Без права на счастье

Пролог. Ноябрь 94го

Босиком по первому льду – больно, колко, холодно. Но он выкинул новые туфли еще в клубе.

- Что за блядская обувь. Ты стриптизерша? – подхватил за лакированные ремешки и швырнул в мусорку.

Тогда Верка даже головой не мотнула. Не могла. Смотрела под ноги, лишь бы опять не вляпаться в кровищу и шла, как на автомате, за мужчиной в черном пиджаке.

Теперь этот пиджак на ее плечах. Надет насильно и застегнут на все пуговицы со словами:

- Замерзнешь, дура! Там минус пять и холодает.

И как такая забота сочетается с тем, что ее привезли в незнакомый район, вытащили из машины и заставили топать босой с парковки до хрущебы, где только в паре окон горит свет?

- Со мной переночуешь. На вашей хате обыск, а под мамкино крылышко такого птенчика отпускать нельзя.

«Со мной», - звучит приговором. Хорошо хоть он один, в клубе-то явно ее собирались пустить по кругу или разом отыметь во все щели.

Рот бандита дергается недобро:

- Ножками шевели быстрее. Раз-два, раз-два. Лишние вопросы соседей меня не порадуют и тебе добра не принесут, поняла?

Верка ускоряется изо-всех сил. Но тело подводит, спотыкается, грохается коленями об истертые ступени перед подъездом.

- Больно? – с неожиданным участием интересуется провожатый и тянет руку помощи, но она лишь шипит в ответ. За минувшие недели ее так часто лапали и избивали, что пара новых ссадин – фигня. А вот еще одни руки на себе она уже не выдержит. При этом как овца на закланье идет с практически незнакомым и явно опасным мужчиной в его квартиру в каком-то богом забытом «чертигде» глубоко за полночь. Еще адски хочется пить. Убила бы за стакан воды, или отсосала, или отдалась. Похер, лишь бы утолить жажду.

- Пить… - Верка встает, цепляясь за кожанку провожатого. Тот кривится. Видок у девки отменный – побитая и потасканная сучка в рваных чулках, юбке, едва прикрывающей задницу, пиджаке в который влезут две такие как она, надетом поверх блузки, больше тянущей на лифчик – до того коротка, тесна и едва скрывает сиськи. Классные, кстати. Все это мужчина отмечает походя, дергая свою добычу вверх, задирая мокрый от слюней и слез подбородок и разворачивая лицо в потекшей косметике к тусклому свету фонаря у подъезда. В огромных глазищах этой овцы зрачки во всю радужку.

- Твою ж мать! Под чем ты, ляля? – но вместо ответа девка тянет заевшей пластинкой:

- Пить. Пить. Пить…

- Пошли. Будет тебе сейчас и пить, и спать и прочие тридцать три удовольствия.

Верка не помнит и не понимает, как поднялась на четвертый этаж. Кажется, несколько раз она висла на перилах, порывалась рухнуть в пролет, оседала вдоль стены и даже ползла на карачках. Ее толкали, тянули, уговаривали, а под конец, волокли как мешок картошки. Теперь же она сидит в ярко освещенной прихожей на полу, поджав колени к подбородку, и трясется точно припадочная.

- Раздевайся и на кухню, - бросает сопровождающий. Вешает куртку на вешалку и проходит по коридору направо. Слышится звук льющейся воды.

Пить! Единственное желание и главный ее мотив. Верка пытается встать, но ноги подкашиваются раз за разом. Тогда она ползет, только у порога кухни находя силы подняться на четвереньки. «Позорище!» – мелькает в воспаленном мозгу. Впрочем, ей плевать – на стыд, достоинство, красоту, честь и мнение этого жуткого мужика с резким, будто высеченным из камня лицом. Единственное желание – пить. Ну и жить почему-то все еще хочется, хотя сил и воли на это почти не осталось.

Спаситель (если его можно так называть) стоит со стаканом в руке. Вода! Верка ускоряется, утыкается в ноги, трется лицом о грубую ткань джинсов и скулит. Круглая таблетка, шипя, падает на дно стакана. Девушка дергается. Непонятной дряни в ней уже по горло и выше. Пытается отползти, но мужчина хватает за волосы, задирает голову и вынуждает смотреть в глаза:

- На, выпей. Полегчает.

Но Вера отчаянно мотает головой - она помнит - две пары рук, грубость, силу, боль - плату за один глоток дури.

- Пей, говорю! Это обычные витамины. В тебе, и так дряни намешано, а это быстрее в чувство приведет, - в подтверждении слов сам делает глоток. Хотя, что это доказывает? Может он чертов торчок?

Плевать. Она пьет, жадно, до дна, обливаясь и жалея каждую пролитую каплю.

- Еще, - хрипит, вновь утыкаясь в ноги Герману. Герман. Имя всплывает в памяти само собой.

- Герман, еще пить… - вновь трется щекой о бедро.

- Вспомнила? – кривится с нескрываемым отвращением и наливает второй стакан с очередной таблеткой. В этот раз не поит – дает в руки, а когда она допивает, командует:

- Раздевайся и марш в ванную! – вытаскивает из ящика большой черный мешок для мусора. – Шмотки складывай сюда.

- И это? – Вера уже сняла мужской пиджак.

Герман кивает, замечая с сожалением:

- От говна, из которого я тебя вытащил, уже не очистить. Хоть и жаль, почти новый был.

Сил подняться по-прежнему нет. Верка елозит по полу, стягивая чулки, вылезая из юбки. Остается в треугольнике стрингов и топе.

- Догола! – приказ рубит воздух. Она подчиняется. Та дрянь, что все еще течет в крови лишает воли, подавляет личность. Веры Смирновой нет – если грязная шлюшка, с которой любой может сделать все что захочет. А что захочет спасший ее от мучителей даже представить страшно. Он возвышается каменной глыбой, равнодушно наблюдая, как Верка корчится – голая, жалкая – у его ног.

- Прикажу отсосать, отсосешь? – усмехается внезапно, делая шаг вперед. А она, утратившая остатки стыда в разукрашенном следами побоев и издевательств теле, ползет навстречу, тянет руки к ширинке и уже покорно отрывает рот.

- Скополамин*(наркотик, растительного происхождения, лишающий воли. Использовался, как сыворотка правды), что ли… - прикусывает губу, одновременно отбрасывая девичьи ладони и заглядывая в устремленные на него покорные глаза.

- Что ж ты, зайка, при первой встрече мне все не рассказала? – подхватывает под пояс и волочет легкой тряпичной куклой в ванну.

1. Август 94го

тремя месяцами раньше

- Cоси, сучка! Выбирай, хер или ствол!? - Серый тычет в лицо пистолетом. Из дула пахнет гарью и порохом. К горлу подкатывает тошнота вместе с вязким комом соплей. Вера хлюпает носом и мотает головой. Даже не мотает - трясёт как припадочная, пытаясь прогнать наваждение. Но вчерашний приятель, в одночасье ставший чудовищем, монстром, убийцей, хватает за волосы, тянет, впечатывает лицом в лобовое стекло:

- Смотри, Верусик! Что, хочешь с ним рядом лечь?

В свете фар на земле - Димон. Ее Димон. Который еще сегодня днём называл своей королевой и обещал рвануть на неделю в Москву пошопиться. А сейчас белая футболка побурела, а вокруг тела расползается лужа. Все больше, шире, пряча окурки, скрывая осколки, пропитывая ком смятых газет. Вжатая в стекло Верка тормозит, глядя на эту вбирающую кровь бумагу. Кто бы подумал, что в человеке столько крови? Пять литров, или как там учили на биологии? И она все течет и течет из пошитого выстрелом тела…

- Чо застыла? - Серега вновь дергает ее, тянет к себе, хватает за щеки, вынуждает раскрыть рот. - Хороша чикса… - мерзко лыбится и сует ствол в вырез, оттягивает ткань так, что сзади ворот впивается в шею, а спереди видно кружевной лифчик. Она-то, дура, выпендрилась для Димона, даже чулки напялила, несмотря на жару. Королеву теперь все равно, а вот юбку хочется натянуть пониже. Если Серый кружевную резинку увидит - будет хуже, хотя куда уж хуже? Лучше б пуля, что Димку на вылет прошила и ее прибила заодно. Было бы проще. А так…Ствол все ниже, уже упирается в живот, а улыбка у этого чморя шире, гаже. Мерзко скалится, губы языком то и дело облизывает.

- Ну так чо, сама в рот возьмешь или заставлять придется? - Лыбится Серый и машет в сторону мертвого кореша, которого предал полчаса назад. - Иль вы у нас как Ромео с Джульеттой - оба сдохнете в один день? От великой любви и контрольного в голову?

Довольный шуткой, ржет, на секунду отпуская Верку, и чешет затылок стволом.

«Чтоб ты, мудень, башку себе прострелил!» - успевает она подумать прежде, чем впечатывается лицом в расстегнутую ширинку, где уже набух жаждущий разрядки член.

- Фильм «Глубокая глотка», часть первая. Просьба убрать малолетних пизденышей от голубых экранов! - ржет Сергей, высовывает башку в окно и орет подельникам:

- Поджигай парни! Щас будет жарко!

Вонючий хер бьет Веру по носу, но запах бензина перебивает все. Она не видит, но знает, что происходит за пределами «мерина» - тело ее парня обливают из канистр, щёлкают зажигалкой и, точно в боевиках на видике, бросают горящую в лужу горючей жижи.

Вспыхивает огонь - лиловый с голубым проблеском - он отражается в металлической пряжке серегиного ремня и напяленных несмотря на ночь солнцезащитных очках.

- Гудбай, король! Пришла новая власть! - того, кто спустил курок, кто выстрелил подло в спину, таким гордым Верка видела лишь однажды в детстве - на линейке, где их троих: ее – Веру Смирнову, Димку Королева и Сережку Кравчука принимали в пионеры. Больше Серому гордится было нечем. Если б не Король, да вечные хлопоты матери, сейчас бы либо срок по малолетке мотал, либо отбывал двухлетнюю армейскую повинность. Этого дебила даже в путягу не взяли. Хотя он, конечно, на каждом углу орал, что штаны за партой протирать - не для крутых бизнесменов, и нет лучше училища, чем жизнь.

Она пытается распрямиться, сама не зная зачем, увидеть, как огонь забирает ее первого и пока что единственного парня, но получает ладонью по затылку, вновь утыкается в мужскую промежность, царапая губы о пуговицу семейников.

- Соси, королева, пока твой король не потух. Сережа добрый - пощадит хорошую сучку и даже другим кобелькам нюхнуть твою киску не даст, если этот сладкий ротик выполнит то, для чего предназначен. А ведь мог бы и по кругу пустить…

Верка уже не мычит, не мотает головой, втягивает ноздрями жуткий едкий запах горящих тряпок и плоти и не к месту думает: «Воняет, будто мать над газом курицу опаляет».

А Серый давит, вжимает голову между ног. Последнее что видит Вера - следы от черной туши, размазанные по серой клетке мужских трусов.

Она сдаётся. Она захлебывается ужасом и слезами. Она открывает рот.

Серый взвизгивает, будто девчонка в удивленном восторге. Словно сам не верил, что прокатило, и ему отсосет самая крутая чикса района. Толкается вперед, заставляя ее давиться, и жмет кнопку на магнитоле:

«Секс-секс, как это мило, секс-секс без перерыва», - надрывается заезженная кассета Мальчишника. Серый воет волком от кайфа и собственной охуенности, а снаружи ему вторят пацаны, скачущие вкруг огня, где догорает тело жертвы.

Верка этого не видит, как и почти не слышит происходящего гвалта. В ушах шумит, и кажется - это все не с ней, а тот дурацкий фильм, на который ее притащил Димон, чтобы пообжиматься в темноте видеосалона. Включат свет и все закончится. Но ноздри щиплет, мафон орет, губы натираются и болят от трения о член, а этот гад все никак не кончает.

Хер у него длинный и тонкий точно шланг, не сосешь, а словно два пальца в горло заталкиваешь. Того и гляди стошнит. А он еще и напирает - толкается вглубь, на затылок давит, заставляя носом вжиматься в вонючие волосы промежности

- Да, сучка, так. Так! Да-ааа!- громко стонет и хватает сквозь футболку за сиськи, мнет как доярка вымя.

Верка сглатывает горькую сперму пополам с подступившей-таки рвотой. Утыкается лицом в кожу сидения и ревет.

Ревет, пока Серый с внезапной лаской гладит ее по волосам и приводит в порядок свою одежду.

Хнычет, когда в руках оказывается банка с джин-тоником. Скулит, когда бывший лучший друг Димона вытаскивает носовой платок и, плюнув на него, начинает вытирать ей лицо.

- Все, Верусик, теперь ты моя. Как и Димкина бригада и весь его бизнес. Так что харэ ныть! У моей девочки будет все самое лучшее, если она будет вести себя хорошо. Ты же знаешь, что такое хорошо, дядя Маяковский тебе все объяснил?

2. Август 94го

За спиной завистливо кривятся курящие на ступенях путяги подруги. Теплый апрельский ветер распахивает новый тренч, открывая обтягивающее мини-платье по фигуре. Переливчатый фиолетовый бархат идеально оттеняет Веркины глаза – не серые, не голубые, а дымчато-фиалковые. Даже лимб радужки у нее не черный, как у большинства, а темно-сиреневый. Лакированные туфли на высоком каблуке звонко цокают по плитам плаца, а на другой стороне у новенького мерседеса, отливающего хромированными поверхностями в ярких солнечных лучах, ждет лучший парень на свете, по которому сохнут все девки района – Димка Королев – ее Король.

Верка несет себя гордо, неторопливо, позволяя всем рассмотреть неземную красоту и изойти на слюну или зависть. А Димон улыбается, подмигивает поверх солнечных очков и, шагнув навстречу, распахивает объятия. Вот тут и она срывается на бег, насколько позволяют десятисантиметровые каблуки, и повисает на шее. Димон подхватывает, крутит, точно в голливудских фильмах, целует в губы, не обращая внимания на прядь длинных светлых волос, прилипших к яркому глянцу помады, и Вера вбирает в себя ласку этого поцелуя, тепло весеннего солнца, роскошь красивой жизни, восторг первой любви и бескрайнее небо над головой, обещающее прекрасное счастливое будущее.

Вероника Смирнова реально знает, чего хочет. Она учится на секретаря-референта, а ее парень ездит на шестисотом мерине и крышует пол чипков на районе. Димон зовет ее своей королевой и повсюду таскает с собой. Даже на разборки и стрелки. Верка крута. Верка в теме. У нее лучшие шмотки, в кармане всегда лаве и черная сумочка от Dior, такая же как у леди Ди. Эта сумочка ждала ее на переднем сидении тем весенним днем. Эту самую сумочку она забыла в машине Шланга… Небо хмурится. Начинается дождь. Лицо Димона плывет алыми подтеками, а на ее руках кровь, липкая, вязкая, пахнущая гарью и железом. Сверкает молния, и гром не заставляет себя долго ждать. Громыхает, раскатывается, звенит. Звенит… Звенит!

Вера резко садится в постели, пробуждаясь от сна. В коридоре надрывается телефон. Слышатся быстрые шаги, а затем голос матери:

- Спит она еще, Наташенька, загуляла вчера. Скажу – перезвонит.

Слышать Наталу не хочется совершенно. Та начнет задавать вопросы, а врать лучшей подруге куда сложнее, чем продавщице в ларьке. Ночной кошмар вновь накрывает тяжелым мраком, придавливает к дивану, заставляет с головой залезать под одеяло и сворачиваться в дрожащий клубок. Благо волосы больше не воняют паленым, а во рту вкус мяты, а не горечи вонючего хера Серого. Вернувшись, она застала уже спящего в холле отца. Встала под душ и оттирала, отскребала до красноты кожу. Плевать, что месяц нет горячей воды. Холодная обжигает и трезвит. Затем зубы, язык, десны – выдавила пол пачки зубной пасты и даже не стала особо полоскать. Все что угодно, лишь бы отмыться и забыть. Вот только от такого не отмоешься. Не выключишь, как настольную лампу, которую Верка оставила гореть на всю ночь. Впервые в жизни испугалась темноты.

Второй телефонный звонок и настойчивость матери выдергивают из убежища.

- Ой, Сережа, сейчас-сейчас. Соня моя еще глаза не открыла, - ласковое кудахтанье в трубку, а затем повелительное поверх ладони, прикрывающей динамик, - Вероника, вставай, тебе Сережа Кравчук звонит.

Имя убийцы заставляет вжиматься в угол, стискивать зубы, мотать головой. Но мать непреклонна – распахивает дверь в комнату, тянет за одеяло, трясет за плечо и шепчет так, что в их панельном доме, наверно, слышат и глухие соседи за стеной:

- Хватит валяться, уже полдень!

Вера мычит неразборчивое и пытается вернуть одеяло. Но Анна Николаевна женщина сильная, и если что решила, уже не свернет:

- Вставай давай! Не надо было вчера до синих соплей нажираться, не было бы сейчас тяжело!

Сдаваясь, она оборачивается на мать. Вероятно, что-то в лице дочери заставляет женщину отступить:

- Ладно, скажу, что ты в душе. Приведи себя в порядок, а то в гроб краше кладут…

Мама уходит, но дверь оставляет настежь, а отобранное одеяло кидает на кресло, стоящее в дальнем углу. Вера ежится в тонкой ночнушке и вынужденно встает. Спать дальше не получится. Короткий сон был прерывист, напоминал кошмар и лишь под конец подарил забытье. Похоже, счастье теперь доступно только во сне.

В ванной Вера запирается на час. Не потому, что, следуя совету матери, приводит себя в порядок. Не хочется выходить. Сидит на краю чугунной ванны с облупившейся эмалью, смотрит в одну точку, где на белом кафеле плитки сходятся мелкие трещины, и не может найти в себе силы сделать шаг за дверь. Там мир, в котором мертва ее первая любовь. Там жизнь, где она должна врать о его смерти. Там ее будущее в руках убийцы и насильника.

Верка поворачивает защелку. Раздается звонок в дверь.

*

В тот момент, когда девушка, едва запахнув на себе короткий фланелевый халат выходит в коридор, входная дверь распахивается, впуская в квартиру огромный букет алых роз, а следом Сергея Кравчука по прозвищу Шланг. Верка тормозит, делая два шага назад, а ее мать уже громко ахая и всплескивая от восторга руками, сует гостю тапочки и подхватывает букет, помогая снять кожаную куртку.

- Теть Ань, это вам, - парень протягивает весь букет Веркиной маме и только одну розу оставляет у себя. – Сегодня в Штатах отмечают день красивых женщин и поцелуев.

С этими словами Кравчук резво преодолевает разделяющее их расстояние, вжимает колючий цветок в сцепленные на груди замком девичьи ладони и прикладывается к Вериной щеке громким чмокающим поцелуем.

- Прелесть какая, - лапочет вслед Анна Николаевна, восторгаясь то ли букетом, то ли поступком Серого, и со словами: «Сереженька, ты проходи. Я как раз блинов напекла», скрывается на кухне.

Вера молчит. Стоит и не шевелится. Она – каменная статуя. Мертвая каменная статуя. Но Серый мерзко ухмыляется, хватает за плечо и тянет следом, шепча на ухо:

- Ты теперь моя, помнишь?!

3. Сентябрь 94го

Дома все как обычно. Отец с бутылкой пива на кухне читает «Спорт-инфо», мать в холле поглощена очередной мыльной оперой, «Дикая роза» или как-то там, Верка не смотрела, но судя по одним и тем же актерам - продолжение богатых, которые тоже плачут. «Санта-Барбара» была интереснее в разы.

- Вероника, ты? - спрашивает мать, не поворачиваясь от экрана. – Что так рано, кино не понравилось?

- Вроде того, - бросает девушка, идя к холодильнику. Впервые с той ночи захотелось жрать. Она бы с радостью заморила себя голодом, но у организма другие планы.

- Что смотрели? – кричит из комнаты Анна Николаевна.

- Порнуху, - бурчит под нос дочь.

Удивленный ответом отец изгибает над газетой бровь и отодвигает пиво.

- Ты как с матерью разговариваешь?! – пользуясь рекламной паузой, женщина влетает на кухню и замирает в дверях, прожигая Верку гневным осуждающим взглядом. Вот только той плевать. Кусая поочередно вареную картошку и соленый огурец, Вероника игнорирует материнскую атаку, не говоря ни слова отпивает из горла отцовской бутылки. В повисшей тишине слышно, как бубнит за стенкой телек с заезженной фразой Леньки Голубкова «Я не халявщик, я партнер». Громко хрустит огурец, а рассол стекает по тонким пальцам. Верка слизывает капли и лезет в холодильник за следующим. Мать подозрительно прищуривается:

- Чтой-то тебя на солененькое потянуло? Не вздумай мне от своего Короля в подоле принести. Из дому выгоню, сама воспитывать будешь!

- А от Кравчука оставишь? – Вера не говорит – плюет слова в ярко накрашенное материнское лицо.

Анна Николаевна багровеет и задыхается от возмущения:

- Да как ты смеешь, потаскушка малолетняя?!

- Ты не ответила, - Вера берется за третий огурец. Отец, Сергей Федорович, откладывает газету, отбирает у дочери пиво и откидывается на спинку диванчика, наблюдая за происходящим как зритель за представлением.

- Залечу от Короля – выгонишь, а от Кравчука, что? Благословишь? Он же из такой хорошей семьи, да, мам?

- Да уж всяко получше чем… - Анна идет красными пятнами.

- Чем я? – Верку прорвало. Вся физическая и душевная боль выплескиваются на мать, голос звенит от жалости к себе и обиды на несправедливую судьбу. Все детство она слышала материнские истерики с причитаниями на ошибку молодости и выбор Веркиного отца в спутники жизни. Всю жизнь Анна Смирнова старалась окружать себя полезными людьми и заводила выгодные знакомства. Родители Шланга были одними из них. Она даже Верку перевела из обычной школы в элитную – английскую, в класс, где учился Кравчук, и где работала мать Королева. Как знать, останься Верка десять лет назад в обычной районной девятилетке, может сейчас Димон был бы жив, а от хера Серого ей не хотелось бы засунуть между ног килограмм льда.

- Самой не противно? Стелешься перед ним, готова жопу лизать…

- Ты… Ты…. Тварь неблагодарная! – мать задыхается, делая большие паузы между словами и громко втягивая воздух. – Да все что у нас есть только благодаря мне! Эта квартира, потому, как ты выразилась, я «лизнула жопу» Сережиной матери и она подвинула нас в очереди на жилье.

- Это, - на стол из пенала летит вазочка с курабье и коробка с шоколадными конфетами – потому, что меня ценят на работе!

- Это, - Анна вытаскивает из-под футболки золотую цепь с крупным крестом, - потому что каждое лето двадцать лет подряд вкалываю, как рабыня, в деревне у свекрови, а потом в свои выходные стою на рынке, продавая! Благодаря мне, вот его, – небрежный кивок в сторону Веркиного отца, – на заводе оставили, гуманитарку регулярно дают. Мы хоть жрем, как нормальные люди! По сторонам погляди – большинство на кусок хлеба еле наскребает, а ты катаешься как сыр в масле….

- Ага, ты ж со столовки своей мешками носишь. Что при Союзе, что сейчас. Кстати, в котлетах вчерашних мясо какое-то не такое было, - подает голос Веркин отец.

- А тебе не по херу чем закусывать? Тоже мне, гурман голубых кровей нашелся, - фыркает Анна Николаевна. - Вы оба, нахлебники, только и можете что бухать, да мотать мне нервы… - женщина падает на табуретку и заходится показательно громкими рыданиями, хватаясь за сердце.

Вера съедает четвертый по счету огурец и молча идет в свою комнату.

- Я с тобой не закончила! - летит вслед.

Но Вера точно закончила. Не только слушать, но и жить в этом доме. Бежать надо было еще вчера, сейчас Вера осознает это ясно, как дважды два. Денег хватит доехать до Питера, снять на месяц жилье. А там найдет работу какую-нить, да хоть в модели подастся, хотя ее сто шестьдесят восемь маловаты для подиума. А может в Москву? Там возможностей больше. Верка забирается на стул и с антресолей шкафа вытягивает спортивную сумку. Восемь лет назад ездила с ней в «Орленок». Внутри осталась подписанная материнской рукой бирка: «Вероника Смирнова». Помнится, вожатая допытывалась – почему Вероника? По спискам в отряде числилась Вера Смирнова, а вот Вероник в ту смену не было вообще. Семейную байку, про то, как хмельной от счастья рождения дочери и выпитого с друзьями по этому поводу отец отправился регистрировать ребенка, но не смог то ли выговорить, то ли вспомнить полное имя, Вера в лагере рассказывать не стала. А сейчас тонкие пальцы со сколотым маникюром замирают на бирке. Ее мать всегда и во всем навязывает свое – начиная от имени, заканчивая долбанным Шлангом. Стиснув зубы, и то и дело шмыгая носом, она начинает запихивать вещи в сумку. Когда наполняет шмотками до половины, тихо отворяется дверь и заходит отец.

Сергей Федорович садится на край с утра незастеленного дивана и некоторое время молча наблюдает за порывистыми нервными движениями дочери.

- В столицу за Дмитрием собралась? – спокойный голос действует как стоп-сигнал светофора.

- В Питер, - бросает через плечо, заталкивая в боковой карман лифчики и ночнушку.

- А в Ленинграде что? – отец так и не перестроился на новое название. Вера думает – дело в упрямстве, а не в привычке.

4. Сентябрь 94го

Вера скулит от боли и страха, зажатая на заднем сидении между двумя амбалами. Болит шишка на затылке, болит висок, откуда Кравчук вырвал клок волос, волокя ее, орущую и упирающуюся от клуба до машины. И, как всегда, никому не было дела – мало ли бухих баб устраивает своим мужикам истерики? Мало ли мужиков доказывают правоту силой и кулаками? Тем более – охрана разберется. Вот один из мордоворотов рядом сидит, ручищу свою на ляжке ее держит – успокаивает.

- Выпустите меня! – Верка умоляет, поочередно оборачивает зареванное лицо то к одному, то к другому громиле, но те лишь молчат, глядят перед собой, да продолжают сжимать с двух сторон. А Серый на переднем сиденье жмет по газам, крутит руль так, что мерина кренит то влево, то в право, а на поворотах ведет в занос.

- Шалава! – брызжет слюной Кравчук на приборную панель. – С ней по-хорошему – цветы, бабло, оргазм, время на скорбь, а она готова с первым встречным ноги раздвигать! И это пока ее мужик работает, бизнес делает, для нее, сучки, надрывается в поте лица! Верно, парни?

Громилы синхронно кивают, а девушка воет:

- Пустите!

- Пустим. Сейчас пустим тебя по рукам! Вмиг оценишь мою недавнюю доброту, - взгляд Шланга в зеркале заднего вида добра не обещает. Вера дергается к нему, пытается вцепиться ногтями в шею, щеку, плечо – куда дотянется, лишь бы не ждать неминуемого. Тут же с двух сторон одновременно под ребра прилетают кулаки, а пиджак трещит по швам. Ее дергают назад, сдавливая в тисках тяжелых сильных тел.

Остается только трястись от страха, да вжиматься на резких поворотах то в одного, то в другого бандита.

- Приехали! Вытаскивайте эту блядину, разомнемся! – мерин оттормаживается резко. В свете фар деревья и кусты. Кругом темень – они в лесу, или на окраине парка. Вера давным-давно потеряла ориентацию. Ее вытаскивают из салона, под руки волокут к стоящему у капота Кравчуку. С высоты ста девяноста сантиметров кривится искаженное злобой лицо.

Он бьет ее резко, наотмашь ладонью, цедя сквозь зубы:

- Думала, не узнаю? Да у меня глаза на каждом углу! Пока я на районе порядок навожу, ты должна сидеть и ждать тише воды ниже травы, усекла?! – еще одна оплеуха, для симметрии с другой стороны. Веркина голова мотается, как на пружине у дурацких щенков, что крепят на приборную панель. Светлые длинные волосы облепляют лицо, закрывают обзор. Оно и к лучшему – смотреть не на что, а от ужаса грядущего хочется и вовсе выколоть глаза.

- На капот ее, парни! Как свадебную куклу! Заодно и свадьбу сыграем. Собачью! – Шланг ржет, а охранники вторят, укладывая ее на живот рядом с торчащей звездой мерседеса и растягивая руки каждый в свою сторону.

- Сережа… Сереженька, пожалуйста, не надо! – сквозь плачь ноет девушка, надеясь нежностью обращения вымолить пощаду.

- Надо, Верунчик, надо. Надо научиться уважению! Если я своей бабе позволю с каждым встречным козлом на глазах у всех обниматься, кто меня всерьез воспримет?! Так что, Верунь, подставляй свою сочную попку – буду в тебя вбивать правила хорошего поведения!

Щелкает пряжка ремня и резкий звук заглушает звук работающего мотора.

- А-аа! – Верка кричит, когда жесткая кожа впечатывается в ягодицы. Дергается, крутит головой, но с двух сторон непробиваемые мордовороты, из которых тот, что слева глядит на нее с явным вожделением.

- Помогите! – девушка набирает воздуха и орет изо всех сил, заходясь криком, когда на задницу опускается следующий удар.

- Да мы сами справимся, не кипиши, - ухмыляется за спиной Серый, а затем подол в мелкий горох задирается, накрывая ее до шеи, а трусы стягиваются, сползают вниз.

- Узкая щель, - холодные обслюнявленные пальцы Кравчука лезут внутрь. – Видать у Короля хер с комариный был, раз нормально разработать не смог эту Марианскую впадину.

Мужики ржут. Верка ревет, елозит, вырывается, бесконечным речитативом повторяя:

- Не надо, пожалуйста, не надо…

- Лежи смирно, Смирнова. Глядишь, словишь крутой оргазм!

Шланг входит грубо, с чпокающим хлопком припечатываясь к голой заднице и бьется об нее под подбадривающее улюлюканье приятелей. Сквозь слезы Вера видит – левый засунул руку в карман брюк и глаз не сводит с ебущего ее Кравчука, наяривает следом за боссом, чтобы не отстать. Лицо правого охранника не выражает ничего, разве что скуку, но на попытку вырвать руку он реагирует жестким, сдавливающим хватом.

Больно. Не столько от вколачивающегося в нее хера, содравшего едва успевшие зажить последствия предыдущего траха, сколько от решетки радиатора, впивающейся в бедра и вывернутых, как тисками схваченных, запястий. В этот раз Шланг кончает быстрее, заливает ей задницу спермой и громко воет диким зверем, получившим свое. А после наклоняется, вытирая хер о горошек чертова платья и шепчет на ухо:

- Поняла, чья ты? Или парням тебе еще пару уроков преподать для закрепления материала?

За спиной Сереги лыбиться уже кончивший в штаны охранник. Судя по роже, он не прочь вместо кулака теперь вставить в ее растянутую вагину.

- Не надо, - едва слышно слетает с губ.

- Я не расслышал, - Кравчук высовывает язык и облизывает текущую по девичьей щеке слезу. – Кто теперь Король?! – орет так, что у Верки закладывает уши.

- Ты… - она давиться коротким словом, вместе с комом соплей.

- Громче, сучка, или отдам браткам.

- Ты!!! Ты король! – орет девушка, срываясь на рыдания.

- Умница. – Кравчук с усмешкой целует в лоб, а после поправляет платье и делает знак ее отпустить. На недовольное бормотание левого мордоворота, Серый как бы между делом сует руку за пазуху кожанки, где во внутреннем кармане лежит ствол:

- Не попутал ничего, малец? Вздрочнул на порно и хватит с тебя. Будешь дальше на бабу пахана слюни пускать, без мудей останешься, понял?

Браток кивает, а довольный собой Шланг подмигивает Верке.

Обратно она едет на переднем сидение. Молча и совершенно безучастно к происходящему.