Бесприданница, или Невеста на замену - 3

Глава 1

— Ах, ваше сиятельство, у Романа Александровича великолепный вкус! — щебетала Лукерья Потаповна, порхая вокруг меня с булавками и гребнями. — Он выбрал для вас истинное произведение искусства! Такие платья только в столичных каталогах появились. В одном из последних, что я получала... было подобное.

На одно лишь мгновение по её лицу пробежала тень, воспоминание о прежней жизни, о тех самых каталогах, что выписывала, будучи женой управляющего, о всех тех нарядах, что теперь пылились под замком в опечатанных сундуках. Но тень исчезла так же быстро, как и появилась, и Лукерья вновь заулыбалась, поправляя кружево на моём рукаве.

— Апрельский вечер обманчив, ваше сиятельство, — продолжала она, ловко орудуя гребнем. — Ветер с реки, сырость... Обязательно нужна ротонда на меху. Эта, что граф выбрал, песцовая, она и лёгкая, и тёплая, и к платью подходит изумительно. А шляпка! — Она всплеснула руками, любуясь моим отражением в зеркале. — Шляпка с этой причёской — совершенство! Этот бант, эти страусовые перья... Вы будете затмевать всех дам в Корбанте, осмелюсь доложить!

Я смотрела на себя в большое трюмо и с трудом узнавала ту женщину, что глядела на меня из глубины зеркальной глади.

Платье из тяжелого аквамаринового шелка струилось от высокой талии мягкими волнами, открывая изящные туфельки на невысоком каблуке. Глубокое декольте обрамляли кружева, расшитые мелким жемчугом — тем самым, что Роман подарил мне вчера вместе с комплектом: ожерелье, серьги и браслет. Жемчуг был речным, но подобран с таким вкусом, что казался благороднее иных бриллиантов. Губы мои были чуть тронуты помадой, не яркой, а нежной, розовой, словно лепесток шиповника. Глаза блестели, и в этом блеске читалось не просто волнение перед первым большим выездом, а что-то большее, сокровенное.

Несколько дней назад...

Мы с Романом и Ариной выбрались в город. Собирались всего лишь прикупить ему готовый костюм — фрак, камзол, всё необходимое. Но Роман, едва мы ступили на порог первой же модной лавки, словно потерял голову. Он заставил меня перемерить, кажется, все наряды, что были в трёх лучших магазинах Корбанта. Я смущалась, отнекивалась, говорила, что это лишнее, но он был непреклонен. И вот результат: три роскошных платья, две шляпки (одна с перьями, другая — скромнее, для прогулок), кружевной зонтик, сумочка-ридикюль, расшитая стеклярусом, новые ботинки для утренних выходов и эти изящные туфельки. А напоследок, когда я уже думала, что это конец, Роман завёл меня в ювелирную лавку и преподнёс тот самый жемчужный гарнитур. Я пыталась отказаться, но он лишь улыбнулся той особенной, тёплой улыбкой и сказал: «Ты этого достойна, Вера. Позволь мне хоть так проявить свою благодарность».

Для Арины мы выбрали платье тёмно-вишнёвого бархата — строгое, закрытое, но с кружевным воротником и такими же манжетами, что придавало ему почти парадный вид. К нему — кружевной чепец и пуховую шаль нежного кремового цвета. Она сначала отказывалась, ахала: «Куда мне, старухе, в таком-то виде!», но я видела, как заблестели её глаза, как она провела ладонью по мягкому бархату, и настояла.

Сам Роман Александрович в этот вечер будет блистать не меньше моего. На нём — тёмно-синий фрак с высоким воротником, из тончайшего сукна, какие носят в столице. Камзол — серебристого шёлка, с искусной вышивкой по краям. Белоснежный галстук завязан сложным, но элегантным узлом. Кюлоты из светлой лосиной кожи, белые шёлковые чулки и туфли с серебряными пряжками. В руке тонкая трость чёрного дерева. И конечно, бинокль — мы и себе прикупили по такому же, театральные, перламутровые с позолотой. «Раз уж становимся театралами, — сказал Роман, — то нужны личные». Арина свой взяла с таким трепетом, будто это была не вещица, а великая драгоценность.

Я поправила последний локон, вдохнула поглубже, стараясь унять волнение, и направилась к двери. Лукерья осталась в комнате, собирая оставшиеся шпильки и баночки.

Едва я взялась за ручку, как поняла: за дверью кто-то есть. Я открыла.

Роман стоял прямо напротив, прислонившись плечом к стене. Он ждал меня. Ждал здесь, у моей двери.

На одно долгое, бесконечное мгновение мы замерли, глядя друг другу в глаза. В его сапфировом взгляде, скользнувшем по мне с головы до ног, я прочла то, от чего кровь прилила к щекам жаркой волной. Не просто одобрение и восхищение. Что-то большее, глубокое, от чего у меня перехватило дыхание.

Я не выдержала первой, опустила глаза, чувствуя, как краска заливает лицо, шею, даже кружева на груди, кажется, порозовели. В ушах зашумело.

— Вера... — выдохнул он, и в этом единственном слове, произнесённом так тихо и так проникновенно, слышалось многое.

Он шагнул ко мне, взял мою руку и поднёс к губам. Поцелуй его был долгим, тёплым, и от каждого прикосновения его губ по коже бежали мурашки.

— Ты прекрасна, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Я знал, что платье будет тебе к лицу, но чтобы настолько... — Он покачал головой, будто не находя слов. — Ты затмишь всех, весь Корбант будет говорить только о тебе.

Я улыбнулась, всё ещё смущаясь, но уже начиная верить в его слова.

— А вы, граф, — тихо ответила я, оглядывая его с не меньшим восхищением, — затмите всех мужчин. Этот фрак... вам невероятно идёт.

Он усмехнулся, чуть склонив голову, и предложил мне руку.

— Позволите?

Я оперлась на его локоть, и мы вместе стали спускаться по лестнице.

Глава 2

Наша карета остановилась у самого подъезда. Игнат, ловко натянув вожжи, осадил лошадей. Сегодня он был особенно торжественен — приосанился, расправил плечи, и даже его усы, кажется, закрутились бодрее обычного. Ещё бы: не каждый день везёшь господ в театр, да ещё и на сиденье рядом, сидит твоя собственная жена, разодетая в бархат, как знатная барыня.

Дверцу кареты распахнул не Игнат, для этого у подъезда дежурили театральные лакеи в синих ливреях с золотыми галунами. Один из них, молодой, вертлявый, уже протягивал руку, но Роман жестом остановил его и вышел сам.

Он ступил на красную дорожку, поправил манжеты и обернулся ко мне, протягивая руку. В свете фонарей его тёмно-синий фрак мерцал благородным серебром — так переливалась ткань, сотканная с примесью шёлка, пряжки на туфлях сверкали, а глаза... глаза горели тем особенным огнём, от которого у меня всякий раз замирало сердце.

— Вера, — тихо сказал он, и в этом слове было столько нежности, что я, смущаясь под взглядами прохожих, всё же подала ему руку и ступила на подножку.

Я чувствовала на себе десятки взглядов, мужчины провожали глазами, дамы перешёптывались за спиной, прикрываясь веерами. Но рядом с Романом мне было всё равно. Я оперлась на его локоть и улыбнулась.

А в это время с другой стороны кареты происходила сцена, от которой у меня на душе потеплело.

Игнат, спрыгнув с козел, обошёл экипаж и, сияя улыбкой, открыл дверцу для Арины. Та сидела внутри, прижимая к груди ридикюль и бинокль, и вид у неё был растерянный.

— Ну, чего застыла, мать? — прогудел Игнат, протягивая ей руку. — Вылазь давай. Не век же в карете сидеть.

Арина несмело ступила на подножку. Её тёмно-вишнёвое бархатное платье, такое строгое и благородное, мягко колыхнулось в вечернем воздухе. Кружевной чепец сидел безупречно, пуховая шаль кремового цвета была накинута на плечи. Она выглядела... величественно. Настоящей матроной, а не просто нянькой.

— Ой, Игнат, — прошептала она, оглядываясь на сияющий огнями театр. — Страшно-то как... Куда я, старая, в такое место?

— Красивая ты у меня, — просто сказал Игнат, и в его голосе было столько неподдельной гордости, что у меня защипало в глазах. — Иди, мать. Приятного просмотра. А я тут, у стоянки, буду ждать. Не волнуйся.

Арина взглянула на мужа, и в её глазах блеснули слёзы — счастливые, благодарные. Она кивнула и, собравшись с духом, направилась к нам.

— Спасибо, Игнат, — тихо сказала я ему, проходя мимо.

— Служу, ваше сиятельство, — козырнул он, но глаза его улыбались.

Мы — я, Роман и Арина — направились к главному входу. А Игнат, свистнув лошадям, тронул карету с места. Она покатила в сторону, туда, где за театром, на специальной площади, выстроились десятки экипажей в ожидании своих господ. Туда же верхом отправились и наши стражники, лишь кивнув нам на прощание: мол, будем рядом, не волнуйтесь.

Внутри театр поражал ещё сильнее, чем снаружи. Высокие потолки, расписанные античными сценами, хрустальные люстры, сияющие тысячами огней, зеркала в золочёных рамах, мягкие ковры, заглушающие шаги. Публика текла мимо нас сплошным потоком — дамы в шелках и бриллиантах, господа во фраках, с важным видом обсуждающие последние новости.

Мы сдали верхнюю одежду в гардероб в просторном зале, где десятки лакеев принимали ротонды, пелерины и цилиндры, выдавая взамен номерки. Арина сняла свою пуховую шаль и протянула служителю с таким видом, будто совершала священный ритуал.

И едва мы поднялись по лестнице в фойе второго яруса, как нас окликнул знакомый голос.

— Вера Алексеевна! Наконец-то!

Элеонора Карловна Громова плыла к нам сквозь толпу, как фрегат под всеми парусами. На ней было платье изумрудного шёлка, с глубоким декольте и пышными рукавами, перехваченными лентами. В волосах, уложенных в замысловатую причёску, сверкала бриллиантовая диадема. Она улыбалась — той самой светской улыбкой, безупречной и ничего не значащей, но глаза её горели живым, неподдельным интересом.

— Как я рада, как я рада! — воскликнула она, подходя и протягивая мне обе руки. — Боялась уже, что вы не решитесь, что дороги весенние, что граф устал... Ах! — Она перевела взгляд на Романа, и в её глазах мелькнуло то самое выражение, с которым женщины смотрят на красивых, богатых и знатных мужчин. — А это, должно быть, граф Роман Александрович?

— К вашим услугам, сударыня, — Роман изящно поклонился, поцеловал ей руку, и я заметила, как дрогнули ресницы Громовой.

— Наслышана, наслышана о вас, граф! — щебетала она. — Весь Корбант только и говорит, что Бархатовы, наконец-то, приехали в имение и что граф — истинный столичный лев. Но вы, — она окинула его восхищённым взглядом, — превзошли все мои ожидания.

Роман улыбнулся той вежливой, чуть отстранённой улыбкой, которой научился за годы светской жизни, и ничего не ответил.

— Прошу за мной! — Громова взяла меня под руку, увлекая вглубь фойе. — Я приготовила для вас лучшую ложу — директорскую. Из неё видно всё, даже бинокль не понадобится. Мой супруг, Анатолий Филиппович, сам занимался освещением, чтобы именно ваша ложа была в самом выигрышном свете.

Она тараторила без умолку, ведя нас по широкой лестнице, мимо зеркал и канделябров. Арина семенила следом, и я видела, как она озирается по сторонам с таким изумлением, будто попала в райские кущи. Ни единого взгляда на неё Громова не бросила. Ни единого. Только один раз, когда Арина, замешкавшись, чуть отстала, Элеонора Карловна обернулась, скользнула по ней взглядом — ровно на мгновение — и снова улыбнулась мне. Ни удивления, ни презрения, ни даже любопытства. Будто Арины и не существовало вовсе.

Глава 2,1

Она удовлетворённо кивнула, и в этот момент свет в зале начал меркнуть. Люстры медленно погасли, зал погрузился в полумрак, и только сцена осталась залитой тёплым, маслянистым светом. Дирижёр поднял палочку, и зазвучала увертюра.

Я замерла.

Музыка лилась, захватывая, унося куда-то вдаль. А когда поднялся занавес, и на сцене открылись декорации — лес, озеро, лунный свет, пробивающийся сквозь кроны деревьев, — я забыла, где нахожусь. Актёры играли самозабвенно, голоса их лились чисто и сильно, и я ловила каждое слово, каждую ноту.

Рядом со мной, чуть сбоку, сидела Арина. Она смотрела на сцену, раскрыв рот, и дышала едва слышно, боясь пропустить хоть мгновение. В её глазах, сейчас светилось такое детское, такое чистое восхищение, что у меня защипало в носу. Она, никогда в жизни не бывавшая в театре, вдруг оказалась в самом сердце этого чуда. И это было прекрасно.

Я перевела взгляд на Романа. Он сидел рядом, положив руку на подлокотник моего кресла, и тоже смотрел на сцену. Но в его лице, в его глазах читалось что-то другое. Не просто восхищение — узнавание? Воспоминание? Я не знала. Но пальцы его, лежащие так близко, вдруг нашли мои и слегка сжали.

Я ответила на пожатие.

Антракт пролетел незаметно. Нам принесли прохладительные напитки — лимонад с мятой. Мы не выходили из ложи, и это было правильно — слишком много любопытных взглядов устремлялось на нас из зала, слишком много шёпота раздавалось за спиной.

Второе действие прошло на одном дыхании. А когда занавес опустился под гром аплодисментов, когда актёры выходили на поклоны, и публика в зале вставала, крича «Браво!», я почувствовала, как счастье распирает грудь.

— Ну как? — спросила Громова, сияя. — Вам понравилось?

— Это было великолепно, — искренне ответила я. — Спасибо вам, Элеонора Карловна, за этот вечер.

— Ах, что вы, что вы! — замахала она руками. — Я только рада, что вы пришли. А теперь, — она понизила голос и заговорщицки улыбнулась, — позвольте откланяться, мне нужно ещё кое-что проверить в салоне перед приёмом гостей. До встречи, мои дорогие! Я буду ждать.

Мы попрощались, спустились вниз, получили в гардеробе наши ротонды и шали и вышли на крыльцо. Ночной воздух обдал прохладой, пахло весной, сыростью и далёким морем. Публика всё ещё толпилась у выхода, обсуждая спектакль, дамы кутались в меха, господа о чём-то говорили, ожидая свои экипажи.

Игнат уже подал карету к самому крыльцу, лошади нетерпеливо перебирали копытами, от фонарей на запятках разбегались жёлтые круги света по брусчатке.

Он спрыгнул с козел, помог Арине забраться внутрь и, наклонившись к ней, шепнул что-то на ухо. Арина смущённо улыбнулась и шлёпнула его по руке, но беззлобно, скорее для порядка. Потом оправила платье, поправила шаль и устроилась на сиденье, готовая к дороге.

Роман подал мне руку, помогая подняться в карету, и сам сел следом. Когда дверца захлопнулась, и мы все трое разместились внутри, Игнат обернулся с козел и прогудел в окошечко:

— В гостиницу, ваше сиятельство?

Роман покачал головой:

— Нет, Игнат. Сначала довезёшь нас до салона госпожи Громовой. А потом вы с Ариной в «Купеческий клуб». Номера там забронированы ещё с утра, вас встретят.

Скоро карета остановилась у красивого двухэтажного особняка с ярко освещёнными окнами. За тяжёлыми шторами угадывалось движение, слышалась приглушённая музыка, звон бокалов.

— Приехали, ваше сиятельство, — негромко сказал Игнат, спрыгивая с козел и открывая дверцу.

Роман вышел первым, подал мне руку. Я ступила на мостовую, поправила ротонду и оглянулась на Арину. Та сидела в карете, прижимая к груди ридикюль, и смотрела на меня с такой тревогой, что сердце сжалось.

— Господь с вами, Верочка, — тихо сказала она. — Возвращайтесь скорее.

— Вернёмся, нянюшка, — улыбнулась я. — Иди, отдыхай. И ты, Игнат, спасибо.

— Служу, ваше сиятельство, — он посмотрел на Арину, на свою разодетую, важную жену, и, кажется, был счастлив не меньше нас.

Карета тронулась, увозя их в сторону гостиницы. А мы с Романом направились к ярко освещённому подъезду, где нас уже ждали. Стражники спешились, передали лошадей подоспевшим слугам и, получив короткий кивок от Романа, скрылись где-то в боковом крыле, там, где для прислуги и охраны всегда находилась тёплая комната с чаем и нехитрой снедью.

Мы остались вдвоём перед дверью в салон. Роман взглянул на меня, и в его сапфировых глазах мелькнуло что-то тёплое, ободряющее.

— Готова?

— С тобой — куда угодно, — ответила я.

Роман улыбнулся, и дверь перед нами распахнулась — вышколенный слуга в ливрее уже ждал, приглашая войти.

Глава 3

Внутри салон Громовой оказался еще роскошнее, чем мне запомнилось.

Анфилада гостиных, залитых мягким светом хрустальных люстр, уходила вдаль, словно отражение в двух поставленных друг напротив друга зеркалах, и конца ей не было видно. Паркет, натертый до зеркального блеска, сверкал под ногами. На стенах в тяжелых золоченых рамах дремали античные руины и красавицы в пышных платьях, глядя на нынешних гостей с легким надменным любопытством. Повсюду в хрустальных вазах и кадках белели лилии, розовели камелии, зеленел плющ, обвивающий мраморные колонны. Воздух был теплым, живым, наполненным цветочным ароматом и легким запахом воска.

Я на мгновение остановилась на пороге, чтобы запечатлеть в памяти все это великолепие.

— Пойдем, — тихо сказал Роман у меня за спиной.

Гостей было много, пожалуй, даже больше, чем в прошлый раз. В этом пестром, медленно вращающемся водовороте то и дело мелькали знакомые лица. У высокого окна, задрапированного бархатом, степенно беседовал с каким-то господином директор банка Геннадий Порфирьевич Мосолов — осанистый, с серебристыми бакенбардами и взглядом человека, привыкшего мерить мир процентами. Рядом с ним скучала его жена Аглая Викторовна, которая заметила меня раньше, чем я успела отвести взгляд, ее глаза вспыхнули, как у охотничьей собаки, почуявшей след. В кресле у камина восседала Ольга Станиславовна фон Брикнер, жена председателя коммерческого суда. Прямая, как стрела, с веером в руках, которым она обмахивалась с методичностью маятника. Она смотрела на меня поверх веера все тем же холодным, оценивающим взглядом.

Я кивнула ей. Она едва кивнула в ответ.

Громова заметила нас раньше, чем мы успели сделать и пару шагов.

Она плыла сквозь толпу — именно плыла, другого слова не подберешь, — сияя той особой хозяйской улыбкой, которая одновременно означает «как я рада» и «все идет по плану». Шелк ее платья шелестел, бриллианты на шее переливались в свете люстр.

— Вера Алексеевна! Наконец-то! — она поцеловала меня в щёку и коснулась руки. — А мы уж заждались, право! — Тут её взгляд, скользнув мимо меня, упал на Романа и на мгновение потеплел особым женским теплом, которое светские дамы умеют скрывать почти идеально. Почти. — Граф Роман Александрович! — Голос её стал чуть ниже, чуть мелодичнее. — Как я рада, что вы решили посетить мой салон. Здесь, поверьте, можно завести много полезных знакомств.

Роман поклонился, изящно, без излишеств, как кланяются люди, которые хорошо знают себе цену.

— К вашим услугам, сударыня. — Он взял её руку и поднёс к губам. — Супруга много рассказывала о вашем гостеприимстве.

— О, Вера Алексеевна мне как родная! — защебетала Громова, беря меня под локоть с нежностью старой подруги.

Я позволила себе мысленно усмехнуться. Мы виделись дважды — в театре и один раз в «Чёрных ключах». Но светские любезности тем и хороши, что их можно произносить с совершенно искренним выражением лица. Я и сама уже начала этому учиться.

— Позвольте, граф, представить вас обществу, — продолжала Элеонора Карловна, обращаясь к Роману и слегка разворачивая его в нужном направлении, как опытный садовник поворачивает горшок к свету. — Здесь почти все свои, но для вас это новые лица. А вы, дорогая, — улыбка стала чуть теплее, чуть интимнее, — не скучайте. Здесь вы уже всех знаете.

И прежде чем я успела что-то ответить, Громова утащила Романа в глубь зала, и толпа сомкнулась за ними.

Я осталась у колонны одна, но не в одиночестве. В таких залах одиночества не бывает.

Я наблюдала. Это занятие гораздо полезнее, чем кажется. Вот Элеонора Карловна подводит Романа к пожилой чете с усталыми, но добрыми лицами — графу и графине Листовским, владельцам обширных земель под Люменбургом, приехавшим в Корбант развеяться. Графиня, высокая сухощавая дама с тщательно накрашенными бровями, окинула Романа взглядом ценителя и, судя по едва заметному кивку, осталась довольна. Потом был барон фон Клейст — высокий, сутулый, в очках в черепаховой оправе. Кажется, он сразу же заговорил о философии Канта. Роман слушал с вежливым вниманием и вдруг — поверх чужих голов, поверх бокалов и вееров — поймал мой взгляд и едва заметно улыбнулся.

Мол, держись. Я держусь.

Я отвернулась первой, чтобы не рассмеяться.

— Вера Алексеевна, душа моя!

Аглая Викторовна Мосолова появилась, словно явление природы, — вся в шелках и бриллиантах, источающая аромат дорогих духов и неутолимого любопытства. Приблизившись, она почти коснулась щекой моей щеки, так, как того требовал светский этикет, едва заметно, невесомо.

— Как я рада! А мы уж думали, вы совсем нас забыли после того случая. — Она сделала паузу, в которой уместилось всё: и упрёк, и прощение, и живейший интерес к тому, что будет дальше. — А это, верно, ваш супруг? — Её взгляд метнулся туда, где Роман терпеливо внимал барону фон Клейсту. — Ах, какой красавец! Где вы только таких находите? Хотя, — она понизила голос до заговорщического шёпота и придвинулась ближе, — говорят, он был при смерти, когда вы его нашли? Правда ли, что...

— Слава богу, всё обошлось, — спокойно ответила я. — Граф поправился.

— Ну-ну, — закивала Аглая Викторовна с таким выражением, которое означает: «Я в это не верю, но подожду». — А платье! Платье на вас, Вера Алексеевна! — Она плавно перевела взгляд вниз, на мой наряд, и ее глаза засияли почти нежностью. — Это из столицы? Такого фасона я еще не видела. Вот бы мне такое для моей Наденьки…

Глава 4

Когда танец закончился и мы, слегка запыхавшись, отошли к колонне, к нам направился Анатолий Филиппович Громов. Супруг хозяйки дома был совсем не похож на свою жену, ни блеска, ни светской легкости. Мужчина лет пятидесяти, с располагающим, чуть усталым лицом и умными глазами человека, которому некогда притворяться. Одет безупречно, но скромно. Директор театра — человек дела.

— Граф Бархатов, — он поклонился нам обоим. — Прошу простить мою дерзость, но не могли бы вы уделить мне несколько минут? Разговор деловой — смею надеяться, небезынтересный. — И, чуть повернувшись ко мне: — А вы, графиня, простите, что ненадолго лишаю вас общества супруга.

Роман бросил на меня быстрый взгляд, в котором я без труда прочла: «Ну вот, я же говорил».

— Конечно, Анатолий Филиппович, — ответил граф. — Вера Алексеевна, вы не заскучаете без меня?

— Идите, идите. — Я улыбнулась. — Вон сколько знакомых лиц.

Мужчины удалились. Дверь за ними закрылась, беззвучно, как опускается занавес, и я осталась одна в этом говорящем, смеющемся, кружащемся мире.

Я думала, что успею перевести дух, но не тут-то было.

— Графиня!

Я узнала этот голос, ещё не обернувшись. Платон Сергеевич Любомудров, поэт. Тот самый, чьи ужасные стихи мне пришлось хвалить в прошлый раз, чтобы не обидеть чувствительную душу.

Он возник передо мной — тощий, бледный, с горящим взором и неизменной записной книжкой в руках.

— Какое счастье вновь лицезреть вас! — воскликнул Платон Сергеевич, прижимая руки к груди. — Я как раз закончил новое стихотворение! О весне, о любви, о том вечном, что волнует каждую душу! Помните, в прошлый раз вы были так благосклонны к моим скромным опытам... Позвольте, я прочту!

Он не стал дожидаться моего согласия, раскрыл свою заветную книжицу, откашлялся с таким значительным видом, будто собирался читать самому государю. Я поняла: спасения не будет. Оставалось только улыбаться и надеяться, что муки продлятся недолго.

— Весна пришла, и птички пели,

И ручейки в полях звенели,

Но что мне ручейки и птички,

Когда графинины реснички

Мне не дают покоя ни на миг,

Я к вам, как мотылёк, приник!

Я улыбалась. Изо всех сил стараясь, чтобы улыбка не превратилась в судорогу.

— О, эти глазки, эти бровки,

Скажите мне без всякой лжи:

Неужто для моей головки

В любви вы счастья не сулите?

Я весь горю, я весь пылаю,

Я без любви, как без воды,

Я таю, таю, таю, таю,

Спасите! Дайте мне воды!

Где-то рядом едва слышно хихикнула одна из дам. Другая поспешно опустила веер пониже. Я не позволила себе ни того, ни другого, лишь слегка приподняла уголки губ в знак сочувствия и восхищения.

Рифма хромала. Размер скакал, как неподкованная лошадь по булыжной мостовой. Но Платон Сергеевич был так искренен, так увлечён собственным творчеством, что прерывать его было бы настоящим преступлением.

— Платон Сергеевич!

Спасение явилось в образе княгини Елены Павловны Краснозерской — маленькой, сухонькой, в кружевах и бриллиантах, с лицом, испещренным морщинами, и глазами, в которых светился такой молодой, такой веселый огонек, что, глядя на нее, забываешь обо всем на свете. Я помнила ее по прошлому визиту. Она обожала поэзию, или, скорее, обожала поэтов, что, в общем-то, не одно и то же.

— Вы читаете новые стихи? — Она схватила Любомудрова за руку, как добычу. — Ах, как я люблю, когда вы читаете! — Она быстро повернулась ко мне: — Графиня, вы не будете ревновать, если я украду у вас нашего соловья? Всего на один танец!

И, не дожидаясь ответа — эти чудесные пожилые дамы никогда не ждут ответа, — она увлекла растерянного, но явно польщенного поэта в самую гущу бала.

Я смотрела им вслед. Княгиня, несмотря на возраст, двигалась удивительно легко, почти невесомо, а Любомудров то и дело сбивался с фигур кадрили, продолжая декламировать что-то новое. Она смеялась — звонко, как девочка, запрокинув голову, — и я поймала себя на странном, теплом чувстве, почти зависти: не к бриллиантам и не к положению в обществе, а к этой легкости, к умению жить настоящим мгновением, не оглядываясь.

— Ваше сиятельство...

Голос был тихим и немного виноватым. Я обернулась.

Пётр Иванович Хлебников, молодой купец первой гильдии, стоял в двух шагах от меня с видом человека, который подошёл с твёрдым намерением, но теперь сомневается, правильно ли поступил. Простое, открытое лицо, умные глаза — и хороший, но не самый модный костюм, какие носят люди, умеющие считать деньги. Я заметила его ещё в прошлый раз: он держался особняком, у стены, с видом человека, случайно попавшего на чужой праздник.

— Не хотите ли пройтись по залам? — спросил он, слегка запинаясь. — Здесь так душно, а в малой гостиной, говорят, прохладнее. Там и фонтанчик есть, и цветов много — очень красиво.

— С удовольствием, Пётр Иванович.