Без права на "Нет"

Пролог

Мне было семнадцать, когда я в последний раз видела церковь Сан-Джованни такой живой. Репетиция свадьбы. Белые лилии дрожали в моих руках, будто тоже нервничали.

Фата цеплялась за плечи, как паутина, и мама то и дело поправляла ее дрожащими пальцами, шепча: «Ты выглядишь как ангел, Алессия». Лука стоял у алтаря в светлом костюме, улыбался, так открыто и тёпло, и от этого у меня внутри всё таяло.

Он смотрел на меня так, будто я уже была его навсегда. Священник улыбался, отец поправлял галстук и повторял: «Это будет идеальный союз. Самый сильный в нашем мире».

Я верила. Я действительно верила, что это начало чего-то светлого.

Сегодня та же церковь мертва. И я в ней тоже мертва, только тело ещё дышит.

Воздух тяжёлый, густой, пропитанный железом, гарью, чем-то приторно-сладким, как гниющие цветы, оставленные на могиле. Каменный пол под ногами липкий, кто-то пытался отмыть кровь, но она въелась в трещины, как татуировка в кожу.

Темно-красные разводы тянутся от середины к алтарю, кто-то тащил тело и не успел убрать след. Я чувствую запах, который уже въелся мне в кожу: ржавчина, соль, металлическая сладость смерти. Чувствую каждым шагом, словно наступаю на чью-то еще теплую кровь.

На кровь Луки.

Стою в том же белом платье. Оно уже не свадебное. Оно траурное. Подол испачкан бурыми пятнами, фата порвана. Кто-то схватил меня за волосы, когда выводили из машины, и ткань треснула с жалобным, почти детским звуком.

Отец держит меня за запястье так сильно, что остаются белые следы от пальцев, а потом они краснеют, наливаются кровью под кожей. Он не смотрит мне в глаза. Смотрит вперёд – туда, где ждут двое.

Пытаюсь дышать ровно, но грудь сжимается, как будто кто-то затянул корсет до предела. Сердце бьется в горле, в висках, в ушах, громче, чем дождь, который барабанит по витражам.

Хочу закричать. Хочу броситься к отцу, схватить его за лацканы пиджака и спросить: «Почему ты это делаешь? Почему ты меня отдаёшь?» Но горло сдавлено, слова тонут в слюне и страхе.

Энцо и Дамиано Мореско. Вот кто ждет меня.

Энцо стоит ближе к алтарю. Высокий, худощавый, в чёрном костюме, который кажется продолжением его тела, не одежда, а вторая кожа. Волосы зачесаны назад, открывая высокий лоб и скулы, острые, как лезвия.

Глаза глубокие, безжалостные, почти чёрные в полумраке свечей. Он не двигается. Только смотрит. И от этого взгляда по позвоночнику ползёт холод, хотя в церкви душно, как в склепе летом. Его взгляд как прикосновение: медленно скользит по моему лицу, по шее, по груди, по бедрам. Он не спешит. Он уже знает, что я никуда не денусь.

Дамиано чуть позади.

Шире в плечах, рубашка расстегнута на две пуговицы, татуировки лезут из-под воротника вверх по шее: чёрные линии, кресты, черепа, змеи, переплетающиеся, как живые. Руки в карманах, но пальцы сжаты в кулаки, будто он держит себя в узде из последних сил.

Глаза те же, что у брата, но в них нет спокойствия. Только огонь. И что-то ещё. Вина? Ярость? Боль? Я не знаю. Знаю только одно: именно он нажал на курок. Именно его палец был на спусковом крючке, когда Лука упал. Когда моя жизнь рухнула в один миг.

Отец останавливается. Мы почти у алтаря. Он отпускает мою руку. Я остаюсь одна.

Ноги дрожат так сильно, кажется, еще немного и я упаду прямо в лужу крови. Сердце стучит так, что его слышно даже под сводом. Я хочу бежать. Хочу развернуться и броситься к выходу, сквозь дождь, сквозь ночь, сквозь весь этот кошмар.

Но тело не слушается. Оно знает: бежать некуда. За дверью люди с оружием. За дверью война, которую я должна предотвратить своим телом, своей свободой, своей жизнью.

Энцо делает шаг. Один. Медленный. Как будто приближается к чему-то святому и опасному одновременно. Берет мою правую руку. Подносит к губам. Целует костяшки, губы сухие, горячие.

– Mia sposa, – шепчет тихо, слова ложатся на кожу, как прикосновение. Как клеймо.

Дамиано не целует. Он резко хватает мою левую руку, пальцы впиваются в запястье до боли. Вздрагиваю, но не вырываю руку. Он тянет меня к себе. Близко. Так близко, что я чувствую тепло его тела сквозь ткань платья. Запах пороха еще свежий на его коже. Он не выветрился. Он никогда не выветрится.

– Ты теперь наша, – говорит хрипло, низко, почти рычит. – До последней капли крови. До последнего вздоха.

Поднимаю глаза. Во его взгляде нет раскаяния. Только обещание. Глубокое, тёмное, неизбежное. Это не угроза. Это приговор. Мой приговор.

Отец отступает назад. Старый, сгорбленный священник выходит из тени в черной сутане, с пустыми руками. Ни креста. Ни Евангелия.

Энцо и Дамиано держат меня за руки каждый со своей стороны. Ведут к алтарю. Мои каблуки стучат по камню, звук отдаётся эхом, как последние удары сердца. Ноги подкашиваются, но они не дают упасть. Поддерживают. Крепко. Как будто я уже их вещь.

Кровь на полу липнет к подолу. Я чувствую её даже сквозь тонкую ткань туфель. Она тёплая. Еще не остыла.

Закрываю глаза. Где-то за стенами усиливается дождь. Капли ритмично бьют по витражам как метроном, отсчитывающий последние секунды моей старой жизни.

Я знаю: домой я уже не вернусь. Никогда. И самое страшное, в глубине души я понимаю: это не конец. Они не отпустят меня. Ни через год. Ни через десять. Ни когда я постарею и перестану быть красивой.

Потому что я – цена мира. И они заплатили за меня кровью. Теперь я их. До последней капли. До последнего вздоха.

Без права на «НЕТ».