Без шансов

Плохие известия

Питер, как всегда, был беспощаден. Холодный, серый, пропитанный влагой настолько, что казалось — он проникал в самую кожу, пропитывал кости, оседал в груди тяжелым осадком. Этот город не прощал слабость, но щедро награждал тех, кто умел терпеть его капризы.

Дождь барабанил по крышам, стекая мутными ручьями по водостокам. Свет фонарей отражался в лужах, создавая иллюзию другого города, перевернутого, живущего своей тайной жизнью где-то там, под ногами прохожих.

Водители нервно ругались, сигналя в плотном потоке на Невском, укутанные в капли воды и свет фар. Кто-то спешил в последний вагон метро, кто-то затерялся в бесконечных дворах-колодцах, скрытых за арками старых домов. Уличные музыканты прятались от дождя под козырьками, а из маленьких кофейных окон веяло ароматом свежемолотых зерен, смешанным с туманной влагой улиц. Где-то на углу Думской пьяные туристы спорили о том, где лучшие рейвы, в окне на Литейном кто-то зажигал ночник, готовясь к чтению перед сном.

А в городской больнице №63 жизнь не зависела от времени суток. Здесь всегда было одно и то же: поступления, операции, вызовы, усталость, бесконечные часы на ногах. Гул шагов, редкие обрывки разговоров, свист дыхания в кислородных масках, стерильный свет операционных. И всегда — приглушенный запах антисептиков, смешанный с тонким ароматом кофе, остывшего в бумажных стаканчиках.

Здесь никто не спрашивал: "Как дела?" Здесь интересовались только одним: "Пациент стабилен?"

Здесь время не шло — оно работало.

Настя давно привыкла к этому ритму. Она знала его с точностью механизма: 16 часов на ногах, полтора литра воды за смену, один укол обезболивающего в руку для пациента, семь наложенных швов, три секунды на то, чтобы позволить себе вздохнуть перед следующей операцией.

Здесь не было места эмоциям.

Настя любила свою работу. Но иногда у нее появлялось странное чувство — словно она живет не своей жизнью, а просто выполняет четкий алгоритм действий. Вставать в шесть утра. Приходить в операционную. Резать, зашивать, спасать. И так до бесконечности.

Но сегодня было что-то другое.

Где-то глубоко, в самом основании груди, поселилось глухое, неоформленное беспокойство.

Она еще не знала, что именно, но подсознание уже чувствовало — что-то идет не так.

***

— Скальпель.

Настин голос прозвучал ровно, уверенно, как всегда. В её интонациях не было ни напряжения, ни эмоций — только сосредоточенность.

Где-то в другом мире шёл дождь, проносились автомобили, кто-то пил крепкое в баре, но здесь, в операционной, царил полный порядок. Выверенные движения, точные действия. В хирургии не было хаоса и не было случайностей. Если бы жизнь подчинялась таким же чётким правилам, всё было бы намного проще.

Настя скользнула взглядом по разрезу, оценивая состояние пациента. Кожа, тонкие сосуды, внутренние органы — всё перед ней раскрывалось, как схема, понятная только специалистам. Она знала каждую деталь человеческого тела лучше, чем самих людей, и это успокаивало.

Она работала быстро, ловко, но без суеты, будто движения задавались не её руками, а самой сутью, вложенной в неё годами учёбы, ночными сменами, бесконечными часами у операционного стола.

— Зажим.

Ассистент протянул инструмент, Настя перехватила его уверенным движением. Мягкий пинцет коснулся ткани, и кровь остановилась.

— Электрокоагулятор.

Резкий запах палёной ткани — привычный, немного едкий, но уже давно не вызывал у неё никакой реакции.

— Нить.

Она зашивала разрез ровными, уверенными стежками. Всё шло по привычному сценарию.

— Операция прошла успешно.

Сухая констатация факта. Но за этими словами стояла чья-то жизнь. Спасённая сегодня. Как и вчера. Как и завтра.

Настя посмотрела на пациента, ещё находившегося под наркозом. В голове промелькнула мимолётная мысль: кто-то где-то сейчас волнуется, ожидает новостей. Жена? Дети? Может быть, он живёт один, и никто его не встретит?

Она отвела взгляд, сбросила перчатки в мусорный контейнер и вышла в коридор.

Коридор больницы встретил её тишиной. Той особенной тишиной, которая бывает только в медицинских учреждениях — наполненной тихими шагами медсестер, редким звоном металлических каталок и приглушённым писком приборов.

Эта тишина дышала. Она текла между палатами, огибала приёмный, скользила вдоль стен, словно напоминание о том, что здесь на границе жизни и смерти всегда царит смирение.

Настя привыкла к этому звуку.

Она привыкла к мягкому скрипу дверей в реанимацию. К приглушённому писку аппаратов, фиксирующих дыхание пациентов. К тому, как новенькие, только что начавшие здесь работать, говорили на полтона тише, словно боялись потревожить тех, кто спит наведённым сном.

Она привыкла к ожиданию.

Ожиданию чьего-то пробуждения. Чьего-то облегчённого выдоха после сложной операции. Чьего-то отчаянного крика. Но сейчас она не думала ни о чьих судьбах. Она просто хотела пять минут покоя. Пять минут, чтобы закрыть глаза, прислониться спиной к прохладной стене и наконец почувствовать, как с плеч сползает накопившаяся за день усталость. Но судьба решила иначе.

Настя бросила быстрый взгляд на стол постовой медсестры, где лежала стопка новых карт. Привычное движение. Она не собиралась запоминать имена. Не хотела вглядываться в чужие диагнозы, прежде чем ей не скажут, что это её новый пациент. Но одно имя заставило её замереть.

Князев Виктор Васильевич.

Имя застучало в голове тихо, но настойчиво. Так звали отца одноклассника, её близкого школьного друга.

Нет, просто совпадение. Таких Князевых в Питере полно. Она машинально взяла карту, надеясь увидеть в графе "дата рождения" другое число. Какое угодно, только не его. Но сердце уже сжалось, а в груди разлилось странное, липкое беспокойство. Как будто внутренний голос шептал: "Ты же знаешь, что это он."

Она медленно раскрыла карту.

Число поступления: сегодня. Возраст: 63. Диагноз: множественные повреждения. Закрытая черепно-мозговая травма. Переломы рёбер. Ушибы мягких тканей. Буквы прыгали перед глазами. Настя перечитывала снова и снова, но смысл не хотел доходить. Его избили. Сильно. Били, пока не сломали рёбра. Били, пока не оставили без сознания. Почему? Как это вообще возможно? Настя не понимала.

Незваные гости

Петербург выглядел уставшим. Небо над городом давило свинцовой тяжестью, заполняя улицы туманом, промозглой сыростью и ощущением бесконечного ожидания. Вода в реках стала густой и тяжёлой, её поверхность больше не отражала дома и мосты — теперь она лишь вбирала в себя тусклый свет фонарей, превращая их в дрожащие пятна.

Листья, ещё неделю назад горевшие багрянцем, теперь утонули в лужах, став грязными комками под ногами спешащих прохожих. Ветер ходил по городу, как незваный гость — пробирался в узкие переулки, гулял по крышам, царапал старые окна, заставляя их дрожать. Он был резким, колючим, беспощадным, пробирался сквозь пальто, змеился под одеждой, заставляя людей сжиматься, натягивать шарфы и прятать руки в карманы.

Ноябрьский Петербург не любил гостей. Он не приветствовал случайных прохожих, не улыбался туристам, не подыгрывал влюблённым, мечтающим о романтике. Он встречал их сыростью, скользкими плитами мостовых, тёмными арками, откуда всегда пахло мокрым камнем и старыми подвалами.

Он не торопился открываться никому. Капли дождя ползли по стеклам машин, растекаясь, словно бесконечно медленные слёзы города. Фонари размывали свет в мокром воздухе, превращая улицы в акварельную картину, где всё расплылось и потеряло чёткость.

Музыканты у Гостиного двора упрямо играли свои мелодии, даже когда ветер сдувал ноты с их пальцев, даже когда никто не останавливался послушать. Люди спешили, наклоняя головы, шли быстро, глядя под ноги, как будто старались не замечать, как небо давит на плечи. А где-то далеко, за изгибами каналов, старые дома смотрели тёмными окнами, помня слишком много историй, о которых никто уже не говорит.

Ноябрьский Петербург дышал сыростью и молчанием.

Он не любил тех, кто возвращался.

Но всё равно ждал.

***

Настя только успела снять маску после утреннего обхода, чувствуя, как натянутая резинка обожгла кожу за ушами. Лёгкое раздражение от контакта словно напоминало о том, как давно её лицо не знало отдыха. Шероховатая поверхность маски оставила красные полосы на скулах, а воздух, пропитанный антисептиком, осел горечью в горле.

Смена была тяжёлой, как ноябрьское небо за окнами. Они с командой провели три сложные операции, дважды пришлось возвращать пациентов с грани. Слишком много крови. Слишком много давления. Слишком мало времени, чтобы перевести дух.

Глаза слегка покраснели от напряжения, но Настя не обращала на это внимания. Она привыкла не замечать усталости, пока работа не будет сделана. Белый халат, хоть и безупречно чистый, сейчас тяжело висел на плечах, как многотонная броня. Он был её щитом, её рабочей формой, её второй кожей, но сейчас казался лишним грузом, от которого хотелось избавиться.

Она мечтала о нескольких минутах покоя. Просто встать у окна, закрыть глаза, сделать несколько глубоких вдохов. Почувствовать, что время замедляется, хоть на мгновение.

Но стоило ей перешагнуть порог поста, как к ней сразу же шагнула медсестра. Молодая, совсем ещё девчонка, едва успевшая освоиться в больнице. Ей не больше двадцати — только недавно получила диплом, только недавно перестала вздрагивать от звуков аппаратов, только недавно научилась не теряться под давлением врачей, не бояться крови.

У неё было узкое лицо с высокими скулами, чуть вздёрнутый нос и большие карие глаза. Глаза, которые обычно светились живым блеском, но сейчас были расширены, наполнены тревогой. Волосы, спрятанные под медицинской шапочкой, словно выдавали её волнение — несколько тёмных прядей выбились из-под ткани, спутались на виске.

Она обычно была улыбчивой, расторопной, с лёгкой суетой в движениях, но сейчас замерла на месте, будто что-то её сковало. Губы слегка прикушены, дыхание чуть сбито, словно она только что пережила неприятную встречу. Взгляд метался, как у человека, который не знает, стоит ли вообще говорить вслух то, что он узнал. Но всё-таки решается.

— Анастасия Сергеевна…

Голос едва слышен. Слова звучат глухо, осторожно, словно она боится, что кто-то подслушает. Настя чувствует тревогу ещё до того, как та произносит следующее слово.

— Там к Князеву — ну, тому, тяжёлому, про которого вы спрашивали… пришли какие-то люди.

Она говорит тихо, но в голосе ощущается беспокойство.

— Говорят, что родственники. Но…

Она запинается. В груди что-то неприятно сжимается. Настя ждёт продолжения, но девушка на секунду просто молчит. Как будто обдумывает, стоит ли говорить дальше. Как будто надеется, что всё это — просто недоразумение. Потом нервно кусает губу.

Настя знает этот жест. Видела его десятки раз у испуганных пациентов, растерянных студентов, врачей, которые только что услышали плохой диагноз. Знает, что он означает сомнение. А ещё — ощущение, что что-то происходит не так, как должно.

— У нас нет их данных.

Настя смотрит на неё пристально, не перебивает.

— И…

Медсестра дрожит пальцами, сжимая край папки с картами пациентов. Белый лист чуть помялся под её руками. Она не просто волнуется. Она испугана. Настя ловит в её глазах страх — не явный, но тлеющий, как затухающая спичка в полутьме.

— Они ведут себя странно. Слишком настойчиво.

Где-то внутри щёлкнуло предчувствие. Она не была наивной. Она уже видела, как внезапно на умирающих пациентов появляются наследники. Как находятся дальние родственники, о которых никто не знал. Как заботливые племянники с искусственными улыбками через неделю подсовывают доверенности на квартиры. Она видела слишком много.

И если даже медсестра, с более скудными познаниями, чувствует тревогу, значит, что-то здесь точно не так.

— Где они сейчас?

Голос Насти прозвучал твёрдо. Без лишних эмоций, собрано и чётко.

— В палате. Только что зашли.

Настя кивнула, отбросила ощущение усталости, скинула оцепенение и уверенным шагом направилась в сторону палаты. Сейчас не время раздумывать.

Сейчас время действовать.

***

Когда Настя открыла дверь, в палате тут же повисла напряжённая тишина. Она словно натолкнулась на невидимую преграду, почувствовав, как воздух становится плотнее, тягуче, как перед грозой. Здесь было тихо, слишком тихо, если не считать медленного, чуть хриплого дыхания Виктора Васильевича. Пациента совсем недавно перевели из реанимации, наконец, стабилизировав состояние.

Визуализация

Анастасия Кольцова

Глеб Князев

Старое фото

Плей-лист для настроения:

Ева Власова - Санкт-Петербург

Денис Клявер - Мой Питер

Би-2, Лиза Громова - Мосты

Из никуда - в Петербург. Глеб

Утро в Калифорнии начиналось, как всегда, солнечно и лениво. Лучи солнца скользили по стеклянным стенам, заливая лофт мягким светом и отражаясь от полированных поверхностей мебели. Блики прыгали по бетонному полу, а прозрачные занавески едва колыхались под дуновением тёплого ветра с океана. Глеб сидел на террасе, удобно устроившись в плетёном кресле с видом на залив, держа в руках запотевший стакан айс-латте. На вкус он был чуть сладковатым, с лёгкой горчинкой, и бодрил ровно настолько, чтобы вернуть его мысли к очередному проекту.

Он любил это место. Здесь всё было упорядоченно и идеально: высокие потолки, стальные балки, огромные окна, открывающие вид на бескрайнюю водную гладь. Пространство гармонично сочетало в себе минимализм и функциональность. В каждом предмете ощущалась продуманность.

На экране ноутбука светился очередной отчёт — таблицы, цифры, прогнозы. Глеб пробежал по ним глазами, пытаясь определить, где стоит сделать акцент перед грядущей презентацией. Он уже видел, как этот проект выстрелит, как привлечёт инвестиции, как станет новой ступенью в его карьере.

Но внезапный звонок по FaceTime разорвал привычный утренний ритм, заставив Глеба прищуриться и озадаченно взглянуть на экран. Полина. Входящее видео. Это было более чем странно. Они никогда не писали друг другу. Никогда не звонили. И, честно говоря, он даже не знал, что у Полины есть его контакт.

Он не был сентиментальным. С прошлым Глеб предпочитал не общаться. Школьные друзья остались там же, где и его детство — в пыльных архивах памяти, к которым он давно потерял доступ. Для него всегда важнее было настоящее и ещё больше — будущее.

Он задумался на мгновение, палец замер над экраном. Принять или проигнорировать? Может, это какая-то ошибка? Или недоразумение? Но что-то внутри подсказывало, что звонок стоит принять.

Он провёл рукой по лицу, слегка нахмурившись, и нажал на зелёную кнопку.

На экране появилась Полина. Она выглядела старше, чем он её помнил. Те же карие глаза, но в них уже не было той детской хитрости и лёгкости, которая когда-то казалась её постоянным спутником. Теперь там читалась тревога.

— Глеб? — Она произнесла его имя с ноткой напряжения, но голос звучал твёрдо.

— Привет, Поля. У тебя вечер, у меня утро. Рада меня видеть? — Он широко улыбнулся, но, честно говоря, её выражение лица сбивало с ленивого и спокойного настроя.

— Привет, Глеб… это важно. — Голос Полины звучал ровно, без истерики, но в нём чувствовалось что-то такое, что заставило его мгновенно собраться.

— Что случилось? — его улыбка исчезла, а рука потянулась к чашке кофе, но замерла на полпути.

— С твоим отцом беда. Он в реанимации. На него напали.

Эти слова будто остановили всё вокруг. На секунду стало так тихо, что он услышал, как за стеной тикают часы.

— Напали? — Он поставил стакан с кофе на стол, уже не замечая его. — Как это произошло?

— Я не знаю всех деталей. Его нашли на улице, без сознания. Состояние тяжёлое. Он в больнице. Я подумала, что ты должен знать. — Полина говорила спокойно, но в её голосе дрожала тонкая нотка тревоги.

Глеб молчал, чувствуя, как слова Полины оседают в его сознании тяжёлым грузом. Всё казалось нереальным, словно кадры из чужой жизни. Его разум, привыкший к точным расчётам и быстрым решениям, пытался осознать услышанное.

— Конечно… — он наконец произнёс, но голос прозвучал глухо, почти чужим. — Спасибо, что сказала. Я срочно вылетаю.

— Держи меня в курсе, — добавила она и отключилась.

Глеб остался сидеть, уставившись в пустоту. Дыхание было размеренным, но внутри всё сжалось в тугой узел. Это не укладывалось в его привычную картину мира. Отец всегда был частью устойчивой системы, опорой, которая не требовала проверки на надёжность. Он жил своей жизнью в Петербурге, никогда не жаловался, никогда не просил о помощи. Они созванивались, обменивались новостями, обсуждали работу и технологии, иногда спорили о мелочах. Но он всегда был там. На другом конце провода.

И вдруг его там могло не оказаться.

Глеб встряхнул головой, как будто это могло вернуть привычное состояние. Разум быстро включился в работу. Нужно распределить задачи, оставить инструкции, перенести встречи, переложить часть обязанностей на команду. Проекты не должны страдать. Он всё построил так, чтобы система могла жить и развиваться без его постоянного контроля. Это и была его сила — не зацикливаться на мелочах, а смотреть вперёд, видеть на шаг дальше, чем остальные.

Каждое решение должно работать на перспективу, каждый шаг — на результат. В голове рождались новые комбинации: кто и что может взять на себя, что нужно решить до его отъезда, а что можно оставить на потом.

Через час билеты были куплены.

Калифорния была его местом. Здесь он чувствовал себя своим. Бесконечные стартапы, инновации, люди, которые жили идеями, были частью этой вселенной. Здесь можно было быть кем угодно, менять направление, создавать новое каждый день. А Петербург…

Петербург был совсем другим. Хмурый, сложный, пропитанный дождями, вечными размышлениями и бесконечными попытками понять, что ты вообще чувствуешь. Этот город заставлял углубляться в себя, искать ответы, которых не существовало. Здесь приходилось чувствовать. А Глеб никогда этого не любил. Он знал, что, если бы не отец, он бы никогда не вернулся туда.

Но сейчас всё это не имело значения.

Он собирал чемодан, привычно сворачивая рубашки и поло в аккуратные прямоугольники, а в голове крутилось только одно: "Надо успеть. Надо увидеть его живым".

***

Когда-то Питер был его домом, но уже в семнадцать лет он чувствовал, что этот город давит на него со всех сторон. Он был слишком узким, слишком строгим в своих правилах и ограничениях, слишком пропитанным традициями и привычками, которые никогда не давали пространства для настоящего рывка вперёд. Давящая атмосфера вечного серого неба, усталость от бесконечных "не положено" и "у нас так не делают" — всё это вызывало в Глебе протест.

Не должно быть

Настя шла по длинному больничному коридору, привычно отсеивая звуки вокруг: звонки телефонов, приглушённые разговоры коллег, размеренные шаги медсестёр. Всё это давно стало частью её повседневной жизни, слилось в неразличимый фон, который она почти не замечала. Как хорошо отлаженный механизм, Настя двигалась по чёткому расписанию. Она проверяла заметки в телефоне, мысленно прокручивала список задач: пациенты, плановые осмотры, операция в обед. Всё привычно, стабильно, предсказуемо.

Мысли сосредоточились на одном из сложных случаев, который, как и многие другие, требовал особого внимания и осторожности. Недавняя пациентка — подросток с неясной клинической картиной — стала своеобразной проверкой на прочность. Всё началось с типичных жалоб: острая боль в животе, температура, тошнота. На первый взгляд — классический случай аппендицита, но дальнейшее обследование разрушило это простое предположение.

Воспаление оказалось более обширным, чем ожидалось, затронув часть кишечника и брюшину. Стандартный подход уже не срабатывал, и каждое новое обследование приносило больше вопросов, чем ответов. Врачебная интуиция подсказывала, что здесь скрывается нечто большее, чем казалось на первый взгляд.

Нужно было уточнить дозировку антибиотиков, сверить данные последних анализов и назначить дополнительное обследование — КТ, возможно, повторную консультацию инфекциониста. Ситуация требовала комплексного подхода, потому что малейшая ошибка могла стоить слишком дорого.

Такие случаи всегда напоминали о том, как непредсказуема медицина. Можно изучить десятки учебников, запомнить все протоколы, но иногда болезнь идёт по своему сценарию, нарушая привычные правила. Быть хирургом означало не просто резать и зашивать — это было постоянное лавирование между логикой и интуицией, балансирование на грани возможного и неизведанного.

Настя продолжала мысленно проверять каждый шаг, восстанавливая в голове всю цепочку назначений и действий. Ещё одна встреча с коллегами, ещё один анализ…

Ещё один поворот — и она дошла до отделения. Рука привычно тянулась к двери, взгляд снова скользнул по экрану телефона. Мысли всё ещё крутились вокруг обследования пациентки, но в следующий миг что-то изменилось. В воздухе вдруг повисло напряжение, едва уловимое, но ощутимое, как лёгкий статический разряд.

Настя резко остановилась, будто наткнулась на невидимую стену. Сердце замерло, пропустило удар, а пальцы крепче сжали телефон. Казалось, всё вокруг дрогнуло, сместилось, словно кто-то неожиданно нажал на паузу в привычном потоке её дня. Время словно замерло, а звук шагов и голосов где-то на периферии исчез, оставив после себя странную, почти оглушающую тишину.

Она подняла глаза и увидела его.

Высокий мужчина стоял в дверном проёме кабинета главврача. Светловолосый, в дорогом тёмно-синем пальто, которое мягко блестело в свете больничных ламп, он выглядел так, словно сошёл с обложки модного журнала. Уверенная поза, лёгкая полуулыбка, чуть приподнятая бровь — всё в его облике говорило о спокойной самоуверенности. Он казался совершенно чужим всему вокруг, будто случайно забрёл сюда из другой, гораздо более солнечной и лёгкой реальности, где каждый день начинался с кофе на террасе, а проблемы решались щелчком пальцев.

На фоне стерильных стен больницы и мерного гула медицинской рутины его появление выглядело нелепо, почти карикатурно, но от этого не теряло своей магнетичности. Его образ выбивался из привычной картины настолько, что невозможно было отвести взгляд. Как будто кто-то вставил яркий штрих в однотонное полотно, разорвав привычную серость.

Настя задержала дыхание.

Глеб.

***

Десять долгих лет она его не видела.

Коридор больницы на мгновение будто растаял, смазался, уступая место прошлому. Перед глазами промелькнули петербургские дворы, пропитанные запахом дождя, мокрая мостовая под ногами, и их детский смех, звенящий среди дворов-колодцев. Всё было до боли знакомо, почти физически ощутимо — как будто стоит протянуть руку, и снова окажешься там, в том времени, где всё было проще и понятнее.

Они всегда были вместе. Конечно, они дружили вчетвером — Настя, Полина, Сашка и Глеб — деля приключения, планы и тайны на четверых, такой почти неразлучный квартет. Но её дружба с Глебом всегда была чем-то большим, чем просто часть общей компании.

Их общение было особенным. Тонкое, наполненное внутренними кодами, понятными только им двоим. Настя и Глеб. Они были командой, в которой каждый знал своё место. Она — надёжная, всегда готовая подхватить любую его безумную идею и довести до конца. Он — тот, кто генерировал эти идеи с такой скоростью, что иногда голова шла кругом.

Глеб учил её мечтать. Он открывал для неё мир, показывал его шире и ярче, чем она могла себе представить. С ним она впервые поверила, что может быть счастливой. Эти мечты были такими настоящими, такими тёплыми, что казалось, они вот-вот станут реальностью.

С ним было легко. Он умел добавить свет даже в самый серый день. Если шёл дождь, Глеб говорил, что это отличное время для планирования чего-то великого. Если случалась неудача, он считал это частью пути к успеху. Всё вокруг превращалось в возможность, в шанс увидеть новое, попробовать, рискнуть.

Настя доверяла ему. Больше, чем кому-либо ещё.

Она помнила летние вечера на скамейке у дома, когда они сидели бок о бок, обсуждая, кем они станут, когда вырастут. Он всегда говорил уверенно и с лёгкой улыбкой — как будто мир был создан специально для него. "Я открою свою компанию," — говорил он, с серьёзностью, не терпящей возражений. "А ты — ты будешь самым крутым врачом. Ты спасёшь кому-нибудь жизнь, а я сделаю что-нибудь великое."

Её мечты рядом с ним становились ярче, смелее, реальнее.

Но однажды он ушёл вперёд слишком далеко.

Он уехал — резко, почти без предупреждения, увезя с собой весь тот мир, о котором они когда-то постоянно фантазировали вдвоем. "Америка," — сказал он ей тогда. "Это мой шанс. Настя, ты понимаешь, я должен."