Бесприданница, или Невеста на замену - 2

Глава 1

Первый том книги тут - клик https://litnet.com/shrt/DrfU

Бумага в моих руках была тяжёлой, шероховатой, чернила лежали густо, но буквы выведены чётко. Я вчиталась в казённые строки один раз, потом прошлась взглядом ещё раз, цепляясь за каждое слово, будто пытаясь найти между них лазейку, оплошность переписчика, что-то, что отменило бы смысл написанного. Но нет. Всё было выверено, скреплено печатями и подписями.

Я медленно подняла глаза от документа и посмотрела на уложника. Свет канделябров выхватывал из полумрака резкие неподвижные черты, бесстрастную маску, за которой не читалось ничего, кроме холодного служебного интереса.

— Ничего не понимаю, — произнесла я, и голос, к удивлению, звучал ровно, лишь чуть ниже обычного. Я протянула листок, но не ему, а стоявшему чуть позади Константину Ильичу. — Какое отношение этот приказ… это постановление о производстве розыскных действий имеет к нам? К моему дому?

— Прямое, — отчеканил уложник Севастьян Львович. Ни единой лишней эмоции. Он говорил, словно диктовал протокол. — Господин Карп Сидорович Щетинин не просто был знаком с проворовавшимся управляющим графского имения «Белая Роща». Они находились, по имеющимся у нас сведениям, в дружеских отношениях. Более того, имели неоднократные и, как можно предполагать, взаимовыгодные деловые отношения.

В холле стало так тихо, что слышно было лишь мерное властное тиканье напольных часов в углу. Каждый щелчок маятника отдавался в натянутой как струна тишине, отмеряя секунды. Я почувствовала, как все взгляды — Арины, испуганный; Константина Ильича, настороженный; слуг, полный недоумения — устремились на меня, а затем на Карпа Сидоровича.

— Вы можете объяснить толком, что именно произошло и в чём провинился мой управляющий? — спросила я, делая ударение на последних словах. Я всё ещё пыталась играть роль оскорблённой в своих правах хозяйки, но внутри всё съёживалось от холодного предчувствия.

— Ваше сиятельство, — тихо, почти беззвучно прошептал мне на ухо Константин Ильич, наклонившись так, что его усы едва коснулись моего уха. — По документу они имеют полное право на обыск всей усадьбы. Конюшен, амбаров, жилых покоев…

— Зачем? — вырвалось у меня громче, чем я хотела, и в голосе прозвучало чистое неподдельное недоумение. Какой обыск? Что они надеются найти здесь, в моём доме, посреди ночи? Этот вопрос был лишён лукавства, лишь усталое замешательство женщины, которую выдернули из сна в самую глухую пору.

Уложник Севастьян Львович медленно, с видимым усилием, словно делая одолжение человеку, не способному понять очевидное, выдохнул. Тонкая тень нетерпения скользнула по его лицу, подтверждая мою догадку: в его глазах я была глупой недалёкой барыней, затерявшейся в глуши.

— Жаль, что графа Романа Александровича нет в имении, — произнёс он, и в голосе впервые появился оттенок сожаления о потраченном времени. — Мы лишь теряем драгоценные часы, ваше сиятельство. Но раз уж на то ваша воля… Поясню. Управляющий имения «Белая Роща», принадлежащего графу Акакию Анатольевичу Булдыжникову, некто Фирс Фаддеевич Селиверстов, был уличён в крупных хищениях. Когда граф, человек решительный, всё выяснил и учинил скандал с угрозами и требованием немедленно всё вернуть, прежде чем дело дойдёт до нас… — он кивнул на себя и своих людей, — загнанный в угол Селиверстов решил бежать.

Он сделал паузу, давая картине запечатлеться в нашем воображении.

— Но его хозяин, как вам, наверное, известно, не из робкого десятка. Охотник, в одиночку медведя валивший. Решил не ждать нас, а проявить инициативу. Лично задержать проворовавшегося негодяя. Он его практически скрутил, но Селиверстов, не желая попасть под суд, а затем и на каторгу, извернулся…

Уложник сделал резкий отрывистый жест рукой, имитируя удар снизу вверх.

— …и нанёс графу ранение холодным оружием. Ножом. Который, судя по всему, припрятал за пазухой на такой случай.

В холле раздались сдавленные вскрики. Арина ахнула, её пальцы побелели, сжимая складки платья. Акулина закрыла лицо руками. Даже Игнат недовольно хмыкнул, качнув головой.

— Батюшки светы… Бедолага граф-то, — прошептала Арина, и в её шёпоте звучала искренняя народная жалость ко всякому, кто пострадал от подлости.

— Всё это, безусловно, познавательно, грустно и трагично, — сказала я, заставляя себя сохранять ледяное спокойствие, пока мысли метались как мыши в западне. — Но я всё же повторю свой вопрос: что вы забыли в моём доме? Что привело вас именно сюда?

Я посмотрела на Щетинина. Он стоял будто вкопанный, лицо было цвета грязного воска. Увидев мой взгляд, он закивал с такой жадной отчаянной скоростью, что это было красноречивее любых слов: «Да, да, спрашивайте, я тоже хочу знать! Я не при чём!».

Уложник не удостоил его взглядом. Он смотрел на меня, и в глазах читалась холодная логика пса-ищейки, следующего по простейшему следу.

— Украв с графской конюшни лошадь, без денег, без поддержки, без верхней одежды, с окровавленными руками… Куда, по-вашему, он может податься, ваше сиятельство? — спросил Севастьян Львович, и в вопросе звучала почти насмешка над моей недогадливостью.

Лёд внутри меня треснул, уступая место резкой ясной догадке.

— Ясно. Вы полагаете, что Селиверстов, спасаясь, направится за помощью к своему лучшему другу — Щетинину Карпу Сидоровичу? — я произнесла это чётко, отчеканивая каждое слово, и снова перевела взгляд на управляющего.

Глава 2

Утро пришло серое, тягучее, с тупой болью, стучавшей в висках в такт вчерашнему маятнику напольных часов. Я проснулась с ощущением, будто всю ночь таскала на плечах мешки с мукой, — тело ломило, в голове стоял тяжёлый туман, а на душе скребли кошки. Первая мысль — о вчерашнем нашествии властей. Вторая — о том, что мир за окном вряд ли стал добрее.

Едва я села на кровати, попытавшись разогнать убегающие остатки сна, дверь тихо приоткрылась.
— Верочка, а ты чего, родная, морщишься? — в комнату заглянула Арина, неся с собой запах свежего хлеба и утренней чистоты. Её глаза, мудрые и всё подмечающие, мгновенно прочитали моё состояние. — Голова болит? И немудрено… Перенервничала, сердце надрывалось за тебя. Все эти супостаты… набежали, натоптали, напугали, как волки в овчарню… — Она подошла ближе, и её тёплая, шершавая ладонь легла мне на лоб.
— Спасибо, няня… Всё в порядке, просто… выспаться не удалось, — я потёрла виски. — А что там с этим… как его… беглым управляющим, я даже имя забыла, — спросила я, направляясь в туалетную комнату.

Прохладная вода из фаянсового кувшина обожгла кожу, ненадолго разгоняя туман в голове. Я смотрела на себя в зеркале — бледная, с синевой под глазами, но собранная. Вздохнув, плеснула водой в отражение.
— Так всё обыскали, до последнего сундука в людской, — зашептала Арина, как будто боясь, что стены ещё помнят вчерашний шум. — Нет его у нас. Тьфу-тьфу, не сглазить бы... Я же говорила — чего ему в такую даль скакать? До имения графа Булдыжникова добрый час на рысях, если не больше. Он без шубы, в одном камзоле, к утру бы сгинул, околел, как ягнёнок в ночную позёмку. Найдут его, не сомневайся. Таких ворон по опушкам видно.
— «Ворон по опушкам?» — переспросила я.
— Значит как на ладони, Верочка. Совсем плохо себя чувствуешь? Может, в кровати полежишь? А я тебе сюда завтрак принесу?
— Нет, сейчас расхожусь и мысли в голове прояснятся… Хорошо, что не у нас прячется растратчик и вор, — выдохнула я с облегчением, которое, впрочем, было неполным. Где-то на окраине сознания шевелилась мысль, что связь Щетинина с этим Селиверстовым слишком удобная ниточка, чтобы её просто так отпустить. — Есть у нас что-нибудь от головы? Иначе я этот день не переживу.
— Ох, батюшки, да чего же это я замерла-то! — всплеснула руками Арина. — Сию минуту! У меня в кладовке заветная смесь, в холщовом мешочке берегу — мята, душица, да ещё корешка золотого на кончике ножа. Горькое, ах как горькое, но верное. Как рукой снимет боль головную.

Она скрылась в коридоре, а я, накинув тёплый шерстяной капот, подошла к окну. День за стеклом был по мартовски неопределённым: серое небо, голые деревья, кое-где грязные островки снега. Никакого желания никуда ехать или идти не было. Хотелось только тишины и покоя, которых, я знала, мне не видать.

Вскоре Арина вернулась с дымящейся кружкой. Напиток пах луговыми травами, но на вкус оказался на редкость горьким, терпким, с долгим, лекарственным послевкусием. Я выпила его, морщась: тяжёлая пелена в голове стала тоньше, боль отступила до сносного фона.

Позавтракала я почти механически: яйцо всмятку, кусок свежего ржаного хлеба с маслом да мёдом, крепкий чай. Еда вернула ощущение реальности. Беглый управляющий, ночной обыск — всё это отступило на второй план перед насущными, простыми делами. Мои овцы. Мои заботы.

Облачившись в самое простое тёплое платье и крепкие ботинки, я направилась к овчарням. Их было две: большая, старая, каменная, ещё с прошлого века, и новая, деревянная, пристроенная уже при Щетинине для расширения поголовья. Воздух здесь был другим — густым, насыщенным запахами шерсти, навоза, сена и жизни.

Я замерла на пороге большой овчарни. Вместо ожидаемой сырости и полумрака меня встретил свежий, сухой воздух, пахнущий сеном и деревом, ровные соломенные подстилки и спокойное, довольное блеяние. Свет из маленьких окон падал на ряды деревянных яслей. Воздух был свеж, без привычной спёртой сырости — Ефим Лукич со своей «вентиляцией» явно не сидел сложа руки.

Старый Макар, завидев меня, снял шапку. Его лицо, обычно усталое, теперь светилось тихой гордостью мастера, довольного своей работой.
— Доброго здоровьица, матушка-графиня. Глядите-ка, — он махнул рукой в сторону отдельного, отгороженного толстой парусиной угла, откуда доносилось нежное, нетерпеливое блеяние — У нас пополнение. За ночь ещё три ярочки оягнились. Восемь ягнят, все на ногах, сосут бодро. Один слабенький, так мы его выходим.

Я подошла ближе. В тёплом, уютном углу копошились белые и серые комочки с тонкими, трясущимися ножками. Их матери, уставшие, но спокойные, пережёвывали сено, бдительно следя за потомством. В их глазах не было испуга — лишь природное, умиротворённое принятие своего материнства.
— Молодцы, — тихо сказала я, и это слово было обращено ко всем — и к Макару, и к его помощникам, и к Ефиму Лукичу, чьи чертежи уже воплощались в жизнь. Здесь, среди простых запахов и новой жизни, вчерашний кошмар с «Королевским Дозором» казался чем-то нереальным, надуманным. Глядя на этих хрупких ягнят, неуверенно стоявших на ножках, я почувствовала, как и во мне самой крепнет та же простая, упрямая сила.

После обеда, пока Акулина убирала со стола, я обратилась к Арине:
— Няня, передай, пожалуйста, Карпу Сидоровичу, чтобы он пожаловал ко мне в кабинет после обеда. К трём часам. И пусть Игнат съездит в деревню, пригласит старосту, Петра Ивановича. Тоже к трём. Скажи, что дело важное, по хозяйству.
Арина замерла с подносом, её глаза сузились.
— И старосту, и управляющего разом? Это ж… совет?
— Это ж необходимость, — поправила я её мягко. — И ты, няня, тоже будь там. И Константин Ильич.

Глава 3

Ровно в три часа в кабинете собрались все, кого я звала. Константин Ильич стоял у окна, его профиль был обращён к парку — привычная поза часового. Арина устроилась на краешке стула у камина, сложив руки на коленях, немое воплощение здравого смысла и поддержки. Карп Сидорович вошёл с тем выражением оскорблённой профессиональной гордости, которое он носил со вчерашнего вечера. Он занял место у стола, явно давая понять, что готов к обсуждению финансовых отчётов, а не к чему-то иному. И, наконец, Пётр Иванович Кудряшов. Староста снял шапку ещё в дверях и теперь стоял, чуть сгорбившись, но глаза его под нависшими седыми бровями бдительно следили за каждым движением в комнате. Он пах дымом и морозным ветром.

— Прошу присаживайтесь, Пётр Иванович, — кивнула я ему. — Благодарю, что приехали. Дело, которое я хочу обсудить, касается деревни напрямую.

Я обвела взглядом собравшихся, позволив паузе стать чуть тягостной.

— Вчера, Пётр Иванович, я была в Бархатово. Видела детей. Много детей. Худых, бледных, в лаптях не по сезону. — Я сделала ударение на последнем слове, ловя взгляд Щетинина. Он потупился, изучая узор на столешнице. — Я не собираюсь раздавать милостыню. Милостыня унижает и развращает. Я хочу предложить взаимовыгодное… начинание.

Все замерли. Даже Константин Ильич повернул голову.

— Скажите, пожалуйста, сколько в деревне дворов, где есть малые дети? Лет до тринадцати, скажем.

Пётр Иванович нахмурился, его пальцы принялись перебирать невидимые чётки.

— Да двадцать, а то и больше, ваше сиятельство… нет, всех-то и не вспомнить сразу… Марфы Кузьминой двор, у неё четверо малых… вдовы Татьяны внучата двое у неё живут… Семёна-колесника трое… — Он принялся загибать узловатые пальцы, бормоча фамилии. — Да, в общем, хозяйств двадцать пять-двадцать семь наберётся, где ребятня голодными глазами смотрит.

— Двадцать пять-двадцать семь, — повторила я за ним. — Хорошо. Вот моя мысль. Конец апреля, начало мая — время, когда жизнь в деревне идёт на подъём. Я хочу в каждый такой двор, где есть дети, подарить… нет, вернее, вложить живность. Для пользы.

Щетинин поднял голову. Его брови поползли вверх.

— Например, — продолжила я, не обращая внимания на его немой вопрос, — две-три взрослые курицы-несушки с десятком подросших, крепких цыплят. Или утят, если хозяйство у воды. Чтобы к осени было и яйцо в миске, и бульон в котелке. Цыплят не из-под наседки, а таких, что сами по двору бегают и кошке в глаз клюнуть норовят. Чтобы выжили.

— Ваше сиятельство, — не выдержал Карп Сидорович. Его голос прозвучал густо и неодобрительно. — Позвольте… но это же… Это чистый убыток! Птицу закупать, везти… А чем они её кормить-то будут? Своего зерна до новой страды еле хватает! Получат и по-быстрому на базар снесут, пропьют или проедят. Балуете народ! Сядет на шею.

Я дала ему договорить. Пусть выскажется. Пусть все видят, что его мнение учтено.

— Спасибо за вашу заботу о графской казне, Карп Сидорович, — сказала я ровно. — Я об этом подумала. Поэтому дар не единственный. К птице мы приложим на каждую семью меру овса или отрубей. Как стартовый капитал. А дальше — их забота. Пусть крапиву рвут, отходы со стола собирают, цыплят выращивают. Я даю возможность. А уж использовать её или профукать — их выбор. Но я верю, что матери ради детей постараются.

Я видела, как на суровом лице Петра Ивановича мелькнуло что-то вроде понимания, даже одобрения. Он кивнул почти незаметно.

— И это ещё не всё, — перевела я дух, чувствуя, как главный удар ещё впереди. — Птица — дело наживное. А вот корова… Корова — это жизнь. Пётр Иванович, узнайте в деревне тихо, по людям: есть ли семьи с руками, с желанием, но без скотины, которые готовы взять на себя ответственность за тёлку или дойную корову? Я не дарю. Я даю в рассрочку.

В кабинете воцарилась полная тишина. Даже Арина перестала вязать.

— Они будут выплачивать стоимость малыми частями в течение нескольких лет. Или… — я сделала эффектную паузу, — или первый же телёнок, которым отелится корова, будет принадлежать мне. Как возврат долга. Корову же они оставляют себе. Навсегда. Но для этого к её приходу должен быть готов тёплый хлев и договорённость о выпасе. Мы поможем с материалами для ремонта сарая. Но труд — их.

Теперь взрыв возмущения Щетинина было уже не остановить.

— Ваше сиятельство! Да разве ж они… Они же даже проценты считать не умеют! Какая рассрочка! Обманут, как пить дать! И где вы столько скотины найдёте? Здоровая корова — целое состояние!

Я, наконец, повернулась к управляющему полностью, и мой взгляд стал холодным и твёрдым.

— Именно поэтому я вас и позвала, Карп Сидорович. Чтобы услышать ваше мнение. И чтобы воспользоваться вашим опытом. — Я намеренно оборвала себя на полуслове, дав Щетинину понять, что его услуги пока ещё нужны. — Вы же знаете все окрестные хозяйства. Наверняка в курсе, у кого есть лишнее поголовье птицы на продажу. И кто держит хорошее стадо коров, с кем можно договориться о закупке по разумной цене. Я прошу вас составить такие списки. Константин Ильич поможет с безопасностью при переговорах и перевозке.

Карп Сидорович замер. Его возмущение схлынуло, сменившись настороженным, почти испуганным интересом. Уверена, его мозг, привыкший к махинациям и оборотам, уже лихорадочно просчитывал: комиссии, откаты, возможности при закупке… И страх: если он откажется, его окончательно отодвинут. Если согласится — придётся работать на благо имения, а это для него ново и непривычно или давно забыто.

Глава 4

Утро следующего дня застало «Чёрные Ключи» в непривычной, деловой лихорадке. После вчерашнего совета воздух словно наэлектризовало. План Ефима Лукича из фантазии превращался в список у меня на столе, где самой весомой строчкой — и буквально и по смыслу — значились «три пуда доброго железа».

Допивая чай, я обдумывала расклад. Карп знает, где купить. Но доверять ему полный кошелёк — было бы верхом глупости. И была ещё одна, не менее острая проблема: рабочие руки. Решение пришло само, единственно верное.

Сначала я вызвала к себе Карпа Сидоровича.

— Нужна срочная поездка в Корбант, — сказала я, положив перед ним список Ефима Лукича. — Железо, дёготь, крепёж. Вы знаете, поставщиков. И есть задача поважнее.

Я сделала паузу, давая ему вникнуть.

— По словам старосты Петра Ивановича, в деревне сейчас мужиков — раз-два и обчёлся. Почти все уехали на заработки и до начала апреля не вернутся. Нам нужно десять работников на плотину и механизмы. Значит, придётся нанимать в городе. Плотников, землекопов, человек пять-шесть, самых надёжных, с собственным инструментом. Вы возьмёте Константина Ильича. Он отвечает за безопасность груза и людей. И, — я чётко выдержала паузу, — все расчёты будет вести он. Вы знаток рынка и переговорщик. Он казначей и охрана. Справитесь с таким распределением?

Щетинин слегка откинулся в кресле. Мысль о том, что деньги будут не у него, явно задела его гордость, но спорить он не посмел. Лицо его стало чуть более непроницаемым.

— Так… понимаю. Я навожу справки, торгуюсь. Константин Ильич платит. — Он кивнул, будто свыкаясь с мыслью. — Да, справлюсь. Дёготь можно тут взять, у Заозёрских, мимо как раз поедем. Железо только в город, к Лобзыреву на Нижний торг. С наймом… это да, проблема. На Гончарном спуске артели стоят, но цены сейчас золотые. Будем искать.

— Прекрасно. Отправляйтесь, готовьте телегу. Константина Ильича я проинструктирую отдельно.

Как только дверь за управляющим закрылась, я позвала Ратникова.

— Константин Ильич, присаживайтесь. Карп Сидорович едет за материалами и людьми. Вы с ним. И деньги у вас. — Я достала тяжёлый кошелёк и положила его перед ним. — Вы казначей. Он будет торговаться, находить продавцов и артель. Но платить — только вы, по факту, после небольшой проверки.

Я понизила голос.

— Ваша задача... Первое: отойдя, своими ушами услышать, какие цены озвучивают другим покупателям. Спросите и сами, от своего лица: почём работа, почём материал. Особенно по найму, чтобы нас не обманули, взяв самых дорогих халтурщиков. Мне нужны реальные цифры. Второе: если услышите, что возможна скидка для постоянных клиентов или при опте, а он об этом даже не заикнётся — это станет для меня важным знаком. Понятна задача?

Лицо Ратникова оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло жёсткое, понимающее выражение. Он взял кошелёк, ощутимо положил его во внутренний карман кафтана и кивнул.

— Вполне, ваше сиятельство. Узнаю настоящие расценки. Контроль за платежами за мной. Будет сделано.

Через час небольшой караван тронулся от крыльца. Впереди ехала тяжелая грузовая телега с Карпом Сидоровичем и Константином Ильичом на облучке. Позади просторная, взятая у Игната бричка с лавками, пустая, в ожидании пассажиров. Я смотрела из окна, как они скрываются в мартовской дымке. Двое мужчин в первой повозке. Один должен был найти и сторговаться. Другой — заплатить и запомнить.

Они вернулись уже в густых сумерках, и теперь караван выглядел совсем иначе. Впереди всё та же гружёная телега, от неё теперь горько и смолисто пахло дёгтем, а сверху, укрытые рогожей, лежали тёмные полосы железа. А сзади, громко переговариваясь, ехала бричка, битком набитая шестью новыми лицами — бородатыми, в посконных зипунах, с топорами и ломами между колен.

Я вышла на крыльцо. Первым делом поймала взгляд Константина Ильича. Он, спрыгивая с облучка, едва заметно кивнул. Позже в кабинете он отчитался коротко и ясно:

— С людьми торговался яростно, даже перебил цену у другого нанимателя. Артель «Кряж», вроде не пропойцы, инструмент свой есть. По железу… Лобзырев сразу назвал цену. Щетинин даже не попытался торговаться на скидку. Я, отойдя, спросил у приказчика про опт — сказали, можно было на десять процентов договориться. Он не спрашивал. За дёготь расплатился по их цене, без торга. — Ратников выдержал паузу. — Общая сумма… высокая. Особенно за найм.

Чуть позже заглянул Карп Сидорович, вытирая пот со лба, уставший, но с глазами, горевшими деловым азартом.

— Всё, ваше сиятельство, еле управились! Людей — беда! Все разобраны. Эту артель чудом уговорили. Железо — отборное, у Лобзырева, как и договаривались. Константин Ильич всё оплатил.

«Как договаривались», — пронеслось у меня в голове. Да. Договорились о покупке. Но не о том, чтобы выгадать для имения лучшую цену. Он работал ровно в рамках поручения.

— Главное, что всё здесь, — сказала я вслух, глядя в окно, как Ефим Лукич уже жадно щупает железо. — Завтра начинаем.

— И кузнеца, Трифона из Кузнецовки, предупредили: завтра к нам будет, со своим подручным. Хорошо, что наша кузня под замком стояла, ничего оттуда не потащили. Он прошлой осенью смотрел — говорит, ему с подмастерьями там сподручно работать будет. Горн цел, меха подшить, да инструмент свой привезёт.