Бергамот

Глава 1. Диктофон в сумочке

Есть особый вид тишины — та, что наступает после того, как ты прокричала на весь офис то, о чем потом пожалеешь.

Я стояла посреди опенспейса, чувствуя, как горят щеки, и смотрела в спину удаляющегося Владислава Кипелова. Два метра дорогой ткани, идеальной осанки и ледяного безразличия. Он даже не обернулся.

— Соня, ты с ума сошла? — Лена, моя соседка по столу, смотрела на меня круглыми от ужаса глазами. — На Кипелова? Кричать? При всех?

Я все еще дрожала. Перед глазами стояла сцена десятиминутной давности: я, с распечатками своего проекта «Марс», вхожу в его кабинет. Он, даже не поднимая головы от бумаг, бросает: «Проект передан Петрову. Вы свободны, Липова». И все. Три месяца работы. Бессонные ночи. Гениальная, мать его, идея, которая могла вывести наше рекламное агентство на новый уровень. Передана этому скользкому Василию Петрову, который путает кегль с интерлиньяжем.

И я взорвалась. Прямо там, в дверях его кабинета. Орала, что он бездушный верзила, что он не понимает ничего в креативе, что он уничтожает таланты. А он... он просто смотрел на меня. Спокойно. Как на пустое место. И когда я выдохлась, хрипя от ярости, произнес ровно:

«За неподобающее поведение и нарушение субординации вы лишаетесь квартальной премии. Дверь закройте с той стороны».

Я вылетела из кабинета, готовая крушить мебель. Эмоции — мое проклятие. Мама всегда говорила: «Сонечка, твой язычок до добра не доведет». И вот, пожалуйста. Проекта нет. Премии нет. А этот... этот айсберг в костюме-тройке сидит там и, наверное, даже пульс у него не участился.

— Липова, — голос Лены вернул меня в реальность. — Там, в отделе кадров, говорят, что ты...

Я не дослушала. Отдел кадров. Ольга Петровна, наша кадровичка, сладкая, как патока, и скользкая, как угорь. Именно ей я, в порыве слепой ярости и отчаяния, настрочила заявление пять минут назад. О том, что Владислав Юрьевич Кипелов меня домогался.

Глупо? Безумно? Да. Но в тот момент мне казалось, что это единственный способ хоть как-то задеть его, пробить эту броню. Пусть его вызовут, пусть он оправдывается, пусть хоть раз потеряет свое чертово самообладание.

Я бросилась в кадры. Дверь была приоткрыта. И я услышала его голос. Спокойный, с легкой хрипотцой, от которой у меня всегда почему-то сводило живот:

«...разберется. Я сам разберусь, Ольга Петровна. Заявление я забираю. И надеюсь, этот инцидент останется строго между нами».

Треск разрываемой бумаги. Моего заявления.

Он вышел в коридор и столкнулся со мной. На секунду в его глазах, серых, как грозовое небо, мелькнуло что-то... не злость. Усталость? Презрение? Он ничего не сказал. Просто прошел мимо, и я почувствовала запах его одеколона — дорогой, с нотками бергамота и чего-то древесного. Запах власти.

И тут я поняла: он неуязвим. Его все боятся. Ему не перечат. Он может разорвать любое заявление, любую жалобу. Он — царь и бог в этом стеклянном улье. А я — просто надоедливая муха, которую он прихлопнул, даже не заметив.

Ну уж нет.

Я вернулась в кабинет дизайнеров, нашла в сумочке старый диктофон (привычка со студенчества записывать лекции), проверила батарейку, нажала запись и сунула его в боковой карман пиджака. Я запишу его. Выведу из себя. Пусть скажет хоть что-то, за что можно зацепиться.

В его кабинет я вошла без стука. Он стоял у панорамного окна, глядя на вечернюю Москву. Пиджак он снял, и я невольно задержала взгляд на его спине: широкие плечи, обтянутые белоснежной тканью рубашки, узкая талия, длинные ноги. Верзила. Бездушный, невероятно привлекательный верзила.

— Липова, — произнес он, не оборачиваясь. — Я, кажется, не просил вас заходить.

— Мне нужно обсудить проект «Марс», — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твердо и села на стул перед его столом.

Он медленно повернулся. Свет заходящего солнца золотил его темные волосы, падал на лицо — жесткое, с резкими чертами, которые могли бы быть красивыми, если бы не это вечное выражение ледяного превосходства. Он подошел к своему столу, но садиться не стал. Вместо этого он вдруг взял один из стульев для посетителей, поставил его рядом со моим и сел. Близко. Слишком близко. Я почувствовала тепло его тела, этот дразнящий запах бергамота и мускуса.

Мое сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Неужели он сейчас... Я поправила край пиджака, где лежал диктофон. Давай же. Сделай хоть что-нибудь, скажи.

Он наклонился ко мне. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. Я видела темную щетину на его подбородке, тонкую линию губ, морщинку между бровей. Его серые глаза смотрели прямо в мои, и в их глубине плясали золотые искры от заката. Он смотрел так, словно видел меня насквозь, со всеми моими страхами, желаниями и этой дурацкой, отчаянной ложью в отделе кадров.

Он смотрел мне в глаза. Поднял руку. Я перестала дышать. Его длинные пальцы коснулись... нет, не моего лица. Они скользнули вниз, к карману пиджака, и ловко, как фокусник, он вытащил из бокового кармана маленький черный диктофон.

Мир рухнул.

Он покрутил диктофон в пальцах, даже не глядя на него. Его взгляд все еще был прикован к моему. Я почувствовала, как краска стыда и унижения заливает шею.

— Значит, я тебя домогался? — произнес он тихо. В его голосе не было угрозы. Только ледяное, звенящее любопытство.

Я не могла вымолвить ни слова. Язык прилип к небу. Он встал, подошел к двери и выглянул в коридор.

— Внимание, — его голос разнесся по офису. — Сегодня короткий день. Все свободны. Немедленно.

В офисе повисла изумленная пауза, а потом началось лихорадочное шуршание и топот ног. Все бежали, пока «бездушный верзила» не передумал.

Через три минуты офис опустел.

Владислав Кипелов закрыл дверь кабинета. Я услышала тихий, металлический щелчок замка. Я вскочила на ноги.

Он медленно повернулся ко мне, поигрывая диктофоном. Запись все еще шла. В сумеречном свете его глаза казались почти черными.

Глава 2. Чайная церемония тирана

Минута в тишине пустого офиса, когда на тебя смотрит самый опасный мужчина в твоей жизни, длится вечность. Я стояла, прижавшись спиной к холодной стене, и чувствовала, как бешено колотится сердце. Владислав Кипелов возвышался надо мной, и в сумеречном свете его серые глаза казались бездонными.

— Чай? — мой голос прозвучал хрипло и недоверчиво. — Вы заперли меня в кабинете, разогнали весь офис, чтобы предложить чай?

— Я же сказал: как цивилизованные люди, — он отступил на шаг, и я наконец смогла вдохнуть полной грудью. — Или ты предпочитаешь вариант с увольнением и судом за клевету? Я слышал, юристы у нас очень дотошные.

В его голосе звенела сталь, обернутая в бархат. Он прошел к небольшому столику у окна, где я раньше замечала электрический чайник и коллекцию дорогого фарфора. Кто бы мог подумать, что бездушный верзила пьет чай из винтажных чашек с позолотой?

— Садись, — бросил он через плечо, не оборачиваясь.

Я на негнущихся ногах пересекла кабинет и опустилась на стул для посетителей. Мой диктофон сиротливо лежал на его столе — трофей, добытый им с унизительной легкостью. Кипелов тем временем заливал воду в чайник, и я поймала себя на том, что разглядываю его руки. Длинные пальцы с аккуратными ногтями, широкая ладонь, тонкие вены под кожей. Руки хирурга. Или пианиста. Или... Господи, Соня, о чем ты думаешь? Он только что угрожал тебе судом!

— У тебя учащенное дыхание, — заметил он, не поворачиваясь. — Боишься?

— Вовсе нет, — соврала я. — Просто в вашем кабинете душно.

Он хмыкнул. Хмыкнул! Я впервые услышала от него звук, отдаленно напоминающий смех. Это было так неожиданно, что я на мгновение забыла о своем страхе.

Чайник закипел. Кипелов достал две чашки — белые, с тонким золотым ободком, — и с неожиданной грацией разлил кипяток. По кабинету поплыл аромат бергамота. Тот самый запах, что преследовал меня в лифте, в коридоре, в моих беспокойных снах.

— Я не пью бергамот, — сказала я, просто чтобы хоть что-то сказать.

— Придется привыкать, — он поставил чашку передо мной. — Это единственный чай, который я признаю.

Он сел в свое кресло напротив, взял свою чашку и сделал глоток, глядя на меня поверх ободка. Я заметила, что он снял часы — они лежали на столе циферблатом вниз.

— Итак, Соня Липова, — начал он, и мое имя в его устах прозвучало как приговор. — Давай проиграем ситуацию.

— Какую ситуацию?

Он поставил чашку и откинулся в кресле. Ткань рубашки натянулась на его широких плечах, и я отвела взгляд, чувствуя, как предательски краснеют щеки.

— Представим, что я тебя действительно хочу, — произнес он ровным, почти лекторским тоном. — Что твое заявление в отделе кадров — не клевета, а констатация факта. Что я, Владислав Кипелов, одержим тобой настолько, что готов рискнуть репутацией и бизнесом.

Мое сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Он продолжал смотреть на меня — спокойно, изучающе, как энтомолог на редкую бабочку.

— И теперь вопрос, — его голос стал тише, интимнее. — Какой вариант был бы для тебя менее травматичным: прямо сейчас на этом столе...

Он сделал паузу, и мой взгляд невольно скользнул на его стол. Массивный, дубовый, заваленный бумагами. Я представила, как он сметает их одним движением, как укладывает меня на холодную полированную поверхность, как нависает сверху, и...

— ...или ужин в ресторане, где я буду смотреть на тебя так, что ты будешь мокрой весь вечер, но не смогу прикоснуться?

Я поперхнулась воздухом. Он произнес это так буднично, словно обсуждал квартальный отчет. Мокрой. Это слово повисло в воздухе между нами, тяжелое и электрическое. Мои щеки горели, а где-то глубоко внизу живота зарождалось предательское тепло.

— Вы... — начала я и осеклась, потому что голос сорвался на шепот. — Вы не можете говорить мне такие вещи.

— Почему? — он склонил голову набок. — Ты сама обвинила меня в домогательствах. Я всего лишь пытаюсь понять, чего именно ты от меня хочешь. Ведь любая ложь, Соня, — это искаженная правда. Чего ты на самом деле хочешь от меня?

Я молчала. Потому что правда была слишком пугающей. Потому что с того самого дня, как я впервые увидела его на собеседовании — огромного, властного, с глазами цвета грозового неба, — я не могла выбросить его из головы. Потому что каждый раз, когда он отклонял мои идеи, я злилась не столько на него, сколько на себя — за то, что так отчаянно хочу его одобрения. Его внимания. Его.

— Я жду ответа, — напомнил он. — У тебя минута. Или мы выбираем третий вариант — ты уходишь отсюда с запятнанной репутацией, а я нахожу другого дизайнера.

Он лгал. Я видела это по тому, как напряглись желваки на его скулах, как чуть сузились глаза. Он блефовал. Но я не могла понять, в чем именно.

— Ужин, — выпалила я. — Только чтобы вам было больно платить по счету.

Владислав моргнул. Всего один раз. Но этого было достаточно, чтобы я поняла — он не ожидал такого ответа.

— Любопытно, — протянул он. — Почему ужин?

— Потому что... — я схватила чашку с чаем, просто чтобы занять руки. — Потому что на столе слишком много бумаг. А я уважаю документооборот.

На его губах дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку. Боже, у этого человека были ямочки. Я чуть не выронила чашку.

— Договорились, — сказал он. — Завтра в девятнадцать ноль-ноль. Ресторан «Белая роза» на Патриарших. Надень что-нибудь менее...

Он сделал паузу, и его взгляд медленно прошелся по моему платью — ярко-бирюзовому, с огромными серьгами-кистями в тон.

— ...крикливое.

— Это не крикливое! — возмутилась я. — Это акцентное.

— Это крикливое, — повторил он с непоколебимой уверенностью. — И надень что-нибудь, что не будет отвлекать меня от разговора.

— А что вас отвлекает?

Он поставил пустую чашку на стол и поднялся. Я тоже встала, чувствуя, как дрожат колени.

— Твои ключицы, — сказал он просто. — И то, как ты крутишь прядь волос, когда нервничаешь. И то, как ты кусаешь губу, когда думаешь, что я не смотрю.

Глава 3. Красное платье

Есть вещи, которые женщина делает исключительно назло. Красить губы самой яркой помадой, когда знаешь, что он предпочитает нюд. Надевать платье с таким вырезом на спине, что даже у официантов перехватывает дыхание. И улыбаться — широко, дерзко, так, словно у тебя в сумочке не диктофон, а граната.

Я стояла перед зеркалом в своей крошечной квартире на Павелецкой и смотрела на незнакомку в отражении. Красное платье облегало фигуру, как вторая кожа, спускаясь чуть ниже колена и оставляя спину вызывающе обнаженной. Серьги-кисти — огромные, алые — покачивались при каждом движении. Волосы я собрала в высокий небрежный пучок, выпустив пару прядей у лица.

— Ты сошла с ума, — сказала я своему отражению.

Отражение подмигнуло и подкрасило губы.

В ресторан «Белая роза» я приехала ровно в девятнадцать ноль-одну. Минута опоздания — крошечный акт неповиновения, который, как я надеялась, заставит его желваки напрячься. Метрдотель, элегантный мужчина с седыми висками, проводил меня в отдельный кабинет — небольшую комнату с овальным длинным столом, свечами и панорамным окном на Патриаршие пруды.

Владислав уже был там.

Он стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на вечерний город. На нем был темно-синий костюм, который сидел так идеально, что я на секунду забыла, как дышать. Широкие плечи, узкая талия, длинные ноги — он выглядел как ожившая иллюстрация к статье «Почему некоторые мужчины опасны для женского сердцебиения».

Он обернулся на звук моих шагов. Его взгляд скользнул по мне — от туфель на шпильке до кончиков серег, — и я увидела то, ради чего все это затеяла: его челюсть сжалась. Желваки напряглись. А в серых глазах мелькнуло что-то темное, голодное, прежде чем он снова надел свою ледяную маску.

— Ты опоздала, — сказал он вместо приветствия.

— На минуту, — я пожала плечами. — Пробки.

— Я не люблю ждать.

— Я заметила.

Он сделал шаг ко мне, и воздух в комнате словно сгустился. Я почувствовала запах его одеколона — бергамот, древесные ноты, что-то теплое и мужское. Он остановился в полуметре, глядя сверху вниз.

— Я просил надеть что-нибудь менее крикливое, — произнес он тихо.

— Это не крикливое, — я вздернула подбородок. — Это... заявляющее о себе.

— Это провокация.

— А вы эксперт по провокациям?

Его губы дрогнули. Не улыбка — лишь намек на нее, но я уже знала, что это победа.

— Садись, Соня.

Он отодвинул для меня стул — жест, которого я не ожидала от человека, разрывающего заявления в отделе кадров. Я села, чувствуя, как его пальцы на мгновение коснулись моей обнаженной спины, когда он помогал придвинуть стул. Прикосновение длилось долю секунды, но моя кожа вспыхнула, словно он провел по ней раскаленным углем.

Он занял место напротив. Свеча между нами отбрасывала на его лицо мягкие тени, смягчая резкие черты. Я впервые заметила, что у него длинные ресницы — темные, густые, совершенно несправедливые для мужчины.

— Ты изучаешь меня, — заметил он, разворачивая меню.

— Пытаюсь понять, куда вы спрятали рога и копыта. Слухи утверждают, что они должны быть.

— И что показывает твое расследование?

— Пока только то, что вы пьете бергамот и носите часы за три моих годовых зарплаты.

Он отложил меню и посмотрел на меня. Долго. Пристально. Так, что я почувствовала, как тепло разливается от солнечного сплетения куда-то вниз.

— Ты нервничаешь, — сказал он. — Твоя рука тянется к волосам.

Я опустила взгляд и обнаружила, что действительно накручиваю прядь на палец. Черт. Я поспешно одернула руку.

— Просто привычка.

— Привычка, которая выдает тебя с головой. — Он снова взял меню. — Что будешь есть?

— Что-нибудь дорогое. Вы же платите.

— Я рассчитывал на это.

Он подозвал официанта легким движением руки — властным, но не высокомерным. Когда официант приблизился, Владислав начал заказывать, и я поняла, что этот ужин будет совершенно не похож ни на что, что я испытывала раньше.

— Начнем с карпаччо из говядины, — произнес он, не глядя в меню. Он смотрел наменя. Прямо в мои глаза. Его голос был низким, обволакивающим. — Тончайшие ломтики, почти прозрачные. Они тают на языке, отдавая солью, оливковым маслом и легкой горчинкой рукколы. Ты когда-нибудь замечала, Соня, как некоторые вещи созданы, чтобы им подчинялись? Ты кладешь кусочек на язык, и он исчезает, оставляя только желание следующего.

Я сжала бедра под столом. Он говорил о мясе, но его глаза смотрели на меня так, словно он описывал что-то совершенно иное. Что-то, что тает не на языке, а где-то гораздо глубже.

— Затем, — продолжал он, и его пальцы пробежались по краю меню, — ризотто с белыми грибами. Знаешь, в чем секрет идеального ризотто? В терпении. Ты добавляешь бульон медленно, ложку за ложкой, позволяя рису впитывать каждую каплю. Он набухает, становится мягким, податливым. Кремовым. А когда ты наконец пробуешь его... — он сделал паузу, и его взгляд упал на мои губы, — ...он обволакивает нёбо, теплое и шелковистое. Требующее, чтобы ты закрыла глаза и просто чувствовала.

Я закрыла глаза. Прямо там, в ресторане. Просто на секунду, потому что не могла выдержать интенсивность его взгляда. Перед моим внутренним взором пронеслось совсем не ризотто — а его пальцы, медленно, терпеливо...

— И наконец, — его голос стал еще ниже, почти шепотом, — шоколадный мусс. Он легкий, воздушный, но при этом насыщенный. Знаешь, что интересно в муссах? Они кажутся невесомыми, но оставляют послевкусие на несколько минут. Ты облизываешь ложку, а потом еще долго чувствуешь шоколад на языке. Он требует, чтобы его смаковали. Медленно. С закрытыми глазами. И когда он тает...

Он замолчал. Я открыла глаза и встретилась с его взглядом — темным, горячим, прожигающим насквозь.

— ...он очень, очень податливый.

Официант, бедняга, стоял с каменным лицом, но кончики его ушей покраснели. Я его понимала. Мои щеки горели, а между бедер стало влажно и горячо.

Глава 4. Эхо бергамота

Утро началось с того, что я пятнадцать минут простояла перед открытым шкафом, глядя на ряды вешалок и не видя ни одной подходящей вещи.

Вчерашнее красное платье висело на спинке стула, как трофей — или как улика. Я смотрела на него и чувствовала, как при одной мысли о вчерашнем вечере к щекам приливает жар. Его голос, описывающий мусс. Его пальцы на моей обнажённой спине. Его дыхание у моего уха.

«Когда-нибудь я попробую тебя так же. Медленно. С закрытыми глазами».

Я застонала и уткнулась лицом в свитер, висевший на дверце шкафа. Свитер пах кондиционером для белья и ни капли не пах бергамотом. И это было проблемой. Потому что теперь, кажется, бергамот стал моим любимым запахом.

— Соня, соберись, — приказала я своему отражению в зеркале. — Ты взрослая женщина. Ты не будешь таять при виде своего начальника только потому, что он умеет описывать ризотто как порноактёр.

Отражение смотрело на меня скептически. Я выбрала строгую чёрную юбку-карандаш, белую блузку с высоким воротником и минималистичные серьги-гвоздики. Никаких крикливых платьев. Никаких обнажённых спин. Сегодня я — образец профессионализма.

В лифте бизнес-центра я проверила телефон. Одно сообщение от Лены, отправленное в час ночи:

Лена: ТЫ ЖИВА??? Почему молчишь? Он тебя съел? Соня! Я обзвоню морги!

Я улыбнулась и быстро набрала ответ:

Я: Жива. Он не съел. Он заказал мусс.

Лена: Мусс??? Это какой-то код? Вы перешли на язык десертов?

Я: Долгая история. Расскажу в обед.

Лена: Жду. И если ты не расскажешь ВСЁ в деталях, я подам на тебя в отдел кадров за эмоциональное насилие.

Я фыркнула и убрала телефон. Двери лифта открылись, и я шагнула в опенспейс.

Офис гудел как обычно: стук клавиатур, приглушённые разговоры, аромат кофе из кухни. Я направилась к своему столу, стараясь не смотреть в сторону кабинета с табличкой «Кипелов В.Ю.». У меня почти получилось.

Почти.

Потому что, проходя мимо стеклянной стены переговорной, я увидела его. Он стоял у маркерной доски, что-то объясняя Петрову и двум руководителям отделов. На нём был светло-серый костюм, который делал его глаза ещё более стальными. Он говорил — я видела, как движутся его губы, — но я не слышала ни слова. Я просто смотрела.

И тут он повернул голову.

Наши взгляды встретились. Всего на секунду. Но за эту секунду в моей памяти пронеслось всё: его пальцы, вынимающие серьги из моих ушей; его голос, шепчущий «хорошая девочка»; его обещание попробовать меня медленно, с закрытыми глазами.

Я почувствовала, как краснею от корней волос до кончиков пальцев. Он же... он просто кивнул. Едва заметно. И вернулся к объяснениям, словно я была пустым местом.

Вот так. Вчера он описывал шоколадный мусс так, словно занимался со мной любовью, а сегодня — кивок, и всё.

Я добралась до своего стола и рухнула в кресло. Лена, сидевшая напротив, тут же подкатилась на своём стуле поближе.

— Ну? — зашипела она. — Что за мусс? Почему ты красная? Он что, правда тебя не тронул?

— Он не тронул меня пальцем, — прошептала я. — Он тронул меня словами.

— Словами? — Лена нахмурилась. — Что за слова?

Я огляделась — никто не слушал — и быстро, в деталях, пересказала вчерашний ужин. Карпаччо, которое тает на языке. Ризотто, которое требует терпения. Мусс, который нужно смаковать. И его обещание в конце.

Лена слушала с открытым ртом. Когда я закончила, она схватилась за сердце.

— Соня... — выдохнула она. — Твой начальник — сексуальный маньяк с поварским уклоном. Это диагноз.

— Я знаю.

— И что ты будешь делать?

— Работать, — сказала я твёрдо. — Я буду работать и делать вид, что вчерашнего вечера не было.

— А он?

— А ему, — я покосилась на переговорную, где Владислав всё ещё что-то объяснял, — кажется, у не надо делать вид.

Весь день я старательно избегала его. Я погрузилась в текущие проекты, отвечала на письма, даже сходила на обед с Леной, где она выпытывала из меня ещё больше деталей. Я смеялась, шутила, делала вид, что всё в порядке.

Но каждый раз, когда я чувствовала запах бергамота — из чьей-то чашки, от проходящего мимо сотрудника, — моё тело предательски реагировало. Соски твердели, внизу живота становилось горячо, и я сжимала бёдра, надеясь, что никто не замечает.

В три часа дня, когда я в очередной раз пыталась сосредоточиться на макете для нового клиента, мой рабочий телефон издал короткий сигнал. Внутренний мессенджер. Сообщение от Кипелова В.Ю.

Кипелов В.Ю.: Липова. Зайдите в мой кабинет. Сейчас.

Всё. Три слова. Даже не «пожалуйста». Но моё сердце уже колотилось где-то в горле, а ладони вспотели.

— Лена, — прошептала я. — Меня вызывают. На ковёр.

Лена оторвалась от своего монитора и посмотрела на меня с ужасом.

— Он тебя уволит? Из-за вчерашнего?

— Не знаю. Но сейчас узнаю.

Я встала, одёрнула юбку, поправила блузку. Глубокий вдох. Выдох. И я пошла через опенспейс к кабинету с табличкой «Кипелов В.Ю.».

Дверь была закрыта. Я постучала.

— Войдите.

Его голос — низкий, ровный, без каких-либо эмоций. Я толкнула дверь и вошла.

Владислав сидел за своим массивным дубовым столом. Перед ним лежала толстая папка, которую я сразу узнала — проект «Марс». Мой проект. Тот самый, который он отдал Петрову.

Начальник выглядел иначе, чем утром. Пиджак висел на спинке кресла, рукава рубашки были закатаны до локтей, обнажая сильные предплечья. Часы лежали на столе циферблатом вниз — я уже начала понимать, что это дурной знак. Или, наоборот, знак того, что он снимает свою броню? Я ещё не разобралась.

— Садитесь, Липова, — сказал он, не поднимая глаз.

Я села на стул для посетителей. Спина прямая, колени вместе, руки на коленях. Образец профессионализма.

Он молчал. Листал страницы в папке. Я смотрела на его руки — длинные пальцы, аккуратные ногти, тонкие вены под кожей. Вчера эти пальцы касались моей спины. Вынимали серьги из моих ушей. Я сжала бёдра, прогоняя неуместные мысли.

Глава 5. Стальной взгляд

Четверг начался с того, что Лена встретила меня в дверях офиса с таким лицом, словно увидела привидение.

— Ты чего? — спросила я, стягивая лёгкий тренч. За окном моросил противный сентябрьский дождь, и мои волосы, тщательно уложенные утром, уже начинали виться в дурацкие кудряшки.

— Совещание, — выдохнула Лена трагическим шёпотом. — В одиннадцать. Расширенное. Все старшие сотрудники. И ты.

Я замерла с тренчем в руках.

— Я? Я не старший сотрудник. Я обычный дизайнер.

— Уже нет. — Лена ткнула пальцем в распечатку приказа, приколотую к доске объявлений. — Приказ номер сорок семь. Липова С.А. назначена ведущим дизайнером проекта «Марс». С сегодняшнего дня.

Я подошла ближе и вчиталась в строки. Действительно. Моя фамилия, моя должность — ведущий дизайнер. И подпись: Кипелов В.Ю.

Он сделал это. Повысил меня. Официально. Теперь я не просто тайно работаю над проектом в его кабинете по вечерам, теперь у меня есть статус. И обязанность присутствовать на совещаниях, где обсуждают скучные цифры и показатели.

— Поздравляю, — Лена пихнула меня локтем. — Теперь ты часть высшего общества. Будешь пить кофе из кофемашины для руководства и смотреть на нас, простых смертных, свысока.

— Я буду пить тот же кофе, что и всегда, — отмахнулась я. — Из кулера с кипятком и растворимого пакетика.

— Это пока. Кипелов тебя быстро перевоспитает. Он, говорят, даже воду пьёт только определённой температуры.

Я хмыкнула и направилась к своему столу, но внутри всё сжалось. Совещание. Расширенное. Там будут все: Петров с его скользкой улыбочкой, финансовый директор Галина Эдуардовна с вечно поджатыми губами, начальники отделов. И он. Владислав Кипелов. Во главе стола.

Я не видела его со вчерашнего вечера, когда он поправил мне прядь волос и сказал, что красный мне идёт. Всю ночь я ворочалась, прокручивая в голове этот момент. Его пальцы у моего виска. Его дыхание. Его слова: «Что-то, что заставит зрителя остановиться. Задержать дыхание. Захотеть большего».

Он говорил о проекте. Точно о проекте. Но мой организм, предатель, реагировал так, словно он говорил обо мне.

Ровно в десять пятьдесят я собрала блокнот, ручку, телефон и направилась в большую переговорную. Лена на прощание сделала жест, похожий на благословение, и прошептала:

— Если что, падай в обморок. Говорят, он вызывает скорую только в крайних случаях.

В переговорной уже собрались начальники. Длинный стол из тёмного дерева, кожаные кресла, панорамное окно, за которым серое московское небо плакало дождём. Я заняла место ближе к середине — не слишком нагло, но и не в углу. Достала блокнот, ручку, положила телефон экраном вниз.

Он вошёл ровно в одиннадцать.

Без опозданий. Без суеты. Просто открыл дверь и вошёл, и воздух в комнате словно стал плотнее. На нём был тёмно-графитовый костюм, который сидел так идеально, что я на секунду забыла, зачем я здесь. Белоснежная рубашка, галстук цвета антрацита, запонки с ониксом. Часы — те самые, дорогие. Сегодня они были на запястье. Плохой знак? Или хороший?

Он сел во главе стола, положил перед собой тонкую кожаную папку и обвёл взглядом присутствующих. На мне его взгляд не задержался ни на секунду. Скользнул — и дальше. Словно я была пустым местом.

— Начнём, — сказал он своим обычным ледяным тоном. — Повестка: квартальные показатели, отчётность по текущим проектам, прогноз на следующий квартал. Галина Эдуардовна, вам слово.

Финансовый директор, сухая женщина в очках-половинках, начала монотонно зачитывать цифры. EBITDA. ROI. Маржинальность. Слова плыли мимо меня, как облака за окном. Я пыталась сосредоточиться, честно пыталась. Даже делала пометки в блокноте. Но мой взгляд постоянно возвращался к нему.

Владислав слушал. По-настоящему слушал. Его глаза были прикованы к экрану, где Галина Эдуардовна выводила графики, и я видела, как он анализирует каждую цифру. Его лицо было сосредоточенным, вдумчивым. Бровь чуть приподнята, губы сжаты, пальцы левой руки неподвижно лежат на столе. Правая рука время от времени делала короткие пометки в блокноте.

Он был красив в этой сосредоточенности. Опасен. Совершенно недосягаем.

И тут в моей голове что-то щёлкнуло.

Вчера он поправил мне волосы. Сказал, что красный мне идёт. Заставил моё сердце биться быстрее. А сегодня — ноль эмоций. Даже не взглянул. Словно вчерашнего вечера не было. Словно я снова стала просто сотрудницей, одной из многих.

Это было невыносимо.

Я посмотрела на свой телефон, лежащий экраном вниз. Потом на него. Он изучал график на экране, слегка нахмурившись. Его адамово яблоко дёрнулось, когда он сглотнул. Такая простая, человеческая деталь. И такая... волнующая.

Соня, не делай этого, — сказал внутренний голос. Голос разума. Голос Лены, которая наверняка сейчас сидит за своим столом и представляет, как меня выносят из переговорной вперёд ногами.

Я взяла телефон.

Соня (11:17): Я не надела трусики.

Отправить.

Его телефон, лежащий рядом с кожаной папкой, коротко завибрировал. Едва слышно, но я заметила. Он бросил взгляд на экран. Увидел моё имя. Взял телефон, открыл сообщение, прочитал.

Ни один мускул на его лице не дрогнул.

Он положил телефон обратно на стол, экраном вниз, и повернулся к Галине Эдуардовне.

— Прошу прощения, перебью, — сказал он ровным, деловым тоном. — На слайде семь вы указали рост операционных расходов на двенадцать процентов. При этом выручка выросла только на восемь. Чем обусловлен этот разрыв?

Галина Эдуардовна начала объяснять что-то про сезонность и закупку нового оборудования. Владислав слушал, кивал, задавал уточняющие вопросы. На меня он не смотрел. Вообще.

Я закипала.

Он прочитал. Он точно прочитал. И никакой реакции? Даже бровью не повёл?

Я снова взяла телефон.

Соня (11:21): Я сижу напротив вас, и мне жарко. Очень жарко. Под юбкой уже очень влажно.