?
Блэквуд помолчал, переведя взгляд на свои руки, потом снова поднял глаза и посмотрел на Вайолет. В этом взгляде не было ни превосходства, ни враждебности, только странная, почти неуместная усталая откровенность.
— Финансовая составляющая сделки являлась лишь частью уравнения, причем далеко не определяющей, — заговорил он тише, и голос его приобрел глубину. — Элеонора искала не покупателя, Вайолет. Она искала сторожа, который не даст этому месту превратиться в склеп. Ты уехала, и она понимала твой страх. Другие родственники Монро давно точили зубы на землю. Я знал твою бабушку много лет, и когда стало ясно, что одной ей не справиться с грузом этого дома, мы заключили соглашение. Прошлогодняя сделка, лишь юридическая формальность, закрепившая нашу давнюю договоренность: я получаю убежище и право заниматься своим делом в этих стенах, а дом получает гарантию, что его не распродадут по частям.
— Убежище? От чего? — Вайолет прищурилась.
— От шума, людей и необходимости объяснять, почему человек, игравший Рахманинова в Карнеги-холл, теперь чинит часы. Элеонора дала мне то, чего я не мог найти больше нигде, тишину и право быть одному. А я пообещал ей, что, когда ты вернешься, я не позволю этому дому тебя сожрать.
— Она выбрала человека с репутацией, которую адвокат боится произносить вслух, — усмехнулась Вайолет, хотя в груди что-то неприятно сжалось от его слов.
Блэквуд выпрямился, в его фигуре проступило нечто опасное, напоминание о том, что он не библиотечный затворник, а человек, чьи руки умеют обращаться не только с клавишами и шестеренками.
— Репутация — это коллекция чужих страхов и домыслов, раздутая заинтересованными лицами до невообразимых размеров, — произнес он. — Важно другое: сделка юридически безупречна, твой адвокат подтвердит каждый пункт, и любая попытка оспорить мое право на проживание затянется на долгие месяцы без гарантии успеха. Предлагаю принять реальность и обсудить правила сосуществования на ближайшее будущее.
— Я найду лазейку, даже если на это уйдут все мои сбережения и связи, — выплюнула Вайолет, чувствуя, как ярость закипает в груди горячей волной. — Вы воспользовались старостью и доверчивостью пожилой женщины, чтобы забрать дом, на который не имеете никаких прав.
— Не унижай память Элеоноры предположениями о ее старческой немощи или доверчивости, — прервал он, в его голосе прорезалась сталь. — Она находилась в твердом уме и ясной памяти, понимала последствия каждого своего шага и действовала осознанно. Лучше, чем ты можешь себе представить.
Эти слова ударили сильнее пощечины. Вайолет замолчала, чувствуя, как кровь приливает к щекам, смешивая стыд и бешенство в гремучую смесь.
— Ты не знала ее последние десять лет, — добавил он почти беззвучно. — Я же знал ее последний год и, возможно, видел больше, чем тебе показывали в детстве.
Это прозвучало как сухая констатация факта. Вайолет почувствовала, что контроль над ситуацией ускользает сквозь пальцы, и инстинктивно оглядела комнату в поисках выхода из нарастающего унижения. Ее взгляд упал на тяжелое латунное пресс-папье в форме идеальной сферы, лежащее на краю заваленного бумагами стола. Рука метнулась сама, опережая рассудок. Пальцы сомкнулись на холодном металле, ощутили приятную, увесистую тяжесть предмета.
Она швырнула его в стену слева от Блэквуда.
Латунная сфера ударила в штукатурку с глухим, сдавленным звуком, пробила верхний слой и застряла в кирпичной кладке, оставив после себя глубокую вмятину с расходящимися трещинами. Старый гобелен с выцветшей сценой охоты качнулся на единственном уцелевшем креплении и медленно, почти торжественно сполз набок, обнажая голую стену и след от удара. Вайолет тяжело дышала, грудь вздымалась под мокрым плащом, в висках стучала кровь.
Дэмиен Блэквуд не шелохнулся.
Он перевел взгляд на поврежденную стену, оценил масштаб разрушений с выражением профессионального любопытства, потом посмотрел на Вайолет. В его глазах не промелькнуло ни тени страха или гнева, только отстраненный интерес.
— Неплохая техника броска для человека, занимающегося реставрацией мебели, — произнес он ровно. — Стену приведу в порядок завтра утром, она находится в моей части дома.
Вайолет хотела закричать, швырнуть что-нибудь еще, вцепиться ногтями в его невозмутимое лицо, заставить его хоть как-то проявить человеческую реакцию. Но его спокойствие оказалось глухой стеной, о которую разбивались волны ее ярости, оставляя только пену унижения и бессилия. Она чувствовала себя капризным подростком, закатывающим истерику на глазах у смертельно уставшего взрослого, которому нет дела до детских драм.
Она развернулась на каблуках и вышла, хлопнув дверью с такой силой, что дверная коробка жалобно застонала.
Следующие три часа превратились в кошмар. Вайолет сидела в малой гостиной западного крыла, своего крыла, как она упрямо повторяла про себя, и слушала монотонный голос Хендерсона, разложившего на столе кипу документов толщиной с кирпич. Адвокат снова и снова повторял одно и то же, вытирая потную лысину уже совершенно бесполезным платком: разделение собственности закреплено, бабушка Элеонора активировала этот пункт завещания лично, мистер Блэквуд обладает полным правом проживания и использования восточного крыла, судебное оспаривание займет минимум полгода при идеальном стечении обстоятельств и, скорее всего, завершится отказом.
Вайолет смотрела на дождь за окном и чувствовала, как стены западного крыла сжимаются вокруг нее. Ей досталась половина дома: гостиная, кухня общего пользования, несколько спален с пыльной мебелью под чехлами. Библиотека, кабинет, главный зал и ее собственная детская комната отошли человеку с мозолистыми руками.
— Я остаюсь здесь на неопределенный срок, — произнесла Вайолет, прерывая очередной заход адвоката о судебных перспективах. — Буду проживать в западном крыле и контролировать каждое движение мистера Блэквуда в пределах общей территории. Если он прикоснется к книгам в библиотеке или попытается вынести что-либо из дома, я узнаю об этом немедленно.
Хендерсон открыл рот для возражений, но Вайолет остановила его взглядом, не предполагавшим дискуссии.
— Это мой дом, мистер Хендерсон. Половина этого дома принадлежит мне по праву крови и завещания, и я намерена пользоваться своим правом так, как считаю нужным.
К вечеру дождь усилился, перерастая в настоящий тропический ливень, который хлестал по стеклам и заставлял старые оконные рамы жалобно подвывать под напором ветра. Дом гудел и постанывал, словно древнее существо с больными суставами, реагирующее на каждую перемену погоды. Вайолет бесцельно бродила по своему крылу, открывала дверцы шкафов, проводила пальцами по пыльным поверхностям, пытаясь найти хоть что-то, что изменилось со времен ее детства. Но западное крыло застыло в неизменности: мебель под чехлами, выцветшие обои с блеклым цветочным рисунком, запах старых восковых свечей и лаванды.
Желудок напомнил о себе болезненным спазмом, она не ела с самого утра, с того момента, как вышла из самолета в аэропорту Саванны. Вайолет направилась на кухню, нейтральную территорию, соединявшую восточное и западное крылья особняка длинным переходом.
Кухня поражала размерами: высокий сводчатый потолок, огромная чугунная печь размером с небольшую комнату, медная утварь, развешанная по стенам и покрытая благородной паутиной времени. Посередине помещения возвышался массивный остров из потемневшего дерева, и за этим островом, на высоком табурете, уже сидел человек.
Дэмиен Блэквуд сменил мятую рубашку на простую серую футболку, обтягивающую плечи и грудь. Босые ноги упирались в перекладину табурета, в одной руке он держал кружку с чем-то темным и густым, в другой, раскрытую книгу в потертом кожаном переплете. Он выглядел до неприличия уютно, словно кот, оккупировавший лучшее кресло в доме и не собирающийся его уступать.
Вайолет замерла на пороге, борясь с желанием развернуться и уйти голодной, лишь бы не делить с ним одно помещение. Гордость не позволила отступить, эта кухня принадлежала ей в той же мере, что и ему, и она не собиралась сдавать позиции.
Холодильник встретил ее сиротливым внутренним убранством: бутылка воды, пачка масла в выцветшей обертке и одинокий лимон, сморщившийся от старости. Вайолет сжала челюсти и взяла бутылку.
— Голод не способствует ясности рассудка и взвешенности судебных решений, — произнес Блэквуд, не отрывая взгляда от страницы. Голос прозвучал ровно и без издевки.
— Я способна позаботиться о себе без посторонних комментариев, — отрезала Вайолет, откручивая крышку с бутылки.
— В кладовой за печью хранится паста и домашний соус, приготовленный три дня назад, — он перевернул страницу с тихим шелестом. — Срок годности позволяет употребление, отравляющие вещества в составе отсутствуют. Предложение носит характер жеста доброй воли, не более.
Она посмотрела на него, пытаясь найти на лице признаки скрытой насмешки или снисходительного превосходства. Ничего, только спокойная сосредоточенность читающего человека и тени усталости под глазами.
— Мне не требуется твоя благотворительность, — произнесла она ледяным тоном, хотя желудок предательски сжался при упоминании горячей еды.
— Данное предложение не имеет отношения к благотворительности, — он наконец поднял глаза от книги и посмотрел на нее в упор. — Оно касается элементарной логистики совместного проживания в замкнутом пространстве на протяжении неопределенного срока. Мы можем попытаться уничтожить друг друга психологически за ближайшие полгода ожидания суда или установить минимальные правила взаимодействия, позволяющие сохранить остатки рассудка.
Вайолет скрестила руки на груди, прислонившись бедром к холодной дверце холодильника.
— Озвучь предлагаемые правила, я послушаю.
Блэквуд отложил книгу и выпрямился на табурете, сцепив пальцы на колене.
— Западное крыло признается твоей исключительной территорией, доступ туда без прямого приглашения исключен. Восточное крыло является моей территорией с аналогичными условиями, и я настоятельно рекомендую не пересекать его границу без предварительного уведомления, внутри находятся незавершенные механизмы и оборудование, представляющее потенциальную опасность для неподготовленного посетителя. Кухня, столовая и библиотека функционируют как общие зоны с согласованным расписанием использования. Я работаю преимущественно в ночные часы, поэтому шаги и звуки из восточного крыла после полуночи не должны вызывать тревоги.
— Мои условия: ты не приближаешься к моей спальне ни при каких обстоятельствах, — Вайолет чеканила слова с металлической точностью. — Гостей я не привожу и ожидаю аналогичного поведения с твоей стороны. Если твои загадочные знакомые появятся на пороге этого дома, они останутся за порогом.
— Приемлемо, — кивнул он без колебаний. — Мои контакты носят преимущественно деловой характер и не предполагают визитов в жилое пространство.
Он поднялся с табурета и подошел к ней, сократив дистанцию до расстояния вытянутой руки. Вайолет инстинктивно подалась назад, но позади оказалась только дверца холодильника, холодная и неподатливая. Блэквуд остановился, не вторгаясь в ее личное пространство. От него пахло металлом, старой бумагой и кофейной гущей.
Он протянул руку ладонью вверх, широкую ладонь с длинными пальцами.
— Дэмиен.
Она смотрела на его ладонь несколько ударов сердца, ощущая абсурдность этого жеста посреди руин наследственной войны. Потом медленно вложила свою руку, узкую ладонь реставратора с въевшимся под ногти лаком.
— Вайолет, — произнесла она ровно, высвобождая руку.
— Знаю, — ответил он и отвернулся к плите, давая понять, что разговор завершен. — Элеонора много рассказывала о своей внучке, лучшем реставраторе Восточного побережья и самой упрямой женщине из всех, кого она встречала за свою долгую жизнь.
Вайолет замерла с бутылкой воды в руке. Бабушка говорила о ней такое? Бабушка, которая никогда не умела выражать чувства, ограничиваясь сухими открытками на Рождество и редкими звонками по воскресеньям?
— Она никогда не произносила этого при мне, — прошептала Вайолет, и ее голос предательски дрогнул.
— Она не говорила тебе многого из того, что следовало бы сказать, — Блэквуд зажег конфорку старой плиты, и синий огонек заплясал под чугунной решеткой. — Она считала, что ты боишься Белль-Ривер и бежишь от него, опасаясь, что дом поглотит тебя целиком, стоит только остановиться и оглянуться.
Удар пришелся точно в цель, выбив воздух из легких. Вайолет схватилась за край стола, пытаясь удержать равновесие и не показать, насколько сильно эти слова задели ее.
— Ты провел в этом доме полгода и считаешь, что знаешь меня лучше, чем я сама? — процедила она, ненавидя дрожь в собственном голосе.
— Я знаю только то, что ты вернулась, несмотря на страх, — ответил он, помешивая что-то в маленькой кастрюле. — Этого достаточно для начала.
Она вышла из кухни, не оборачиваясь, и прошагала через весь холл в свое крыло, чувствуя, как сердце колотится где-то у горла. В спальне западного крыла было пусто и холодно, только матрас на полу, найденный в кладовой, да старое одеяло, пахнущее пылью. Вайолет легла, не раздеваясь, прямо в мокром плаще, и уставилась в потолок, по которому бежали трещины, похожие на русла пересохших рек.
Дождь продолжал барабанить по крыше, ветер завывал в печной трубе, этот звук напоминал плач. Дом скрипел, охал, перешептывался сам с собой на языке, понятном только старым стенам.
Вайолет лежала без сна, прокручивая в голове события этого дня, искала выход из ловушки, в которую превратилась ее жизнь. Сто восемьдесят дней минимального срока судебного разбирательства растягивались перед ней бесконечной чередой серых рассветов и душных ночей, наполненных запахом реки и звуками чужого присутствия за стеной.
А потом сквозь шум дождя пробился другой звук.
Фортепиано.
Мелодия доносилась из библиотеки восточного крыла, просачиваясь сквозь толстые стены, коридоры и закрытые двери, достигая слуха Вайолет приглушенным, но невероятно отчетливым эхом.
Она ожидала услышать классику, что-нибудь тягучее и печальное, подобающее старинному особняку с призраками прошлого. Вместо этого из-под пальцев Блэквуда рождалась другая музыка, агрессивная и сложная, дисгармоничная и при этом завораживающая своей дикой, необузданной красотой. Мелодия рвалась вперед стремительными пассажами, обрывалась на полуноте, взлетала вновь каскадом звуков, напоминающих допрос с пристрастием. Он выбивал из инструмента признание в чем-то глубоко личном, запрятанном под слоями прожитых лет и выжженных нервов.
Вайолет поднялась с матраса и вышла в коридор. Босые ноги бесшумно ступали по холодному паркету, плащ она сбросила, оставшись в мятой блузке и джинсах. Звук вел ее через анфиладу темных комнат к главной лестнице, границе западного и восточного крыльев. Она остановилась на верхней площадке, в тени массивной колонны, и замерла, боясь выдать свое присутствие даже дыханием.
Дверь в библиотеку была приоткрыта, узкая полоса теплого желтого света падала на паркет, выхватывая из темноты пылинки, танцующие в воздухе. В этом свете, за огромным черным роялем, сидел Дэмиен Блэквуд.
Его спина была напряжена, лопатки проступали сквозь тонкую ткань футболки острыми углами. Рукава закатаны до локтей, мышцы предплечий ходили под кожей тугими жгутами в такт бешеным пассажам. Пальцы летали над клавишами с нечеловеческой скоростью, извлекая звуки, которые казались невозможными для обычного инструмента. Он не играл, он словно сражался с роялем, вырывая у него ноты, как вырывают признание. Каждое движение было наполнено яростью, болью и запредельной, обреченной красотой.
Вайолет узнала эту манеру исполнения, хотя никогда не слышала ее вживую. Она нашла информацию о нем в телефоне, пока Хендерсон раскладывал бумаги: Дэмиен Блэквуд, вундеркинд, покоривший Карнеги-холл в двадцать лет, и проклятый гений, исчезнувший со сцены в двадцать пять. Слухи о наркотиках, тюрьме, безумии, сожженных руках и даже убийстве, полный набор городских легенд, которыми обрастает любой талант, посмевший замолчать на пике славы.
Теперь она видела правду, и эта правда оказалась страшнее любых слухов. Он не сжег руки, он продолжал играть так, как не играл никто из живущих ныне пианистов. Он не сошел с ума, просто перенес свой гений в другую плоскость, в мир шестеренок, чертежей и старых механизмов, которые требовали той же абсолютной отдачи, что и музыка и он не убивал никого, кроме, возможно, самого себя.
Мелодия достигла пика, зависла на пронзительной высокой ноте и оборвалась.
Тишина обрушилась на библиотеку, как топор палача. Плотная и тяжелая тишина, в которой Вайолет слышала только стук собственного сердца и шум дождя за окнами. Она затаила дыхание, боясь, что он почувствует ее присутствие, обернется и увидит ее стоящей в темноте коридора, подсматривающей за чужими обнаженными страданиями.
Блэквуд не обернулся. Он сидел неподвижно, опустив руки на колени, и смотрел на клавиши, словно видел там что-то, недоступное ей. Плечи его опустились, а спина сгорбилась, в этой позе проступила бездонная усталость. У Вайолет сжалось горло.
Она попятилась в темноту, стараясь ступать бесшумно, и вернулась в свою спальню западного крыла. Легла на матрас, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза, но перед внутренним взором стояла картина: черный рояль, напряженные руки и лицо человека, который только что вывернул перед ней собственную душу наизнанку, даже не подозревая о присутствии зрителя.
Вайолет ненавидела его за эту музыку. Ненавидела сильнее, чем за оккупированную детскую спальню, сильнее, чем за уверенность в своем праве находиться здесь, сильнее, чем за слова о бабушке, попавшие в самое больное место. Она ненавидела его за то, что он заставил ее почувствовать себя живой посреди этого мертвого дома, за то, что его музыка пробила брешь в ее обороне.
Где-то в глубине восточного крыла тихо закрылась дверь библиотеки, и дом снова погрузился в монотонный шум дождя. Вайолет лежала без сна, считая удары сердца и мысленно вычеркивая первый день из ста восьмидесяти. Она вернет себе этот дом, даже если для этого придется выжечь из него чужое присутствие каленым железом собственной воли.
Но засыпая под утро, когда дождь наконец стих и небо на востоке начало сереть, она слышала не шум воды и не скрип половиц, а оборванную на полуноте мелодию, которая продолжала звучать где-то на границе сна и яви, не желая отступать.

Глава 2

Глава 2

Первая неделя совместного проживания ободрала нервы Вайолет. Война не объявлялась громкими декларациями и не велась с помощью артиллерии громких скандалов, она шуршала записками на дверце холодильника и разворачивалась в утренних стычках за единственную кофеварку, стоявшую на кухне, которую каждая из сторон считала своей законной территорией по праву негласного, но оттого не менее яростного убеждения.
Первым камнем преткновения стал кофе Дэмиена Блэквуда. Он заваривал его до состояния густой черной жижи, в которой ложка отказывалась тонуть, зависая под углом в сорок пять градусов. Вайолет, привыкшая за десять нью-йоркских лет к легким фильтрованным смесям из обжаренных зерен светлой степени, смотрела на его варево с ужасом. Однажды утром она вошла на кухню и обнаружила собственную фарфоровую кружку с тонкой золотой каемкой, привезенную из Бруклина в качестве крошечного якоря нормальности, использованной под этот черный суррогат. На донышке застыл маслянистый осадок, источавший запах горелой резины и разочарования.
Вайолет поставила ее в раковину с яростью, совершенно несоразмерной тяжести совершенного преступления, и оставила записку, приклеенную полоской скотча прямо к кофемашине: «Для заправки трактора существует гараж. Моя кружка предназначена для кофе, который не требует предварительного разбавления водой из пожарного гидранта».
Через час, когда она вернулась за забытым ноутбуком, ее записка бесследно исчезла, а на столе стояла та самая кружка, отмытая до блеска, и рядом лежал новый листок бумаги. Почерк оказался резким и угловатым: «Твой кофе, подкрашенная водичка для тех, кто боится проснуться и увидеть реальность. Д.Б.»
Вайолет смяла листок и отправила его в мусорную корзину с такой силой, что едва не опрокинула саму корзину. Нервный тик в уголке рта выдавал ее раздражение с головой. Она ненавидела, когда кто-то хозяйничал на ее территории.
График пользования кухней превратился во второе поле битвы. Вайолет, воспитанная в монастырском пансионе, а затем дисциплинированная многолетней работой с требующими точного времени химикатами, начертила таблицу с четким разграничением часов завтрака, обеда и ужина, оставив Блэквуду вечернее время для его «ритуалов варения машинного масла». Дэмиен проигнорировал этот документ с тем же изяществом, с каким игнорировал паутину в дальних углах библиотеки. Он появлялся ровно в тот момент, когда она начинала готовить, занимал своим длинным телом единственную свободную рабочую поверхность, опирался бедром о столешницу и наблюдал за ее действиями с выражением лица человека, попавшего на скучную выставку современного искусства и гадающего, скоро ли подадут шампанское.
— Ты перекрываешь доступ к ящику, — произнесла она однажды вечером, пытаясь дотянуться до разделочной доски, оказавшейся за его локтем.
— Я не перекрываю, я существую в пространстве кухни на законных основаниях, — ответил он, не двигаясь ни на дюйм. От него разило все тем же крепким кофе, примесью машинного масла и нагретой меди. — Твоя ошибка заключается в попытке наложить жесткую координатную сетку на живой организм. Кухня не подчиняется расписаниям, она живет по собственным ритмам.
— Кухня представляет собой место для приготовления и приема пищи, а не для упражнений в головодробящей философии, — отрезала Вайолет, протискиваясь мимо его плеча. Ее предплечье скользнуло по его груди, напряженной под мятой хлопковой тканью рубашки. Она так резко отдернула руку, словно коснулась раскаленной конфорки.
Он усмехнулся, заметив ее реакцию.
— Ты перенапряжена, Вайолет. Мой кофе снимает мышечные зажимы эффективнее любого массажа и бутылки красного вина.
— Я воздерживаюсь от приема внутрь технических жидкостей, — парировала она, хватая нож и вгоняя лезвие в луковицу с излишней силой.
Записки на холодильнике превратились в их способ коммуникации, позволяющий избегать прямого зрительного контакта. Война за полки разгорелась с особенной интенсивностью после того, как Вайолет поставила банку с увлажняющим кремом в ванной комнате, смежной с ее спальней, но технически находящейся в общей зоне. На банке красовалась записка: «Данный косметический продукт является моей личной собственностью и не подлежит совместному использованию».
На следующее утро под ней обнаружилась ответная, нацарапанная на обороте той же бумажки: «Твой продукт источает запах, вызывающий ассоциации с ритуальными услугами. Д.»
Вайолет фыркнула, но ответ написала незамедлительно: «Это La Mer стоимостью триста долларов за унцию. Ароматическая композиция включает ноты ландыша, морской соли и цитрусов, а не формальдегида».
Ответ не заставил себя ждать: «Прими мои глубочайшие соболезнования твоему кошельку. Если бы обозначенный кошелек приобрел нормальные духи вместо эссенции увядших бабушек, мои носовые пазухи не страдали бы каждое утро».
Она не стала продолжать переписку, но вечером, заглянув в ванную, заметила, что банка с кремом стоит на прежнем месте, чуть сдвинутая влево, но абсолютно нетронутая. Он мог быть резким, пренебрежительным и совершенно невыносимым, но вором не являлся, и это маленькое открытие вызвало у нее глухое раздражение: он снова не дал ей повода для праведного гнева.
Единственной нейтральной стороной в этой холодной войне оставалась Маргарет, экономка семидесяти двух лет с руками, напоминавшими переплетенные корни древнего дуба, и фартуком, хранившим многолетние следы соуса табаско и креольских специй. Вайолет наняла Маргарет для помощи по дому и готовки на следующий же день после своего приезда, Дэмиен не был против ее решения. Она готовила креольскую еду с невероятным мастерством: джамбалайю, от запаха которой перехватывало дыхание, гамбо, заставлявшее глаза слезиться еще до первой ложки, и устричное рагу, таявшее на языке пряной нежностью. Для утонченного вкуса Вайолет эта пища казалась слишком агрессивной, но так напоминала о бабушкиной стряпне, о времени, когда мир не требовал от нее постоянной беготни и решения проблем.
Однажды, когда Вайолет сидела за кухонным столом, ковыряя вилкой рис с креветками и чувствуя себя пятилетней девочкой, которой велено съесть все до последней крупинки, Маргарет поставила перед ней стакан ледяного сладкого чая и тяжело опустилась на край стула напротив.
— Вы оба ведете себя хуже детей, которым не досталось игрушки на Рождество, — произнесла экономка хриплым голосом, вытирая руки о фартук. Густой южный акцент смягчал слова, превращая упрек в почти материнское ворчание.
— Начал он, — буркнула Вайолет, не поднимая глаз от тарелки.
— Закончил тоже он, если смотреть правде в лицо, — поправила Маргарет без тени осуждения. Ее старые глаза, выцветшие от многолетней работы на солнце, смотрели прямо и безжалостно. — Ваша бабушка прекрасно знала, что делала, когда продавала ему восточное крыло и когда оставляла завещание в вашу пользу.
— Она продала половину фамильного дома совершенно постороннему человеку, Маргарет. Половину! Как мне существовать с этим фактом? — Вайолет ощутила, как внутри снова поднимается знакомая волна обиды.
Маргарет пожала плечами.
— Дом никогда не измеряется стенами, мисс Вайолет. Дом — это воспоминания, которые остаются в комнатах после того, как люди уходят. Элеонора хотела, чтобы Белль-Ривер продолжал дышать. Мертвые предметы задыхаются без живого присутствия. Дэмиен умеет вдыхать жизнь в мертвые вещи, даже если его собственное дыхание кажется вам смрадным.
С этими словами экономка поднялась и вышла, оставив Вайолет наедине с остывающим гамбо и словами, застрявшими в голове.
Пока на кухне велась война записок и расписаний, Вайолет методично исследовала западное крыло, собственную законную территорию. Она открывала двери, не тронутые месяцами, а то и годами, вдыхала застоявшийся воздух, пропитанный запахом старых тканей, перебирала коробки с письмами, пожелтевшими фотографиями, театральными программками столетней давности. Это была половина истории Белль-Ривер, ее половина. Но она знала наверняка: вторая половина находится за запертой дверью восточного крыла, где обосновался Блэквуд со своими чертежами и механизмами. Это знание жгло ее изнутри.
Она начала копаться в цифровых архивах. Ноутбук стал ее лопатой. Ей нужна была грязь, компромат, все, что поможет вышвырнуть его из дома. Старые журналы, газетные подшивки, музыкальные форумы, где до сих пор обсуждали исчезнувшего гения. Дэмиен Блэквуд — имя всплывало в контекстах, заставивших ее замереть с открытым ртом перед мерцающим экраном. Двадцать пять лет, Карнеги-холл, аншлаг, овации, которые не смолкали двадцать минут. «Вулканический темперамент», «разрушительная техника», «гений, заставляющий забыть о существовании пола под ногами». Фотографии: слишком худой молодой человек с горящими темными глазами в смокинге, сидящем на нем с небрежной вольностью.
А затем, провал, двадцать восемь лет, произошла авария, глухие сообщения в разделах светской хроники. «Повреждение нервов правой руки», «травма, несовместимая с концертной деятельностью», «конец карьеры вундеркинда». Исчезновение без прощальных концертов, без объяснительных интервью и без единого публичного заявления. Однажды его имя исчезло с афиш, а сам он растворился в слухах о наркотиках, тюрьме, психиатрической клинике и даже убийстве. Теперь он коллекционировал сломанные механизмы: часы, музыкальные шкатулки, старинные автоматоны. Он возвращал их к жизни с тем же мастерством, с каким когда-то извлекал музыку из рояля.
Вайолет закрыла ноутбук и долго смотрела на закрытую дверь, отделявшую западное крыло от восточного. Ее восприятие Блэквуда треснуло. Он перестал быть просто грубым соседом, варившим деготь вместо кофе. Он превратился в человека, потерявшего смысл жизни и теперь судорожно ищущего новый. Это не делало его менее опасным. Скорее наоборот.
Рояль в главной гостиной, старый и величественный «Бехштейн» выпуска начала прошлого века, стоял под пыльным бархатным покрывалом, но Дэмиен использовал его полированную крышку в качестве подставки для стопок нотных каталогов, рассыпанных чертежей и трех грязных кружек с засохшей кофейной гущей на донышках. Зрелище этого кощунства заставило пальцы Вайолет зачесаться в инстинктивном желании восстановить порядок и вернуть инструменту утраченное достоинство.
— Этому инструменту больше ста лет, он заслуживает обращения, соответствующего его возрасту и исторической ценности, — произнесла она однажды, когда Блэквуд проходил через гостиную с деревянным ящиком, полным шестеренок и латунных деталей.
— Это предмет мебели, изготовленный для выполнения конкретной функции, — отозвался он, не замедляя шага. — Мебель обязана функционировать, а не стоять музейным экспонатом под стеклянным колпаком.
— Он способен издавать звуки, ради которых его создавали мастера, если убрать с крышки весь этот хлам и хотя бы раз в неделю протирать клавиши от пыли.
— Он издает звуки ровно тогда, когда у меня возникает желание их извлечь. Такое желание возникает нечасто.
Вайолет отступила, сжимая кулаки. Она не прикоснулась ни к одной кружке и ни к одному чертежу. Это оставалось его территорией даже в помещении общего пользования, и она не собиралась опускаться до нарушения границ. Но она запомнила эту небрежность. Запомнила как еще одно доказательство того, что он не заслуживает здесь находиться.
На пятую ночь совместного существования все сдвинулось с мертвой точки.
Дом погрузился в тишину, нарушаемую лишь стрекотом цикад за оконными стеклами и далеким гудением ночных барж, идущих по реке. Вайолет лежала без сна, уставившись в потолок с разбегающимися трещинами, когда услышала звук. Тихая, но пронзительная нота повисла в воздухе, за ней последовала вторая. Музыка текла рывками, продиралась сквозь диссонансы, заставлявшие волоски на предплечьях подниматься дыбом.
Она села в постели, сердце забилось чаще. Уснуть под этот звук не представлялось возможным. Ей требовалось увидеть источник. Вайолет накинула халат и вышла в коридор, ступая босыми ногами по холодному паркету.
Дэмиен вновь сидел за роялем. Он не удосужился полностью снять бархатное покрывало, лишь откинул его угол, обнажив клавиши. Рубашка на нем была та же, мятая, рукава закатаны выше локтей, спина сгорблена в напряжении, выдававшем колоссальную внутреннюю борьбу. Лицо было лишено привычной маски сарказма и равнодушия.
Его пальцы бежали по клавишам. Он добирался до сложного пассажа, замедлялся, сбивался, замирал на полуноте и начинал заново. Снова сбивался, мышцы шеи напрягались, челюсть сжималась до скрежета зубов. Он ударил обеими ладонями по клавишам, звук вышел отчаянным, и вслед за этим ударом из его груди вырвался тихий, глухой стон, почти неразличимый за ревом фортепианных струн.
— Черт, — выдохнул он, убирая руки с клавиш и роняя голову на грудь.
— Половицы скрипят в этом коридоре вне зависимости от веса и осторожности ступающего, — произнес он, не оборачиваясь. Голос звучал устало.
Вайолет вздрогнула. Она полагала, что темнота коридора надежно скрывает ее присутствие, как и в прошлый раз. Отступать было поздно, она толкнула дверь, входя в полосу света.
— Я не планировала вмешиваться в твой ночной ритуал, — сказала она, ощущая неловкость.
— Ты не вмешиваешься, — он по-прежнему не смотрел на нее, уставившись на черно-белые клавиши с выражением смертельной усталости. — Ты присутствуешь в качестве зрителя. Бесплатное шоу, располагайся.
Он развернулся на вращающемся стуле. Глубокие тени под глазами в этом освещении превратились в настоящие впадины, придавая лицу сходство с посмертной маской.
— Садись на диван, если желаешь. Зрелище отвратительное, но вход свободный.
Вайолет пересекла комнату и опустилась на край дивана. Обивка оказалась прохладной, пахнущей пылью и старым деревом. Она смотрела на него, и в этот момент он окончательно перестал быть «Блэквудом, захватчиком восточного крыла». Он превратился в человека, потерявшего нечто несопоставимо большее, чем право собственности на половину старого дома и это бесило ее еще больше. Она не хотела его жалеть.
— Что ты пытаешься сыграть? — спросила она тихо, почти шепотом.
— Пустяк, вероятно, не стоящий потраченных усилий, — он махнул рукой в воздухе. — Нечто, написанное мной много лет назад и теперь ускользающее из памяти, или, возможно, я пытаюсь сочинить новое и терплю закономерную неудачу. Уже не разбираю.
Он опустил руки на колени. Вайолет заметила мелкую дрожь в пальцах, видимо, от нервного истощения и ярости, не находящей выхода.
— Раньше я мог сыграть любую вещь, услышанную единожды, и любую мелодию, родившуюся в голове, — заговорил он вдруг, глядя в пространство поверх ее плеча. — Я слышал музыку в шуме дождя по карнизу, в гудке проезжающего автомобиля, в скрипе рассохшейся половицы. Я умел брать этот сырой звук и укладывать его на клавиши, превращая в нечто осмысленное. Теперь… теперь это ощущается как попытка выговорить слово, застрявшее на кончике языка. Слово существует, оно вертится в сознании, почти осязаемо, но неуловимо, и ты мычишь, как беспомощный младенец.
Он сжал кулаки, и белые шрамы на костяшках проступили отчетливее.
Вайолет ощутила, как внутри поднимается горячая, тягучая волна, жалость. Она подавила ее с отвращением, ей хотелось произнести дежурное «мне жаль», но эти слова прозвучали бы фальшиво, жалостью, которой он наверняка наелся досыта за годы после аварии. Ей хотелось сказать «это красиво», но ложь застряла бы в горле. Услышанное не являлось красивым, скорее мучительным.
— Ты часто играешь? — спросила она вместо всех заготовленных банальностей.
Он перевел взгляд на нее. В его глазах мелькнуло искреннее удивление, он явно ожидал совсем другого вопроса.
— Время от времени, в ночное время, — ответил он после короткой паузы. — Тишина ночи не требует точности исполнения. Никто не слышит, как я лажаю, кроме старых стен и призраков, которым все равно.
— Я слышу, — произнесла она ровно.
Он замер, его взгляд, обычно острый и колючий, теперь изучал ее лицо.
— Твое мнение не учитывается в общей статистике, — проговорил он медленно, взвешивая слова. — Ты испытываешь ко мне стойкую неприязнь, граничащую с ненавистью, а ненавидящие зрители, не лучшая аудитория для выступления.
Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.
— Я не испытываю к тебе ненависти, Дэмиен, — возразила Вайолет, хотя еще неделю назад каждое слово этого возражения было бы наглой ложью. — Я просто не могу понять тебя, и эта невозможность раздражает.
— Понимание переоценено человечеством сверх всякой меры, — он отвернулся обратно к роялю и коснулся одной клавиши кончиком указательного пальца. Тихий, печальный звук повис в воздухе и растаял. — Вполне достаточно взаимной терпимости и соблюдения оговоренных границ.
Он опустил крышку рояля, скрыв клавиши под черным лаком.
— Возвращайся в постель, Вайолет. Завтра утром тебя ждет очередной раунд войны с моим кофейным аппаратом, если я правильно понимаю расстановку сил.
Она поднялась с дивана, ощущая в ногах странную тяжесть.
— Спокойной ночи, Дэмиен.
— Спокойной.
Следующее утро встретило их небольшими изменениями. Атмосфера стала более дружелюбной, хотя ни один не обмолвился о ночном разговоре ни словом. Вайолет спустилась на кухню раньше обычного и обнаружила Блэквуда на привычном посту у окна. Она подошла к кофеварке, наполнила одну чашку, а затем взяла вторую, налила в нее свой легкий кофе и поставила перед ним на стол, не комментируя этот жест.
Дэмиен опустил взгляд на кружку, потом перевел его на Вайолет.
— Что означает данное подношение?
— Мирный договор в одностороннем порядке, — ответила она, отворачиваясь к окну, чтобы спрятать нервную улыбку, предательски растянувшую губы. — Или попытка отравления.
Он поднес кружку к лицу, втянул носом аромат и демонстративно поморщился.
— Слабый до неприличия. Вода с намеком на кофейную эссенцию.
— Согласна, это катастрофа, — кивнула она, присаживаясь со своей чашкой.
Он смотрел на нее несколько секунд, потом поднял кружку и сделал глоток. Вайолет затаила дыхание, ожидая, что он выплюнет содержимое в раковину с язвительным комментарием о ее вкусовой несостоятельности. Блэквуд проглотил, опустил кружку на столешницу и вытер губы тыльной стороной ладони.
— Отвратительно. Подкрашенная водичка для младенцев и людей с атрофированными вкусовыми рецепторами. Однако… сносно.
Он допил до дна.
Тектонический сдвиг произошел, незначительный для постороннего глаза, но фундаментальный для них двоих. До симпатии оставались световые годы, о дружбе не шло и речи, но это стало признанием факта: оба они являлись людьми, которые могут хотя бы существовать на одной территории. Ночь у рояля пробила первую брешь в стене.
Вместе с признанием этого факта пришло напряжение совершенно иного рода, то, которого Вайолет не ожидала.
В течение следующих дней она начала замечать за собой перемены, пугающие своей неуправляемостью. Ее внимание, ранее сосредоточенное исключительно на поиске способов уязвить соседа, сместилось в опасную сторону. Сначала она оправдывала это стратегией: «чтобы победить врага, нужно его изучить». Она ловила себя на том, что задерживает взгляд на его руках, не потому, что они ее привлекали, а потому, что они раздражали своей компетентностью.
Руки Дэмиена Блэквуда принадлежали рабочему человеку, жесткие, с въевшейся под коротко остриженные ногти смазкой. Она наблюдала, как он трудится в библиотеке над разобранным часовым механизмом, и видела, что пальцы, летавшие по клавишам с невероятной, пугающей скоростью, теперь движутся медленно и методично. Он собирал крошечные детали, винты тоньше иглы, пружины, грозившие выскользнуть и потеряться навсегда. В этой работе проступала его физиотерапия, способ примирения с утратой. Ее взгляд фиксировал, как большой палец нажимает на миниатюрный рычажок, как кончик указательного удерживает ювелирную лупу, и память немедленно подсовывала картинку: эти же пальцы касались клавиш, извлекая звук, наполненный яростью и нежностью в равных долях.
Это раздражало, он не имел права быть таким… сложным.
Она отмечала, как он перемещается по дому. В первый день знакомства она наскоро слепила удобную ложь о ленивой грации. Теперь же она видела правду без прикрас: он передвигался с осторожностью, научившись жить с постоянной фоновой болью и обходить ее по кривой траектории. Он не наклонялся за упавшим предметом, а приседал, перенося вес тела на менее пострадавшую ногу. Он не хватал вещи резким движением, а брал их плавно, экономя каждое усилие, распределяя ограниченный ресурс энергии на весь долгий день. Это вызывало не восхищение, а глухое недовольство.
Запах окончательно расслоился на составляющие. Раньше она воспринимала его как монолитную смесь старого дома, пыли и кофе. Теперь нос различал оттенки: горькая обожженная гуща его немыслимого варева, сладковатая сухость книжной пыли из библиотеки, и под этим всем, холодная, свежая нота хвойного мыла, напоминавшая лесную чащу глубокой зимой. Этот запах оставался в комнатах после его ухода, висел в воздухе невидимым шлейфом, и Вайолет ловила себя на том, что, заходя в библиотеку или гостиную, невольно делает глубокий вдох.
Она ненавидела себя за это.
Ей тридцать лет, и она давно привыкла к одиночеству. Два коротких романа и один долгий, едва не стоивший ей себя, всё это научило её ценить неприкосновенность личных границ. Она отвоевала каждый квадратный дюйм своей жизни и не привыкла, чтобы эта крепость реагировала на чужое присутствие.
Однажды вечером они столкнулись в узком коридоре, соединявшем два крыла. Он направлялся из восточной части дома, она шла в западную. Габариты коридора вынудили их разойтись, прижавшись спинами к противоположным стенам.
— Прошу прощения за доставленное неудобство, — произнес он нейтральным тоном.
Его плечо задело ее. Сквозь тонкую ткань халата и его мятой рубашки Вайолет ощутила жар чужой кожи, твердость мышцы под ней. Запах хвойного мыла ударил в нос, перекрывая все прочие ощущения.
— Ничего страшного, — выдохнула она, но голос предательски дрогнул на последнем слоге.
Он замер, глядя на нее сверху вниз. Его лицо тонуло в полумраке коридора, но глаза изучали ее с интересом, не имевшим ничего общего с враждой или соседским любопытством. Это был взгляд мужчины на женщину. Вайолет почувствовала, как кровь приливает к щекам, а сердце пропускает удар и заходится где-то в горле.
Она хотела отступить, но ноги отказались подчиняться, приросли к паркету, превратив ее в статую собственного смятения. Она стояла, втянув голову в плечи, и ждала, сама не зная, чего именно ждет и почему это ожидание отзывается пульсацией внизу живота.
Дэмиен медленно поднял руку. Он не прикоснулся к ее лицу, лишь поправил выбившуюся прядь волос, заправив ее за ухо кончиками пальцев. Касание вышло мимолетным, но грубая, шершавая подушечка его пальца, скользнувшая по нежной коже за ушной раковиной, прошила электрическим разрядом до самого позвоночника, оставив на коже фантомный след, продолжавший гореть долгие минуты спустя.
— Твой кофе сегодня оказался несколько лучше предыдущих, — произнес он низким, вибрирующим голосом. Эта вибрация передалась Вайолет через разделявшие их несколько дюймов и достигла каждой клетки ее предательского тела.
— Я добавила в смесь немного арабики высокой обжарки, — пролепетала она, чувствуя себя полной идиоткой.
Он улыбнулся своей кривой, почти неуловимой улыбкой.
— Спокойной ночи, Вайолет.
Он прошел мимо, его плечо снова задело ее, но на этот раз касание продлилось дольше, с едва заметным давлением, которое невозможно было списать на случайность.
Вайолет осталась стоять в коридоре, привалившись спиной к холодным обоям, и дрожала. Не от холода, отопление особняка работало исправно. Ее тело предало ее самым подлым образом, отреагировав на чужое присутствие с пугающей силой, не посещавшей ее долгие годы. Она положила ладонь на живот и ощутила, как внутри, низко и глубоко, разливается тяжелое, влажное тепло.
Это было желание. Совершенно неуместное желание к человеку, с которым она вела войну за право владеть половиной старого дома и чей внутренний мир представлял собой такие же руины, как и заброшенные комнаты Белль-Ривер.
Она зажмурилась и с силой ударила кулаком по стене. Боль не отрезвила.
— Черт, — прошептала она в пустоту темного коридора.
Запах хвойного мыла еще витал в воздухе, цеплялся за обои и кожу. Она знала с пугающей определенностью: эта ночь пройдет без сна, а завтрашнее утро начнется с очередной попытки угадать его вкус кофе, с новой записки, оставленной на холодильнике, и с украденных взглядов, брошенных на его руки. Даже если она никогда не признается в этом даже самой себе.