Без тебя. Любовь длиною в жизнь

Глава 1.Татьяна

Стамбул, 1987 год

Наша группа из двенадцати человек с искусствоведческого и исторического факультетов стоит у ворот крепости Румели Хисары.

Игорь Вениаминович, профессор, который сопровождает нас в поездке на стажировку, человек с лицом уставшего пророка и вечно перепачканным мелом пиджаком, уже полчаса вещает о стратегическом значении этого места для османов. Я слушаю вполуха. Точнее, я пытаюсь слушать, но Стамбул атакует меня со всех сторон, и защищаться бесполезно.

Пряный, густой воздух пахнет морем, жареным мясом и чем-то сладким – возможно, рахат-лукумом, который продают в лавках у подножия холма. Крики чаек смешиваются с призывами муэдзина, и от этого всего у меня внутри что-то щемит и поёт. Я ждала этой поездки пять лет. С тех пор как впервые увидела фотографию собора Святой Софии в старом альбоме отцовского друга. С тех пор как прочла несколько книг Орхана Памука и влюбилась в эту страну заочно.

И мне повезло! Я попала в тщательно отобранную небольшую группу студентов с двух факультетов, которую направили на стажировку в Турцию. Пришлось пройти через такое количество проверок, бесед и наставлений, что у любого отбило бы желание ехать в капстрану.

Но не у меня. Загранпаспорт в потайном кармане сумочки, а я – здесь!

И моя кожа впитывает это солнце, этот ветер, этот крик чаек, и я понимаю, что часть меня уже никогда не уедет из Стамбула.

– Рудина! Вы меня слушаете? – голос Игоря Вениаминовича пробивается сквозь мои мысли.

– Так точно, – автоматически отвечаю я, поправляя на плече тяжёлую сумку с этюдником. – Мехмед Завоеватель построил крепость за четыре месяца, чтобы перекрыть Босфор и ускорить падение Константинополя.

Профессор довольно кивает и возвращается к своим объяснениям. А я снова отключаюсь.

Мы стоим на самой верхней точке крепости. Отсюда Босфор виден как на ладони – серо-голубая лента, по которой снуют паромы, рыбацкие лодки, огромные танкеры. Европа на одном берегу, Азия – на другом. Я смотрю на этот пролив и чувствую, как внутри меня расширяется что-то, чему нет названия.

Я опускаю взгляд ниже.

У старых пушек, вполоборота ко мне стоит молодой мужчина. Сердце неожиданно начинает биться быстрее, ладони потеют. Я не знаю, сколько проходит времени. Может, секунда. Может, вечность. Я просто смотрю на него и не могу отвести глаз.

Он высокий – даже отсюда, сверху, это видно. Широкие плечи, узкие бёдра, длинные ноги в простых светлых брюках. Белая рубашка с закатанными рукавами открывает сильные, загорелые предплечья. Ветер треплет его чёрные волосы, и он не поправляет их – словно не замечает.

Он стоит как человек, который знает, что этот город – его. И в то же время – как человек, который заново открывает его для себя. Он смотрит на Босфор. И в его позе есть что-то… щемящее. Словно он вернулся после долгой разлуки и теперь не может насытиться.

– Рудина, бога ради, что там такого интересного? – Ольга, моя соседка по комнате в гостинице, дёргает меня за рукав. – Профессор уже косо смотрит.

– Извини, – бормочу я, заставляя себя отвести взгляд. – Задумалась.

Ольга что-то говорит о планах на вечер, о том, что надо успеть на базар до закрытия. Я киваю, не слушая. Краем глаза я всё ещё слежу за ним.

Да что со мной такое? Никогда не пялилась на незнакомых парней. А тут прям наваждение какое-то. Да ещё в чужой стране.

Он поворачивается. И теперь я вижу его лицо.

Дышать становится трудно. Чёрные глубокие глаза, как этот Босфор в час заката. Резкие, благородные черты. Тонкий нос, чёткая линия скул, губы, которые сейчас сжаты в спокойную, чуть задумчивую линию. Он красив той красотой, которая завораживает с первого взгляда. Но дело не в правильности черт. Дело в том, что исходит от него. Сила. Уверенность. И одновременно – какая-то мальчишеская, почти уязвимая жадность к жизни.

Ему, наверное, лет двадцать пять – чуть старше меня. Но он кажется взрослее всех мужчин, которых я знала. Словно уже прожил несколько жизней.

Он вдруг вскидывает голову и смотрит прямо на меня.

Я замираю.

Наши взгляды встречаются. На одно бесконечное мгновение. В его глазах – вопрос, удивление, интерес. Я, наверное, выгляжу странно – девушка с дурацким этюдником, застывшая на верхней площадке крепости, с волосами, которые ветер превратил в соломенное безобразие, с раскрасневшимися от солнца щеками.

Я первая отвожу глаза. Сердце колотится где-то в горле.

Игорь Вениаминович, наконец, заканчивает лекцию и объявляет час свободного времени. Мы можем делать зарисовки, фотографии, просто гулять. Студенты разбредаются кто куда. Ольга убегает искать ракурс для фото.

А я поднимаюсь выше. К самой крайней точке, откуда открывается вид, от которого захватывает дух. Каменные ступени здесь старые, стёртые, неровные – за пятьсот лет по ним прошли тысячи ног. Я достаю фотоаппарат – отцовский «Зенит», тяжёлый, с поцарапанным корпусом. Когда-то он подарил мне его со словами: «Лови миг! Жизнь быстротечна, а память – навсегда».

Я навожу резкость. Видоискатель выхватывает кусочек реальности: зубчатые стены, тёмную воду пролива, размытый силуэт азиатского берега в дымке. Щёлк. Ещё щёлк. Ещё.

Мне нужно поймать этот кадр. Тот самый. Чтобы было всё: и камень, и вода, и небо, и это щемящее чувство вечности, которое здесь разлито в воздухе.

Я делаю шаг назад, пытаясь вместить в кадр всю башню целиком. Ещё шаг.

Каблук проскальзывает по краю ступени.

Воздух уходит из лёгких. Мир кувыркается, теряет очертания. Я падаю. Спиной назад. Вниз. В пропасть каменной лестницы.

Сознание сжимается в крошечную точку. Я успеваю подумать только об одном: «Фотоаппарат!». Глупо, но это последнее, что проносится в голове. Папин «Зенит». Сколько снимков Стамбула он уже вместил. Сколько ещё мог бы...

Удар... Но не о камень.

Я врезаюсь во что-то твёрдое, горячее, живое. Меня обхватывают руки. Сильные, стальные, они смыкаются вокруг моей талии, останавливая падение. Фотоаппарат больно бьёт по рёбрам.

Глава 2. Кая

Стамбул, 1987 год

Я вернулся домой.

Шесть лет. Шесть долбаных лет в Штатах, где я учился не потому что хотел, а потому что так надо. Отцу нужно, чтобы наследник знал современный бизнес. Матери – чтобы «отшлифовал манеры». Дед благословил перед смертью: «Ты – будущее рода, Кая. Не подведи».

Я не подвёл. Закончил с отличием. Нахватался связей. Научился улыбаться нужным людям и убивать взглядом ненужных. Вернулся другим человеком – тем, кого они хотели видеть.

Но внутри, под новеньким костюмом от итальянского портного, под маской вежливой уверенности, живёт тот же мальчишка, который рыдал, когда дед впервые привёл его в Румели Хисары и рассказал, как Мехмед Завоеватель брал Константинополь. Тот, кто клялся себе, что никогда не уедет из этого города.

Я уехал. Но я вернулся. И теперь не могу насытиться.

Каждое утро я выбираю новое место. Галатская башня. Айя-София. Рынок специй. И сегодня – снова крепость. Моя крепость. Место, где дедова рука лежала на моём плече, тяжёлая и надёжная, и его голос говорил о величии, о крови, о долге.

Я стою у старых пушек, смотрю на Босфор и просто дышу. Вдыхаю этот воздух – смесь соли, выхлопов паромов, жареных каштанов и чего-то древнего, что живёт в этих камнях. И чувствую, как бетонная плита, которая шесть лет давила мне на грудь, потихоньку трескается.

Здесь хорошо. Здесь я – дома.

Сверху доносится шум – очередная экскурсия. Студенты, судя по говору, иностранцы. Я не оборачиваюсь. Мне всё равно. Пусть смотрят, пусть фотографируют, пусть восторгаются. Этот город принадлежит всем. Но мой – только мне.

Я поднимаю голову на величественные стены и… вижу девушку.

Она стоит на верхней площадке. Среди толпы студентов, судя по всему. Русые волосы, отливающие на солнце золотом. Ветер превратил их в безумный ореол вокруг головы. Она что-то записывает, потом поднимает глаза и смотрит на Босфор.

И в этом взгляде – всё. Весь тот восторг, вся та жадность, которую я сам чувствую. Она не просто смотрит. Она впитывает.

Я отворачиваюсь. Смотрю на Босфор и кричащих чаек. Но внутри чувствую такое же волнение, как на воде передо мной. Нет. Не могу удержаться.

Снова поворачиваюсь и поднимаю голову.

И встречаюсь взглядом с девушкой.

Я забываю дышать.

Секунда. Две. Мы смотрим друг на друга, и я не могу отвести глаз. Она отворачивается первая и исчезает в толпе.

А я стою как дурак, чувствуя, как бешено колотится сердце.

Что это? Просто случайный взгляд? Туристка, каких тысячи?

Я остаюсь внизу, не могу уйти. Сажусь на каменный выступ, делаю вид, что любуюсь видом. А сам краем глаза слежу за толпой.

Они спускаются. Гомонят, щёлкают фотоаппаратами, тыкают пальцами в старые пушки. Экскурсовод, усталый, с мелом на пиджаке, что-то вещает.

Её среди них нет.

Я собираюсь уходить, разочарованный, и тут замечаю движение наверху. Она поднимается выше. К самой крайней точке, где ступени старые и стёртые. Идёт одна, отделившись от группы.

Я медленно поднимаюсь по ступеням, иду туда, проталкиваясь сквозь гомонящую толпу.

Она достаёт фотоаппарат, наводит на башню. Снимает. Ещё. Ещё. Пятится назад, пытаясь поймать какой-то особый кадр. Ещё шаг.

– Осторожно, – шепчу я. Она меня не слышит. Я ускоряюсь, перепрыгивая через несколько ступенек.

Ещё шаг.

И вдруг её нога соскальзывает с края ступеньки, и я вижу, как её тело теряет равновесие.

Сердце останавливается.

Я не думаю. Я не успеваю думать. Одним прыжком я покрываю оставшееся расстояние между нами и ловлю её.

Я смыкаю руки, прижимаю её к себе, вжимаю в себя, чтобы остановить падение. Чтобы не дать ей разбиться об эти проклятые камни.

Мы замираем.

Тишина. Только ветер. Только чайки. Только стук сердца.

Я чувствую своей грудью её спину. Чувствую, как дрожит её тело. Чувствую запах её волос – чистый, свежий, незнакомый. И такой родной, будто я знал его всегда.

– Korkma, – выдыхаю я хрипло. Потом соображаю, что она наверняка не знает турецкий. Перехожу на английский, обычно его понимают все. – Не бойся. Я держу.

Она не шевелится. Молчит. Я чувствую, как бешено колотится её сердце. Или это моё так хочет выпрыгнуть из груди?

Она что-то тихо говорит. Тонко. Испуганно. По-детски. Это русский? Слово похоже на фотоаппарат.

Я выдыхаю. Почти смеюсь. Господи, она думает о фотоаппарате.

– Фотоаппарат цел. Вы – тоже. Хотя могли бы сначала спросить о себе.

Она медленно поворачивает голову. И я вижу её лицо.

Близко. Так близко, что можно разглядеть каждую веснушку на носу. Каждую ресницу. Каждую морщинку на губах, высушенных ветром.

Серые глаза. Нет, серо-голубые. Как небо над Босфором в пасмурный день. Распахнутые, испуганные, но уже загорающиеся чем-то другим. Чем-то, от чего у меня внутри всё переворачивается.

Она красивая. Не той гладкой, отполированной красотой, к которой я привык в Америке. А настоящей. Живой. С этим румянцем на щеках, со спутанными ветром золотистыми прядями, с этим дурацким фотоаппаратом на шее.

– Живая? – спрашиваю я тихо.

Она кивает. Похоже, она понимает английский. Уже легче.

– Точно?

– Точно.

Я не отпускаю. Не могу. Мои руки всё ещё сжимают её талию, и мне кажется, если я разожму их, она исчезнет. Растворится. Окажется сном.

Мы стоим так посреди лестницы, прижавшись друг к другу. Я чувствую жар её тела сквозь летнее платьице. Чувствую, как вздымается и опускается её грудь. Чувствую, что со мной происходит что-то, чему нет названия.

– Вы всегда падаете с крепостей? – спрашиваю я, усмехаясь.

– Только когда за мной следят, – выдыхает она.

Я замираю. А потом улыбаюсь.

Боже, я улыбаюсь. Впервые за долгое время. Впервые с тех пор, как вернулся в этот город.

– Я не следил, – говорю я. – Я просто… увидел. И не смог отвести взгляд.

Это правда. Чистая правда.

Глава 3. Татьяна

Ольга не отстанет. Я знаю это с той секунды, как мы садимся в автобус. Она сидит рядом, сверлит меня взглядом и молчит. Для Ольги молчание – высшая степень пытки. Значит, копит вопросы.

Я прижимаюсь лбом к прохладному стеклу. За окном проплывает Босфор. Тёмный уже, вечерний, с россыпью огней на азиатском берегу. Красиво. Всё здесь красиво до невозможности. До боли.

На коленях лежит «Зенит». Я сжимаю его пальцами и жалею, что не успела сфотографировать этого нереально красивого молодого турка.

– Тань, – Ольга не выдерживает на полпути к гостинице. – Ну рассказывай. Кто это? Что это? Я видела, как вы смотрели друг на друга. Вы там чуть не поцеловались, пока я не подошла!

– Оль, заткнись, – говорю я беззлобно. Устало. – Ничего не было. Я упала. Он поймал.

– Упала? – Ольга округляет глаза. – Тань, ты чего? Сильно?

– Нормально. Ступеньки там скользкие. Засмотрелась на башню и шагнула в пустоту. А он… успел.

Я замолкаю. Перед глазами снова это лицо. Чёрные глаза, расширенные от испуга. Руки, сжимающие меня так, будто я – самое дорогое, что у него было. И голос, хриплый от волнения: «Коркма. Не бойся. Я держу».

– Красивый, да? – Ольга толкает меня локтем. – Я только мельком увидела, но такой… породистый. Дорогой, сразу видно. Не из простых.

– Я не заметила.

– Врёшь.

– Оль, отстань, а?

Я отворачиваюсь к окну. Ольга обиженно замолкает. Надолго её не хватит, я знаю. Но хотя бы десять минут тишины у меня есть.

Десять минут, чтобы прокручивать это снова и снова. Его лицо. Его руки. Его глаза, когда он сказал: «Я просто увидел. И не смог отвести взгляд».

Боже, что со мной происходит? Я всегда считала себя рассудительной умной девочкой. Не из тех, что теряют голову от первого встречного красавчика. У меня учёба, диплом, диссертация в перспективе. Я приехала сюда работать, впитывать, учиться. А не влюбляться в турецких мужчин.

Тогда почему я до сих пор чувствую его ладони на своей талии? Почему внутри, под рёбрами, разрастается что-то тёплое и пугающее?

И самое страшное: завтра.

«Завтра в это же время я буду здесь. Приходите. Я покажу вам Стамбул».

Я не пойду. Конечно, не пойду. Это было бы безумием. Я ничего о нём не знаю. Кто он? Чем занимается? Что у него в голове? Может, он коллекционирует туристок? Может, я для него экзотика из России, и он просто решил развлечься?

Нет. Не пойду.

Автобус тормозит у гостиницы. Маленький семейный отель в районе Султанахмет, где поселили нашу группу. Чисто, скромно, с видом на задний двор. Нам, студентам, больше и не надо.

В номере Ольга сразу включает свет, плюхается на кровать и принимает позу следователя.

– Так. Давай по порядку. Как его зовут?

– Кая, – вырывается у меня раньше, чем я успеваю прикусить язык.

– Кая, – Ольга пробует имя на вкус. – Странные у них имена. Коротенькое такое. Как Кай и Герда из Снежной королевы, – смеётся она. – А дальше?

– Озкан. Кая Озкан.

– И что, он просто шёл мимо и поймал тебя?

– Он… стоял внизу. У пушек. Я его ещё днём заметила, сверху. А потом, когда пошла фотографировать, он, видимо, поднялся следом. И оказался рядом.

– Следил, значит, – Ольга многозначительно поднимает бровь. – Тань, а если это маньяк? Ты в чужой стране, одна, а он за тобой ходит.

– Не говори ерунды. Он учился в Америке, говорит на отличном английском. Одет дорого. И вообще… – я замолкаю.

– Что вообще?

– Он… живой. Настоящий.

Ольга смотрит на меня долгим взглядом. Потом вздыхает.

– Танька, влюбилась ты.

– Ничего я не влюбилась.

– Влюбилась. Я же вижу. У тебя глаза горят, как у кошки на воробышка.

Я отворачиваюсь. Начинаю разбирать вещи, лишь бы занять руки.

– Он завтра звал меня в крепость. Сказал, что покажет Стамбул так, как ни один гид не покажет.

– И ты пойдёшь?

– Нет.

– Совсем нет?

– Оль, ну какая встреча? Я его видела первый раз в жизни. Он турок. Я русская. У нас два месяца стажировки, а потом Москва, диплом, жизнь. Мне случайные романы не нужны. Даже с таким красавцем. И потом я не знаю, что у него на уме.

– С таким красавцем, – эхом отзывается Ольга мечтательно. – А если это не случайный роман? Если это судьба?

– Ты в сказки веришь? – усмехаюсь я.

– А ты нет?

Я молчу. Потому что внутри, в самой глубокой тайне, я очень хочу верить. Очень хочу, чтобы завтра, в это же время, я стояла у старых пушек, а он подходил ко мне и улыбался своей тёплой, мальчишеской улыбкой.

Но я не пойду.

– Ладно, – Ольга машет рукой. – Дело твоё. Но я бы пошла. Хоть посмотреть, что это за птица.

– Ты бы пошла, потому что ты дура, – улыбаюсь я. – А я умная.

– Умная, – фыркает Ольга. – Умные – они несчастные обычно.

Ночью я лежу в темноте, смотрю в потолок и слушаю, как за стеной шумит ночной Стамбул. Где-то лают собаки, где-то поёт радио, где-то смеются люди.

Где-то в этом городе есть он. Кая Озкан. Может, тоже не спит. Может, тоже смотрит в потолок и думает обо мне.

Глупости. Конечно, не думает. У него своя жизнь. Свои дела. А я – просто случайная девушка, на которую он обратил внимание.

Я закрываю глаза. И проваливаюсь в сон, где он снова держит меня в руках, и Босфор шумит где-то далеко-далеко.

Утро встречает меня хмурым небом и голосом Игоря Вениаминовича, который барабанит в дверь:

– Подъём, орлы! Через полчаса завтрак, в девять выезжаем в Айя-Софию!

Я вскакиваю, умываюсь ледяной водой, натягиваю джинсы и свитер. Волосы кое-как закалываю в пучок. Ольга ещё возится с макияжем, хотя куда ей, в собор?

– Ты идёшь? – тороплю я.

– Иди, я догоню.

Я спускаюсь в столовую. Наша группа уже в сборе. За одним из столиков сидит Серёжка Ветров, сокурсник с истфака, и смотрит на меня так, будто я только что сошла с обложки журнала.

Серёжа влюблён в меня с первого курса. Это все знают. Он милый, умный, начитанный, с вечно взлохмаченными волосами и застенчивой улыбкой. Мама говорит: «Хороший парень, надёжный. Из нашей среды. Смотри, Таня, не упусти».

Глава 4. Кая

– Домой, Кая-бей?

Шофёр открывает дверь, но я отрицательно качаю головой.

– Пройдусь.

Он удивлён, но молчит. Натренирован. В этой семье не задают лишних вопросов.

Я иду пешком. Мне нужно проветриться.

Стамбул вечерний – это отдельная вселенная. Огни, запахи, крики зазывал, паромные гудки. Я люблю это всё до зубного скрежета. Шесть лет в Нью-Йорке я мечтал об этом хаосе. А теперь иду по нему. Но вижу только её.

Как она смотрела на меня снизу вверх, когда я держал её. Испуганно, но без паники. Сразу спросила про фотоаппарат. Смешная. Русская.

У неё такая нежная, бархатная кожа. И глаза…

Я ловлю себя на том, что улыбаюсь, как идиот.

Прохожие шарахаются – богатый псих с блаженной улыбкой. Ну и пусть.

Я закуриваю, опершись на перила моста. Внизу темнеет вода, паромы снуют туда-сюда. На азиатской стороне зажигаются огни.

Завтра она придёт. Я уверен. Она смотрела на меня так, что сомнений быть не может. Придёт, и мы...

А что «мы»? Я ничего о ней не знаю. Сколько ей лет, есть ли у неё кто-то.

Чёрт.

Я выкидываю сигарету в воду и резко разворачиваюсь. Пора домой. Завтра рано вставать.

Особняк Озканов встречает меня светящимися окнами и запахом роз. Мамин сад. Мама, кстати, единственная, с кем здесь можно разговаривать. Но и она вся в отце.

Швейцар у входа, Мустафа, служит нам тридцать лет, открывает дверь. Я прохожу мимо, даже не кивнув. Он что-то бормочет вслед. Плевать.

В своей комнате я расстёгиваю рубашку и падаю в кресло. Закрываю глаза.

И снова – она. Тёплая, пахнущая ветром, доверчиво прижавшаяся ко мне. Её дыхание на моей шее. Дрожь, которая прошла по её телу, когда я сказал «не бойся».

Моё тело реагирует эрекцией. Я матерюсь сквозь зубы.

Шесть лет, когда вокруг ходили полуголые американки, готовые на всё, – и ни одна не заводила так. А эта, в скромном платьице, с этюдником и старым фотоаппаратом, одним взглядом выбила почву из-под ног.

Я иду в душ. Включаю холодную воду. Стою под ней, пока зубы не начинают стучать.

Помогает.

– Кая! – мамин голос из-за двери. – Ужин через полчаса. Отец сказал не опаздывать.

– Да, мам.

Отец сказал, отец приказал, отец решил. Когда это кончится?

Я одеваюсь. Тёмно-синий костюм, свежая рубашка, запонки – дедовские, золотые, с фамильным гербом. Ритуал. В этой семье всё ритуал.

– Кая-бей, – стучит в дверь прислуга. – Вас к телефону.

Спускаюсь в холл, беру трубку.

– Э, Кай, – орёт в трубку Керем. – Мы в «Reina» собираемся, давай подтягивайся. Девки, музыка, всё пучком.

– Не хочу.

– Ты чего? С Америки вернулся – и в монахи? Давай, выходи.

– Керем, отвали.

Я кладу трубку. Через минуту он перезванивает.

– Ты чего такой дерганый? Случилось что?

– Ничего не случилось. Просто не хочу никого видеть.

– О, понял, – тянет он. – Баба. Точно баба. Кто она?

– Отвали, я сказал.

– Ну смотри. Если что – приезжай. Даже если в три ночи.

Керем – хороший друг. Но ему не понять.

Как объяснить, что я, который никогда не терял голову, который в Штатах менял девчонок как перчатки, который знал, что женитьба – это вопрос бизнеса, вдруг намертво залип на незнакомой туристке?

В столовую спускаюсь ровно в восемь. Отец уже сидит во главе стола. Мать справа. Место слева пустует. Там сидел дед. Теперь пустота напоминает, что мы все смертны.

– Ты вовремя, – роняет отец. Для него это высшая похвала.

Я сажусь. Прислуга начинает разносить еду. Долма, кебаб, овощи. Мать ест молча, опустив глаза.

– Я говорил сегодня с Ахмет-беем, – говорит отец между ложкой супа и куском мяса.

Я внутренне напрягаюсь. Ахмет-бей – его старый партнёр. Текстиль, фабрики в Бурсе, связи везде. Если отец говорит о нём, значит, что-то серьёзное.

– У него дочь, Элиф. Двадцать два года. Образование в Швейцарии. Скромная, красивая, из хорошей семьи.

Я продолжаю жевать. Делаю вид, что это меня не касается.

– В субботу они приглашены на ужин. Ты будешь.

– Я занят.

Отец поднимает глаза. В них холод.

– Чем же?

– Встреча с друзьями.

– Отмени.

Я откладываю вилку.

– Отец, мне двадцать пять. Я не мальчик, чтобы меня водили на смотрины.

– Ты мой сын, – говорит он спокойно. – И ты женишься на той, на ком скажу я. Ахмет-бей – мой партнёр. Его дочь – подходящая партия. Вы познакомитесь. Если понравитесь друг другу – через полгода свадьба. Вопрос решён.

– А если не понравимся?

Он усмехается.

– Понравитесь. Она воспитана правильно. Ты тоже. Найдёте общий язык. А любовь... – он машет рукой. – Любовь придёт потом. Или не придёт. Не в этом счастье.

Я смотрю на мать. Она по-прежнему не поднимает глаз. Она вообще не имеет голоса в этом доме.

– Я не пойду, – говорю я тихо.

Тишина. Такая, что слышно, как тикают старые часы в углу.

– Что ты сказал?

Отец откладывает приборы. Медленно. Аккуратно.

– Я сказал, что не пойду на этот ужин.

– Кая, – мать поднимает голову. В её глазах испуг. – Кая, не надо...

– Замолчи, – бросает отец, даже не глядя на неё.

Она застывает. Опускает глаза. Исчезает.

Я чувствую, как закипает кровь. Сколько можно? Сколько можно видеть, как мать превращается в тень?

– Ты пойдёшь, – говорит отец. – Ты сядешь за стол. Ты будешь вежлив с Элиф и её отцом. А потом ты на ней женишься. Потому что так надо. Потому что ты – Озкан. Потому что наш род не кончится на тебе.

– А если я не хочу?

– Хочешь. Ты просто ещё не понял.

Он возвращается к еде. Разговор окончен.

Я сижу, сжимая вилку так, что она гнётся. Хочется швырнуть её в стену. Хочется перевернуть этот чёртов стол. Хочется заорать так, чтобы лопнули стёкла.

Но я молчу.

Потому что он прав. Потому что я – Озкан. Потому что я никогда не буду свободным.

Глава 5. Татьяна

Спустя три дня

Три дня я вру себе.

Три дня я просыпаюсь с мыслью: «Ты всё правильно сделала». Три дня я ложусь спать и вижу его лицо. Чёрные глаза, в которых плещется Босфор. Руки, которые держат меня так, будто я – самое ценное, что было в его жизни.

Ольга молчит, но я чувствую её взгляды. Она ждёт, когда я сломаюсь. Не дождётся.

Сегодня у нас очередное посещение чудес Стамбула – Цистерна Базилика.

Игорь Вениаминович, как всегда, в ударе.

– Цистерна Базилика, – вещает он, пока мы спускаемся по каменным ступеням вниз, в сырость и полумрак. – Построена в VI веке при императоре Юстиниане. Вмещала до ста тысяч тонн воды. Предназначалась для дворца и окрестностей на случай засухи или осады.

Я слушаю вполуха. Сырость пробирает до костей, хотя на улице июльская жара. Здесь, под землёй, свой климат – влажный, прохладный, древний.

– Тань, смотри, – Ольга дёргает меня за рукав. – Красотища-то какая!

Я поднимаю голову и замираю.

Огромный зал уходит в темноту. Ряды колонн – ровных, стройных, как солдаты на параде. Они уходят вдаль, теряются в сумраке, и кажется, что нет им конца. Снизу, из воды, бьёт мягкая подсветка – оранжевая, жёлтая, красноватая. Колонны отражаются в водной глади, и создаётся впечатление, что мы стоим на границе двух миров – реального и зеркального.

Капли падают с потолка. Где-то журчит вода. Тишина здесь особая – влажная, плотная, живая.

Подходит Сергей.

– Нравится? Смотри, какая красота.

– Красота, – киваю я.

– Тань, дай я тебя сфоткаю, – Серёжа тянет руки к фотоаппарату.

– Не надо.

– Ну Тань...

– Серёжа, отстань.

Он обижается и отходит. Ольга провожает его взглядом и фыркает.

– Носится как с писаной торбой. Тань, а если тот, турок, реально ждёт тебя каждый день?

– Не ждёт.

– Откуда ты знаешь?

– Оль, ну какие встречи? – я разворачиваюсь к ней. – Что я ему скажу? Здравствуйте, я ваша тётя? Я здесь на два месяца, потом уеду в Москву, и всё. Зачем это всё?

– Затем, что он красивый. Затем, что ты глаз отвести не могла. Затем, что жизнь одна.

– Ты прямо философ, – усмехаюсь я.

– Я реалист. Если бы мне такой принц назначил встречу, я бы побежала. А ты тут строишь из себя неприступную крепость.

Я молчу. Смотрю на город.

– Тань, – Ольга толкает меня локтем. – Смотри, вон там, кажется, твой стоит.

Я дёргаюсь, чуть не роняю «Зенит». Сердце ухает в пятки.

– Где?

– Да шучу я, шучу, – Ольга ржёт. – Ой, не могу, видела бы ты своё лицо.

– Дура.

Я отворачиваюсь, но поздно. Сердце колотится где-то в горле. Дура, дура, дура. Сама себя выдала.

Вечером мы идём в какое-то кафе, которое нашёл Макс. Вид на Босфор, свечи и музыка. Я сижу, ковыряюсь в тарелке и слушаю вполуха, о чём говорят ребята.

– ...а я ему говорю: это Византия, понимаешь, Византия! А он: какая разница, всё равно турки всё застроили...

– Турки, кстати, нормальные. Я вчера на базаре торговалась, так меня один чуть не уговорил ковёр купить...

– Олька, ты бы ещё верблюда купила...

Я улыбаюсь. Хорошие они, ребята. Свои. Надёжные.

Но внутри – пустота. Такая, что хоть вой.

Серёжа снова садится рядом. Кладёт руку на спинку моего стула. Слишком близко. Я чувствую его дыхание, и меня передёргивает.

– Тань, давай завтра вечером погуляем? Вдвоём? Я такое место нашёл... Там виды – обалдеть.

– Серёж...

– Просто погуляем, – торопится он. – Я ничего такого. Просто хочу побыть с тобой.

Я смотрю на него. Хороший парень. Добрый. Умный. Влюблённый. Мама была бы рада.

– Серёж, извини. Не могу.

– Почему?

– Просто не могу.

Он сникает. Отодвигается. До конца вечера молчит и смотрит в тарелку.

Я чувствую себя последней сволочью. Но ничего не могу с собой поделать.

Потому что перед глазами – не он. Потому что внутри – не он. Потому что все мысли – о том, кто, может быть, стоит сейчас у старых пушек и смотрит на тёмный Босфор.

Мы возвращаемся в отель поздно. Ольга сразу вырубается, даже не раздевшись. А я сижу на подоконнике, смотрю на ночной город и курю в форточку.

Завтра. Завтра новый день. Новые лекции, новые мечети, новые мозаики. Новая жизнь, в которой нет места случайным встречам.

Говорят, от любви лекарство – время. Значит, у меня впереди полтора месяца Стамбула и целая жизнь, чтобы забыть.

Я залезаю в кровать, закрываю глаза и проваливаюсь в сон, где он снова держит меня в руках и шепчет: «Korkma. Не бойся».

Глава 6. Кая

Неделю спустя

Неделя. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов, из которых половину я торчу в этом чёртовом особняке, а вторую половину – в крепости.

Она не приходит.

Я уже изучил расписание всех экскурсий. Знаю, когда привозят японцев, когда немцев, когда американцев. Русских студентов я вижу часто – они шастают по крепости группами, человек по десять, с этим усталым экскурсоводом в меловом пиджаке.

Но её среди них нет.

Я даже хотел подойти к сопровождающему, спросить про неё. Вовремя остановил себя. Что я скажу? Здравствуйте, я тут девушку вашу ищу, русскую, с фотоаппаратом, которая чуть не убилась у вас на лестнице, я её спас, теперь хочу увидеть? Вызовет полицию.

Сегодня пятница. Керем уже заколебал звонить. С утра прислуга разбудила – к телефону.

– Кай, ты охренел? Мы тебя почти неделю не видели. Ты где?

– Работаю.

– Работает он. Ладно, завтра суббота, я сниму виллу на Принцевых островах, девки будут, музыка...

– Посмотрим.

– Смотри-смотри. Я тебя знаю, ты опять в крепость попрёшься.

Я кладу трубку. Керем слишком много знает. И слишком много болтает.

Утро субботы я провожу в спортзале. Гоняю железо до седьмого пота, пока мышцы не начинают гореть. Немного помогает отвлечься.

В двенадцать – снова в крепость.

Я уже не стою у пушек. Купил книгу по истории Стамбула, сижу на скамейке, делаю вид, что читаю. А сам сканирую взглядом каждую группу, каждого человека.

Её нет.

В четыре возвращаюсь домой. Мать встречает в холле, взволнованная.

– Кая, ты не забыл? Сегодня ужин. Элиф с отцом будут в семь. Ты должен быть вовремя.

– Помню, мама.

– Оденься прилично. Тот синий костюм, что из Италии привезли. И побрейся получше.

– Мама, мне двадцать пять. Я знаю, как одеться на ужин.

Она вздыхает. Хочет что-то добавить, но не решается.

Я поднимаюсь к себе. Стою под душем, смотрю в зеркало на своё лицо. Под глазами тени – не сплю нормально уже неделю. Из-за неё. Из-за девчонки, которую видел один раз. Из-за мимолётного наваждения.

Идиот.

Одеваюсь. Синий костюм сидит идеально – итальянцы умеют. Часы – «Патек Филипп», дедовские, кожаный ремешок. Запонки с фамильным гербом.

В зеркале – идеальный наследник империи Озкан. Богатый. Красивый. Успешный.

Пустой.

В семь ровно я спускаюсь в гостиную. Ахмет-бей уже здесь – толстый, лысый, с золотыми зубами и цепким взглядом акулы. Рядом с ним девушка.

Элиф.

Я рассматриваю её, пока отец обменивается любезностями с её отцом. Худенькая, темноволосая, с правильными чертами лица. Одета скромно, но дорого – шейный платок, жемчуг, туфли без каблука. Глаза опущены. Руки сложены на коленях.

Красивая. Если любишь кукол.

– Кая, познакомься, – отец подводит меня. – Это Элиф. Элиф, это мой сын Кая.

– Здравствуйте, – говорю я сухо.

Она поднимает глаза. Карие, спокойные, ничего не выражающие. Смотрит на меня как на экспонат.

– Здравствуйте, Кая-бей, – голос тихий, воспитанный.

Я легко пожимаю ей руку по этикету. Кожа холодная, безжизненная.

Ужин тянется бесконечно. Ахмет-бей рассказывает о фабриках, о поставках, о планах расширения. Отец поддакивает, предлагает, торгуется. Элиф сидит рядом со мной, ест маленькими кусочками, молчит.

– Элиф, ты родом из Стамбула? – спрашиваю я, чтобы завязать хоть какой-то разговор.

– Да, – отвечает она, не поднимая глаз.

– Ты давно из Швейцарии?

– Месяц.

– Понравилось там?

– Да, Кая-бей.

– А чем увлекаешься?

Она поднимает глаза. В них – лёгкое удивление. Кажется, её редко спрашивают о таких вещах.

– Музыка. Играю на фортепиано.

– Классика?

– Да. Шопен, Лист.

Я киваю. Весьма содержательный и потрясающе интересный живой разговор исчерпан. Она снова опускает глаза.

После ужина отец уводит Ахмет-бея в кабинет – обсуждать дела. Мы с Элиф остаёмся в гостиной. Мать приносит чай и исчезает.

– Вы не хотите меня спросить о чём-то? – говорит Элиф вдруг.

Я смотрю на неё. Она поднимает глаза. В них – не кукольная пустота, а что-то живое. Усталое.

– А ты хочешь, чтобы спросил?

– Все спрашивают одно и то же. Образование, хобби, планы. Как будто я товар на ярмарке.

Я усмехаюсь.

– Ты тоже это чувствуешь?

– А вы нет?

– Я – да.

Мы смотрим друг на друга. В её глазах – понимание. Она тоже заложница. Тоже пешка в чужой игре.

– Ты не хочешь замуж? – спрашиваю прямо.

– Хочу, – отвечает она. – Но не так. Не по расчёту. Не за человека, которого вижу первый раз в жизни.

– А если бы полюбила?

– Тогда – да. А так... – она пожимает плечами. – Я буду хорошей женой. Буду рожать детей. Буду молчать, когда надо молчать. Но счастлива не буду. И вы не будете.

– Откуда знаешь?

– Я вижу, – она смотрит на меня внимательно. – У вас глаза... вы где-то далеко. Думаете о другой.

Я молчу. Слишком острая девчонка.

– Не бойтесь, – говорит она тихо. – Я не расскажу. Мы в одной лодке.

Входит отец. Разговор обрывается.

Элиф прощается со мной официально. Глаза снова пустые, руки сложены. Идеальная кукла.

Когда они уходят, я иду в холл и набираю домашний Керема. Прислуга говорит, что Керем-бей на островах. Уточняю, на каком острове конкретно. На Бююкаде.

Отлично. К чёрту всё! Поеду к Керему, оторвусь.

Еду на машине к парому, бросаю её там и на остров.

Пить не хочется, но Керем не отстаёт. В итоге засыпаю в отключке в какой-то комнате.

Утро на вилле у Керема – это ад. Музыка орёт с ночи, кто-то плещется в бассейне, девки визжат. Я выползаю на террасу, хватаю кофе и таблетку от головной боли.

– О, живой! – Керем выскакивает из воды, мокрый, довольный. – А мы уже думали, ты там сдох.

– Почти.

– Давай, расслабляйся. Смотри, каких я телок пригнал. Специально для тебя отбирал – блондинки, как ты любишь.

Глава 7. Татьяна

Солнце печёт нещадно – середина дня, жара стоит такая, что плавится асфальт. Хочется в тень, в прохладу, куда угодно.

– Галатская башня, – вещает Игорь Вениаминович, пока мы стоим в очереди за билетами, – построена в 1348 году генуэзцами. Высота 67 метров. Смотровая площадка – лучший вид на Стамбул. Кто не поднимется – тот не видел города.

– Тань, пошли быстрее, – Ольга тащит меня к лифту. – Там очередища, надо успеть.

Мы поднимаемся наверх. Лифт старенький, скрипучий, но это добавляет шарма. Когда двери открываются, я выхожу на смотровую площадку и замираю.

Боже.

Город подо мной как на ладони. Босфор – серая лента, перерезающая мир надвое. Золотой Рог, мосты, минареты, Айя-София вдалеке, азиатский берег, подёрнутый дымкой. И над всем этим – бесконечное синее небо.

– Красотища, – шепчет Ольга. – Тань, фоткай быстрее.

Я достаю «Зенит». Щёлкаю кадр за кадром. Но понимаю, что ни один снимок не передаст этого чувства. Этого простора. Этой свободы.

Группа разбредается по площадке. Кто-то фотографирует, кто-то ест мороженое, кто-то просто стоит и смотрит. Игорь Вениаминович машет рукой: «Через сорок минут собираемся внизу!»

Я обхожу башню по кругу. С каждой стороны – новый вид. Европа, Азия, пролив, Старый город. И вдруг на одном из поворотов, у ограждения, где почти нет людей, я вижу ЕГО.

Кая.

Он стоит, облокотившись на парапет, и смотрит на Девичью башню – маленькую, изящную, одинокую на скалистом островке в водах Босфора. Ветер треплет его волосы, рубашка надувается парусом.

Я перестаю дышать.

Это не может быть правдой. Этого не может быть.

Он оборачивается, будто чувствует мой взгляд. И улыбается.

– Здравствуй, Татьяна.

Голос низкий, с хрипотцой. Ветер уносит слова, но я слышу каждое.

– Вы…ты... что ты здесь делаешь? – выдыхаю я.

Подхожу ближе. Ноги не слушаются, но я иду. Потому что не могу не идти.

– Люблю это место, – говорит он просто. – С детства. Знаешь, есть легенда...

– Какая?

– Про Галатскую башню и Девичью. Вон ту, – он показывает на островок в проливе. – Говорят, они влюблены друг в друга. Но Босфор между ними, и они не могут встретиться. Стоят и смотрят друг на друга сотни лет.

Я смотрю на Девичью башню. Маленькая, беззащитная, окружённая водой. И на Галатскую – высокую, мощную, возвышающуюся над городом.

– Грустная легенда, – говорю тихо.

– Да, – соглашается он. – Но есть другая. Если парень и девушка впервые поднимутся на Галату вместе, они обязательно поженятся.

Я смотрю на него. В его глазах – смешинки. И что-то ещё. То, от чего по телу бегут озорные мурашки, а в груди становится тепло и уютно.

Я не знаю, что сказать. Просто стою и смотрю на него. На его лицо, освещённое солнцем. На ветер в его волосах. На улыбку, от которой невозможно отвести глаза.

– Как ты меня нашёл? – спрашиваю я шёпотом.

– Неважно. Важно, что нашёл.

Он протягивает руку. Я вкладываю свою. Пальцы переплетаются.

– Знаешь, что ещё говорят? – он кивает на пролив. – Если влюблённые смотрят друг на друга с двух берегов Босфора, их любовь будет вечной.

– А если они стоят на одной башне?

– Тогда тем более.

Я смотрю в его глаза. Чёрные, глубокие, с огоньками. И вижу в них себя.

– Татьяна, – говорит он тихо. – Ты почему не пришла в крепость?

Я краснею. Щёки заливает жаром, и спрятаться некуда.

– Я... не могла.

– Занята была?

– Да. То есть нет. То есть...

Я замолкаю. Потому что не могу врать, когда он смотрит так.

– Я ждал тебя, – говорит он тихо. – Каждый день. С утра до вечера.

– Зачем?

– Хотел увидеть.

– Но мы… Мы виделись всего один раз.

– И этого хватило.

Он говорит это так просто, так буднично, будто сообщает погоду. А у меня внутри всё обрывается.

– Ты не понимаешь, – шепчу я. – Я не могу. Я уеду. У меня Москва, учёба, жизнь там.

– А здесь? Здесь не жизнь?

– Здесь две недели.

– Два месяца, – поправляет он. – Я узнавал. Ваша стажировка два месяца.

Я смотрю на него с удивлением.

– Ты узнавал?

– Хотел знать.

Господи. Он узнавал. Он специально выяснил, сколько мы здесь. Он ждал меня в крепости каждый день. А я...

– Почему ты не пришла? – повторяет он.

Я молчу. Потому что не знаю, как объяснить. Потому что стыдно признаться: испугалась. Себя испугалась. Чувств, которые он во мне разбудил.

– Испугалась, – выдыхаю я. – Испугалась, что это слишком сильно. Что я не справлюсь.

Он смотрит долго. Потом протягивает руку и осторожно касается моего лица – проводит пальцем по щеке, по скуле, останавливается у подбородка.

– Я тоже испугался, – говорит он. – Впервые в жизни. Но я пришёл.

Он подходит ближе. Мы стоим совсем рядом. Я чувствую его запах – свежий, с нотками цитруса. Чувствую тепло, идущее от него.

– А сейчас?

– Сейчас тоже боюсь. Но... рада, что ты здесь.

Я поднимаю голову, смотрю в его чёрные глаза. В них сейчас – целый мир. И я хочу в этом мире жить.

Где-то внизу орут чайки. Где-то гудит паром. Где-то кричат туристы. А здесь, наверху, только мы. И ветер. И этот город, который свел нас вместе.

– Кая...

– Тсс, – он прикладывает палец к моим губам. – Не говори ничего. Просто постой со мной.

Мы стоим, глядя на Босфор. На Девичью башню вдалеке. На вечную разлуку двух влюблённых башен.

Но мы – вместе. Здесь и сейчас.

И это главное.

Экскурсия заканчивается. Я спускаюсь вниз на ватных ногах. Игорь Вениаминович собирает нас у выхода, пересчитывает, машет руками. Ольга подлетает сразу.

– Ну? – шипит она. – Я видела, ты с кем-то стояла наверху. Это он? Тот красавчик?

– Он.

– Танька! Как он тебя нашёл?

– Не знаю. Не говорит.

Ольга смотрит на меня с уважением.

– А ты чего такая просветлённая? Он что, признался?

Глава 8. Кая

Я стою на Галатской башне и смотрю на Девичью.

Она там, вдалеке, маленькая, беззащитная, окружённая водой. Легенда говорит, что они влюблены друг в друга – Галатская башня и Девичья. Но Босфор между ними, и они не могут соединиться.

Странно. Раньше я не думал об этой легенде. А теперь смотрю и понимаю – вот она, правда. Любовь, которой не суждено быть из-за обстоятельств.

Надеюсь, у нас будет иначе.

Внизу, у касс, толпится группа студентов. Я видел, как они заходили. Видел её подругу. Видел сопровождающего с вечно перепачканным пиджаком. А её нет.

Но я знаю – она здесь.

Она появляется на площадке не сразу. Сначала я вижу её подругу – таращится по сторонам, щёлкает фотоаппаратом. Потом ещё несколько студентов. А потом – она.

Выходит из лифта и замирает. Смотрит на город. На Босфор. На небо. На её лице – такой восторг, такая жадность, что у меня внутри всё сжимается.

Она обходит башню по кругу. Фотографирует. Снова замирает. И, наконец, замечает меня.

Я вижу как её глаза расширяются. Как губы приоткрываются. Как она бледнеет, а потом краснеет.

Я улыбаюсь.

– Здравствуй, Татьяна.

Она подходит. Медленно, будто во сне.

– Вы… ты... что ты здесь делаешь?

– Люблю это место, – отвечаю я. – С детства. Знаешь, есть легенда...

Я рассказываю ей про две башни. Про Босфор, который не даёт им встретиться. Про другую легенду – про тех, кто поднимается на Галату вместе.

Она слушает. Смотрит то на меня, то на Девичью башню. В её глазах – слёзы? Или просто блики от Босфора?

Я беру её за руку. У неё такая нежная и теплая кожа, что от прикосновения начинает тянуть внизу живота. Хочется вжать её в себя всю, прочувствовать каждой клеточкой. Но я сдерживаю порыв. Не сейчас. Не спугнуть бы.

Спрашиваю, почему не пришла в крепость. Она смотрит на меня, и ответ я уже знаю – страх. Страх перед незнакомцем, перед неизвестностью, перед… своими чувствами.

Знаю, потому что тоже чувствую похожее. Странное и новое чувство. Я – Кая Озкан – чувствую страх перед незнакомой девчонкой. Не перед ней самой, а от мысли, что её… не будет.

Я нежно касаюсь её лица, приподнимаю подбородок.

– Сейчас тоже боишься?

Не могу удержаться, сокращаю расстояние между нами еще на несколько сантиметров. Чувствую тепло её тела, свежий цветочный запах от волос. Сердце учащает свой ритм. Моё тело не хочет поддаваться контролю.

Мы стоим и смотрим на Босфор. Рука в руке. Ветер треплет её волосы, и они касаются моего лица.

Внизу галдят туристы. Кричат чайки. Гудит паром. А здесь, наверху – тишина. Только мы.

Когда экскурсия заканчивается, она спускается вниз. Я даю ей время – не хочу, чтобы подумали что-то лишнее. Потом выхожу сам.

Она стоит у входа. Одна. Подруги рядом нет.

– Провожу? – спрашиваю.

– Проводи.

Мы идём по узким улочкам Султанахмет. Я знаю здесь каждый камень, каждую кошку, каждый фонтан. Это мои места. Те, что я открыл сам, когда был пацаном и сбегал от домашних заданий.

– Смотри, – показываю я на мечеть Султанахмет. – Голубая мечеть. Шесть минаретов – единственная в Турции. Обычно бывает четыре.

– Я знаю, – она улыбается. – Мы пойдём туда с Игорем Вениаминовичем.

– Вы увидите и услышите то, что написано в путеводителе. А я покажу то, чего там нет.

Я веду её в обход, мимо туристических троп. В переулок, где продают не ковры и сувениры, а еду для местных. Где старики сидят в тени и играют в нарды. Где пахнет не шаурмой для туристов, а настоящим мясом, жарящимся на углях.

– Ты голодна?

– Немного.

Я покупаю два симита у уличного торговца. Протягиваю ей.

– Осторожно, горячий.

Она откусывает и зажмуривается.

– Боже, как вкусно. У нас такие не делают.

– У вас – это где?

– В Москве. Я москвичка.

Я киваю. Запоминаю. Москва. Она москвичка.

Мы идём дальше. Я рассказываю о городе. О том, как султаны строили мечети, чтобы затмить друг друга. О том, что под Галатским мостом до сих пор сидят рыбаки, ловящие скумбрию, как сто лет назад. О том, что в Эминёню каждое утро привозят рыбу с Чёрного моря, и если встать в пять утра, можно увидеть, как разгружают лодки.

Она слушает. Смотрит на меня так, будто я говорю что-то невероятное.

– Что? – спрашиваю я.

– Ты так любишь этот город, – говорит она тихо. – Это видно. В каждом слове.

– Люблю, – соглашаюсь я. – Больше всего на свете.

– Больше всего?

– Пока да, – улыбаюсь я.

Она краснеет. Отводит глаза. И это так красиво, что у меня внутри всё замирает.

– А твоя семья? – спрашивает она. – Ты говорил про деда. Он жив?

– Умер. Два года назад.

– Прости...

– Ничего. Он был хороший. Научил меня всему, что я знаю. А отец... – я замолкаю.

– Что отец?

– С отцом сложно. Он хочет, чтобы я жил по его правилам.

– А ты не хочешь?

– Не хочу.

Она сжимает мою руку. Я смотрю на неё и вдруг понимаю, что говорю с ней так, как не говорил ни с кем. Даже с Керемом. Даже с матерью.

– А у тебя? – спрашиваю я. – Родители?

– Мама. Папа умер четыре года назад. Я его очень любила.

Я останавливаюсь. Смотрю на неё.

– Твои родители вырастили замечательную дочь.

Она снова краснеет. О Аллах, как мне нравится этот румянец. Он появляется каждый раз, когда я говорю что-то слишком откровенное. Она не умеет врать, не умеет скрывать чувства. Вся как на ладони.

– Скажи что-нибудь по-турецки, – прошу я.

– Что сказать?

– Что знаешь.

Она думает. Потом выдаёт:

– Мерхаба. Насылсын? («Привет! Как ты?» - прим. автора)

Я прыскаю. Смеюсь в голос, не сдерживаясь.

– Что? – она обижается. – Не так?

– Так, – улыбаюсь я. – Но акцент...

Я закатываю глаза.

– А как надо?

Я останавливаюсь, поворачиваю её к себе. Кладу руки ей на плечи.

– Слушай. Merhaba, – говорю я мягко, растягивая гласные. – Nasılsın?

Глава 9. Татьяна

Я выхожу из отеля в пять, хотя договорились на шесть.

Не могу больше сидеть в номере. Ольга смотрит на меня как на сумасшедшую – я перемерила всё, что есть в чемодане. Три кофты, две юбки, единственное приличное платье, которое мама заставила взять «на всякий случай». В итоге остаюсь в том, в чём ходила на экскурсию последний раз – лёгкие льняные брюки, простая белая рубашка, волосы распущены.

– Тань, ты прекрасна, – закатывает глаза Ольга. – Иди уже, а то я сейчас тебя прибью.

Я иду.

Стамбул в шесть вечера – это отдельная вселенная. Жара спадает, появляется лёгкий ветерок с Босфора, город выдыхает и начинает жить настоящей жизнью. Мужчины выносят столики на улицу, женщины открывают окна, дети гоняют мяч во дворах.

Я спускаюсь к Эминёню. Здесь всегда людно – пристань, паромы, рыбаки на Галатском мосту, запах рыбы и жареных каштанов. Крики чаек смешиваются с гудками паромов, и от всего этого у меня внутри поёт.

Я ищу его глазами. Высматриваю среди толпы. Сердце колотится где-то в горле.

Он стоит у самого края причала, чуть в стороне от толпы. Смотрит на Босфор. В белой рубашке с закатанными рукавами, тёмные брюки, ветер треплет волосы. В руках – букет. Маленький, скромный, полевые цветы – ромашки, васильки, что-то ещё. Не помпезные розы или лилии, не те цветы, которые дарят, когда хотят пустить пыль в глаза. А простые, живые, как будто он собрал их где-то за городом.

Я замираю.

Потом он оборачивается, видит меня, улыбается. Широко, открыто, по-мальчишески. Раскрывает руки.

И я иду. Потом ускоряю шаг. Потом бегу.

Я бегу к нему сквозь толпу, сквозь чаек, сквозь запахи и звуки. Влетаю в его объятия, и он сжимает меня так крепко, что перехватывает дыхание. Я чувствую, как бьётся его сердце – часто, сильно, в такт моему.

– Ты пришла, – шепчет он в мои волосы.

– Ты же ждал.

– Ждал. И буду ждать всегда.

Мы стоим так, обнявшись, посреди раскалённого Стамбула. Вокруг шумят машины, кричат зазывалы, пахнет выпечкой и жареной рыбой. А для нас ничего не существует. Только мы. Только этот момент.

– Это тебе, – он протягивает цветы, чуть смущаясь. – Не знал, что дарят русским девушкам. У нас дарят розы, много роз. А мне показалось... тебе понравится что-то… живое. Как ты сама.

Я смотрю на букет. Простые, полевые, пахнущие летом и свободой.

– Спасибо, – говорю тихо. – Они чудесные.

– Правда?

– Правда.

Я прижимаю цветы к лицу, вдыхаю запах. Пахнет домом. И почему-то на глазах выступают слёзы.

– Таня? – он тревожно заглядывает в лицо. – Что-то не так?

– Всё так, – улыбаюсь я сквозь слёзы. – Просто... ты первый мужчина, который дарит мне полевые цветы. Обычно дарят розы. Красивые, но… мёртвые.

Мы садимся на паром. Он выбирает место на носу, под открытым небом. Паром отчаливает, и город начинает медленно уплывать назад.

– Смотри, – Кая обнимает меня за плечи, показывает рукой. – Слева – Султанахмет, Голубая мечеть. Справа – Галатская башня, откуда мы вчера смотрели. А впереди – Принцевы острова. Не видны отсюда, но если приглядеться...

Я смотрю. Город плывёт мимо, открываясь с новой стороны. С воды он совсем другой – не суетливый, не шумный, а величественный и спокойный. Минареты тянутся в небо, мосты перекинуты через пролив, чайки кричат над головой.

– Красиво, – шепчу я.

– Это мой любимый маршрут, – говорит Кая. – Когда я вернулся из Америки, первые две недели каждый день катался на пароме. Туда-обратно. Смотрел и не мог насмотреться.

– Скучал?

– Очень. Знаешь, там всё другое. Люди, воздух, еда. Я не думал, что буду так тосковать по Стамбулу. А оказалось – это часть меня.

Я молчу. Смотрю на воду.

– А ты? – спрашивает он. – Скучаешь по дому?

– Скучаю, – признаюсь я. – По маме, по подругам, по своей комнате. Но здесь... здесь я чувствую, что живу. По-настоящему. Впервые, наверное.

Он сжимает мою руку.

Паром идёт дальше. Мы проходим под мостом, и я задираю голову, разглядывая его мощные конструкции. Рыбаки стоят наверху с удочками, машут проходящим паромам. Кто-то машет в ответ.

– Смотри, – Кая показывает на стаю чаек. Они кружат над паромом, выхватывая куски хлеба, которые бросают пассажиры. Одна садится на перила совсем рядом, косит на нас чёрным глазом.

– Смешные, – улыбаюсь я.

– Нахальные, – уточняет Кая. – Они тут главные. Весь город их.

Мы смеёмся. Чайка возмущённо кричит и улетает.

– Расскажи о себе, – просит Кая. – Всё. Я хочу знать.

– Что именно?

– О чём мечтаешь, например.

Я смотрю на него. В его глазах – не праздное любопытство, а настоящий интерес. Ему, правда, важно.

– Мечтаю... – я смотрю на воду. – Мечтаю, чтобы моя жизнь имела смысл. Чтобы я сделала что-то важное. Чтобы... чтобы любить и быть любимой. По-настоящему.

Он молчит долго. Потом говорит:

– У тебя будет всё это. Я почему-то уверен.

– Откуда такая уверенность?

– Ты особенная, Татьяна.

Я краснею. Отворачиваюсь к воде, чтобы скрыть румянец.

– А ты? – спрашиваю. – Расскажи о себе.

– Что рассказывать? – он пожимает плечами. – Сын богатых родителей. Учился в Америке, потому что так надо. Вернулся, потому что не мог без этого города. Люблю море, ненавижу ложь. Боюсь... – теперь он замолкает.

– Чего?

– Боюсь стать отцом. Стать таким же холодным и расчётливым, как мой. Боюсь, что моя жизнь будет расписана по минутам, и в ней не останется места для... для такого.

– Для какого?

– Для этого, – он обводит рукой нас, паром, небо. – Для свободы. Для чувств. Для тебя.

У меня перехватывает дыхание.

– Кая...

– Я знаю, мы едва знакомы, – перебивает он. – Знаю, что ты скоро уедешь. Знаю, что у меня семья, обязательства, отец. Но я не могу притворяться, что ничего не чувствую.

Я молчу. Смотрю на него.

– Что ты чувствуешь? – спрашиваю тихо.

Глава 10. Кая

Мы знакомы всего три недели. Но мне кажется, что я знаю её всю жизнь. И мне этого всё равно мало.

Я встречаю её у отеля ровно в семь.

Она выходит – и у меня перехватывает дыхание. На ней лёгкое светлое платье, простое, без вычурностей, но сидит так, что глаз не оторвать. Волосы распущены, падают на плечи мягкими волнами. В руках – маленькая сумочка.

– Ты... – начинаю я и замолкаю.

– Что? – она краснеет. – Плохо?

– Хорошо. Слишком хорошо. Я, наверное, ослепну.

Она смеётся, но я вижу – ей приятно.

– Куда мы идём?

– Сюрприз.

Я беру её за руку, и мы идём через Султанахмет. Вечерний Стамбул пахнет иначе – жасмином, жареным мясом, морем. Люди высыпали на улицы, дети гоняют мяч, старики сидят у дверей.

Татьяна смотрит по сторонам жадно, впитывая каждую мелочь. Я ловлю себя на том, что смотрю не на город, а на неё. На то, как улыбается, заметив кошку. Как задирает голову, разглядывая минареты. Как прикусывает губу, когда задумывается.

Мы подходим к неприметному зданию в районе Каракёй. Старый лифт, кованая решётка, консьерж в ливрее.

– Что это? – шепчет она.

– Ресторан. Один из лучших в Стамбуле.

Мы поднимаемся на крышу.

Ресторан на крыше – это отдельный мир. Белые скатерти, свечи в стеклянных колпаках, живая музыка где-то в углу. А главное – вид. Весь Босфор как на ладони. Мосты, горящие огнями, паромы, скользящие по тёмной воде, азиатский берег с россыпью огней.

– Кай... – выдыхает она. – Это невероятно.

Я веду её к столику у самого края. Лучшее место, заказанное заранее.

– Ты специально? – спрашивает она, садясь. – Это всё специально?

– Для тебя – да.

Официант приносит меню. Я вижу, как она пробегает глазами по строкам, как расширяются её глаза.

– Кая, здесь такие цены...

– Не смотри на цены. Просто выбери то, что хочешь.

– Я не знаю, что тут... я никогда такого не ела. И потом… я не сильна в названиях ваших блюд, несмотря на то, что они написаны на двух языках.

Она снова мило краснеет, а у меня сводит в паху от её застенчивости.

Я улыбаюсь. Подзываю официанта, делаю заказ сам. Местные деликатесы, рыба с гриля, мезе, себе ракы (турецкая анисовая водка – прим. автора), вино – для неё.

Когда приносят еду, она смотрит на тарелки как ребёнок на ёлку.

– Это что?

– Это долма. Это мезе из баклажанов. Это рыба-лопата, сегодня утром поймали.

Она пробует осторожно, потом с аппетитом. Закрывает глаза от удовольствия.

– Боже, как вкусно.

– В Стамбуле всё вкусно.

Мы едим, я пью ракы, она делает глоток вина. Говорим обо всём и ни о чём. О том, как пахнет море в разных концах города. О том, как смешно она говорит по-турецки. Хвалю её старание. Она снова смеётся над моими усилиями правильно произнести её имя.

В какой-то момент я замечаю взгляд. Мужчина за соседним столиком слишком долго смотрит в нашу сторону. На Татьяну. Я внутренне напрягаюсь, сжимаю челюсть.

– Что? – она чувствует перемену.

– Ничего. Просто...

Я делаю глубокий вдох. Расслабляюсь. Здесь не Америка, но и не деревня. В Стамбуле полно иностранцев. Никто не тронет.

Но защищать её хочется. Уже сейчас. От всего мира.

– Расскажи ещё о Москве, – прошу я, чтобы отвлечься.

Она рассказывает. О снежных зимах, о метро, которое как дворец, о старых арбатских переулках. Я слушаю и представляю. Хочу однажды увидеть это всё. С ней.

После ужина мы идём пешком к её отелю. Ночь тёплая, звёздная. Город гудит где-то вдалеке, но здесь, в старых кварталах, тихо.

У дверей отеля мы останавливаемся. Стоим, держась за руки. Не хотим расходиться.

– Спасибо, – говорит она тихо. – За этот вечер. За всё.

– Тебе спасибо. За то, что согласилась.

Пауза. Она смотрит на меня. Я на неё.

Хочу поцеловать. Очень. Но боюсь спугнуть. Она такая... нежная. Хрупкая. Чужая в этом городе.

Она, кажется, чувствует моё колебание. Приподнимается на цыпочки. Сама.

Её губы касаются моих. Легко, осторожно, вопросительно.

Я отвечаю.

Этот поцелуй как взрыв. Как первый глоток воздуха после вечности под водой. Я обнимаю её, прижимаю к себе, углубляю поцелуй. Она отвечает – робко, но искренне.

Мы отрываемся друг от друга. Смотрим. Дышим.

– Вау, – выдыхает она.

– Вау, – соглашаюсь я.

Она смеётся. Я тоже.

– Спокойной ночи, Танюша.

– Спокойной ночи, Кай.

Я жду, пока она зайдёт внутрь. Стою ещё минуту, глядя на закрытую дверь. Потом иду к машине, снова ловя себя на идиотской улыбке.

Дома меня ждёт отец.

Он сидит в гостиной, даже не переодевшись после делового ужина. Мать рядом, вяжет, опустив глаза. Плохой знак.

– Ты поздно, – говорит отец.

– Гулял.

– С русской девушкой.

Я останавливаюсь. Смотрю на него.

– Откуда ты знаешь?

– Я всё знаю, Кая. Это мой город. Здесь ничего не происходит без моего ведома.

Я молчу. Спорить бесполезно.

– Садись.

Я сажусь. Мать поднимает глаза, смотрит тревожно.

– Ты вернулся из Америки три недели назад, – говорит отец. – Отдохнул? Погулял? Хватит. Пора работать.

– Я готов работать.

– Хорошо. С понедельника ты заступаешь на должность. Будешь моим заместителем по развитию. Отели «Demir Group» – наше всё. Твой дед строил эту сеть пятьдесят лет, я продолжил. Теперь твоя очередь.

Я киваю. Знал, что это будет.

– В понедельник, – повторяет отец. – В семь утра в офисе. Без опозданий.

– Хорошо.

– И с девушкой этой завязывай, – добавляет он буднично.

У меня внутри всё закипает.

– Отец...

– Что – отец? – он поднимает бровь. – Ты серьёзно? Русская туристка, которая через месяц уедет? Думаешь, я не понимаю, что у тебя в голове?

– Ты ничего не понимаешь.

– Я понимаю, что у тебя есть невеста. Что через пару месяцев мы объявим о помолвке с Элиф. Что у тебя есть имя, семья, репутация. А эта... – он машет рукой. – Развлечение. Не больше.

Глава 11. Татьяна

Каждый день Кая показывает мне свой Стамбул – настоящий, не туристический, тот, что прячется во дворах и на задворках. Мы ели рыбу в дешёвых рыбных ресторанчиках, пили чай в кофейнях, где не говорят по-английски, лазали по развалинам старых крепостей. Я выучила много турецких слов, и он до сих пор смеётся над моим произношением.

Мы знакомы меньше месяца, но такое чувство, что я знаю его всю жизнь. И расставаться каждый вечер – настоящая мука. Но ожидание следующего дня и встречи с ним согревает меня ночью.

Сегодня мы в Ортакёе. Здесь знаменитая мечеть у самого моста, маленькие улочки, лотки с жареной картошкой и мидии, фаршированные рисом. Кая говорит, что это место тусовки молодёжи – по выходным здесь яблоку негде упасть.

Мы идём вдоль набережной, держась за руки. Солнце печёт, но ветер с Босфора спасает. Я жую мидию, запивая лимонным соком, и чувствую себя абсолютно счастливой.

– Таня, смотри, – Кая показывает на мост. Босфорский мост, огромный, висячий, соединяющий два континента. – Если пройти по нему пешком, можно перейти из Европы в Азию.

– Пешком? По мосту?

– Да. Хочешь? – он становится передо мной, светит своей озорной мальчишеской улыбкой и берет меня за обе руки.

– Хочу. Но потом. Сейчас здесь так хорошо...

Я не договариваю. Потому что вижу, как меняется его лицо.

Он смотрит куда-то мне за спину. Взгляд становится жёстким, челюсть сжимается.

– Кай? Что?

Он не успевает ответить.

– О-па! Кай! Кая Озкан, собственной персоной!

Громкий голос, и через секунду нас окружают. Четверо парней, все примерно его возраста, одетые дорого и небрежно. И три девушки – холёные, с идеальным макияжем, в коротких платьях, на каблуках, хотя по набережной на каблуках ходить – издевательство.

– Керем, – выдавливает Кая.

Дорогие часы, загар, самоуверенная улыбка.

– А мы тут гуляем, – Керем хлопает Каю по плечу. – Девчонок выгуливаем. А ты чего прячешься? Мы тебя потеряли.

– Занят был.

Керем переводит взгляд на меня. Смотрит откровенно, оценивающе, с головы до ног. Я чувствую себя голой.

– А это кто? – тянет он. – Твоя новая... подруга?

– Это Татьяна, – голос Каи звучит ровно, но я чувствую в нём сталь. – Моя девушка.

– Девушка? – Керем удивлённо поднимает бровь. – Та самая русская? Студентка?

– Да.

Парни переглядываются. Один из них, темноволосый, с наглыми глазами, присвистывает.

– Ничего себе. Кай, ну ты даёшь. А как же...

– Заткнись, Бурак, – обрывает Кая.

Они говорят на родном языке, я не понимаю половину. Но суть уловить могу. Не нужно слов, чтобы понять, что обсуждают меня.

Девушки тоже смотрят на меня. Но их взгляды совсем другие. В них не любопытство. В них злость. Холодная, затаённая злость.

Одна из них, высокая блондинка с идеальным загаром, шагает вперёд. Подходит к Кае, кладёт руки ему на грудь, тянется к губам.

– Кай, привет, – мурлыкает она. – Ты пропал. Мы скучали.

Он перехватывает её руки, отводит. Жёстко.

– Айлин, не надо.

– Что не надо? – она обиженно надувает губы. – Раньше надо было, а теперь не надо?

– Раньше – не значит всегда.

Она смотрит на меня. Прожигает взглядом. Я чувствую, как горят щёки.

– Это из-за неё? – голос Айлин становится тонким, злым. – Из-за этой? Русская, да? Дешёвая экзотика?

– Айлин, – голос Каи звучит тихо. Очень тихо. И в этой тишине – угроза. – Ещё одно слово, и ты пожалеешь.

Она замолкает. Отступает.

Керем смотрит на меня с новым интересом. Теперь уже без насмешки, а с уважением.

– Удивляешь, Кай. Обычно ты таких не выбирал.

– Я вообще никого не выбирал. Пока не встретил её.

Я чувствую, как краска заливает моё лицо корней волос. Я правильно его поняла?

Керем усмехается. Поворачивается к своим.

– Ладно, народ, мы идём дальше. Кая, ты звони, если что. И... – он смотрит на меня и переходит на английский. – Приятно познакомиться, Таня. Береги его. Он у нас редкий экземпляр.

– Пошли уже, – бурчит Бурак.

Компания удаляется. Я смотрю им вслед. Девушки оглядываются, стреляют взглядами. Айлин что-то говорит подруге, та смеётся.

Я чувствую себя грязной. Маленькой. Чужой.

– Танюша, – Кая поворачивает меня к себе. – Смотри на меня.

Я поднимаю глаза.

– Прости, – говорит он. – Я не думал, что мы их встретим.

– Кто она? Айлин?

– Бывшая. Давно. Очень давно. Она просто... не может смириться, что я не бегаю за ней.

– А другие девушки?

– Другие? – он пожимает плечами. – Были. В Америке. В Стамбуле. Ничего серьёзного.

– А я?

– Ты – серьёзное.

Он говорит это так просто, так уверенно, что я верю. Хочу верить.

– Кая, они смотрели на меня как на... как на вещь. Как на игрушку, которую ты купил.

– Мне плевать, что они думают.

– А мне нет.

Он замолкает. Отводит глаза.

– Кай?

– Давай не сейчас, – говорит он. – Давай просто... побудем сегодня. Хорошо?

Я киваю. Хотя внутри всё дрожит.

Мы идём дальше. Но настроение уже не то. Я смотрю по сторонам, но не вижу красоты. Вижу только взгляды. Только эту девушку, которая лапала его при мне. Только её злые глаза.

– Таня, – Кая останавливается. Берёт моё лицо в ладони. – Послушай. Я не знаю, что будет завтра. Не знаю, что скажет отец, что сделают друзья. Но я знаю одно: я хочу быть с тобой. Каждую минуту. Каждый день.

– Даже если все против?

– Даже если весь мир.

Я смотрю в его глаза. Чёрные, глубокие, честные.

И верю.

– Ладно, – выдыхаю. – Ладно.

Он улыбается. Целует меня в лоб. Берёт за руку.

– Пойдём. Я покажу тебе место, где варят лучший кофе в Стамбуле.

Мы идём дальше. Я стараюсь не думать о тех девушках. О той, что липла к нему. О других, что будут смотреть.

Я здесь. С ним. Это главное.

Вечером в отеле я сижу на подоконнике и смотрю на город. Ольга вертится перед зеркалом.

Глава 12. Кая

Я заезжаю за ней в семь утра.

Солнце только встаёт над Босфором, город ещё сонный, ленивый. У отеля пусто – ни туристов, ни студентов, только дворник метёт тротуар и пара кошек греются на крыльце.

Она выходит через минуту. В лёгком сарафане, с огромной соломенной сумкой, в которой угадывается полотенце. Волосы собраны в хвост, на носу – тёмные очки, скрывающие пол-лица.

– Ты чего такая таинственная? – улыбаюсь я.

– Недосып, – она снимает очки, и я вижу – глаза сияют. – Я всю ночь не спала.

– Почему?

– Ждала сегодняшнего дня.

Я целую её в лоб. Открываю дверь машины.

– Поехали.

Мы едем через утренний Стамбул. Город просыпается – открываются лавки, выползают на тротуары первые торговцы, паромы гудят на Босфоре. Татьяна смотрит в окно жадно, как всегда.

– Куда мы? – спрашивает она.

– На пристань Кабаташ. А там – на паром.

– На пароме – куда?

– Сюрприз.

Она смеётся.

– У тебя всё время сюрпризы. Я уже устала удивляться.

– Сегодня удивишься особенно.

Мы оставляем машину на парковке у пристани. Паром уже ждёт – огромный, белый, битком набитый людьми. Выходные, все едут за город.

Я беру её за руку, мы поднимаемся на верхнюю палубу. Там ветрено, но свободно. Татьяна встаёт у борта, смотрит, как отчаливает паром.

Паром идёт по Босфору к Мраморному морю. Город остаётся позади, минареты тают в дымке, дома становятся меньше, зелени – больше. Татьяна молчит, просто смотрит. Я смотрю на неё.

– Ты не устала? – спрашиваю.

– От чего?

– От меня. От всего.

Она поворачивается.

– Кай, я с тобой каждый день – как в раю. Как я могу устать?

Я улыбаюсь. Обнимаю её со спины, кладу подбородок на макушку. Так и стоим, глядя, как уплывает Стамбул.

– Расскажи про острова, – просит она.

– Принцевы острова. Их девять. Самые известные – Бююкада, Хейбелиада, Кыналыада. В византийские времена сюда ссылали провинившихся принцесс. Отсюда и название.

– Принцесс?

– Да. Сажали в монастыри, и они жили здесь до смерти. Красивая тюрьма.

– Грустно.

– Теперь не грустно. Теперь здесь дачники, богатые стамбульцы, туристы. И мы.

– А куда мы плывём?

– На Бююкада. Самый большой.

Через час паром причаливает к острову. Мы сходим на пристань, и Татьяна замирает.

– Боже, – выдыхает она.

Здесь всё иначе. Нет машин – совсем. Только старинные особняки в тени сосен, только экипажи, запряжённые лошадьми, только велосипеды и люди, гуляющие пешком. Воздух пахнет хвоей и морем, тишина стоит такая, что уши закладывает.

– Как в другом мире, – шепчет она.

– Так и есть. Это другой мир.

Я беру её за руку, веду к стоянке экипажей. Выбираю самый красивый – открытый, с кожаными сиденьями, с лошадью, у которой в гриву вплетены ленты.

– Садись.

– Кая, это, наверное, дорого...

– Таня, – я смотрю на неё. – Просто садись.

Она садится. Я рядом. Кучер, старик в феске, чмокает, и лошадь трогается.

Мы едем по узким улочкам. Особняки – деревянные, резные, с башенками и балкончиками – прячутся в зелени. Розы, глицинии, бугенвиллеи, виноград обвивают заборы. Где-то лает собака, где-то играет музыка, но тихо, будто издалека.

– Кто здесь живёт? – спрашивает Татьяна.

– Богатые люди. Те, кто хочет тишины. Актеры, писатели, художники.

– Художники?

– Да. Если захочешь, приедем ещё, я покажу дом, где жил один знаменитый турецкий поэт.

– Хочу.

Она прижимается ко мне. Я обнимаю её за плечи.

Мы выезжаем к морю. Дорога идёт вдоль берега – скалы, сосны, бирюзовая вода внизу. Татьяна ахает, достаёт фотоаппарат, начинает щёлкать.

– Погоди, – останавливаю я кучера. – Здесь останови.

Мы выходим. Спускаемся к воде по тропинке. Маленький дикий пляж – галька, ни души, только чайки.

– Искупаемся? – спрашиваю я.

– С ума сошёл? Я без купальника.

– Я тоже. И что?

Она смотрит на меня. Потом на море. Потом снова на меня.

– Ты серьёзно?

– Вполне.

Я снимаю рубашку. Остаюсь в плавках (утром надел под джинсы – знал, что так будет). Она краснеет. Потом решительно стягивает сарафан.

Под ним – купальник. Скромный, закрытый, но на ней сидит так, что у меня перехватывает дыхание.

– Ты... – начинаю я.

– Молчи, – она подходит, берёт за руку. – В воду.

Мы вбегаем в море. Вода прохладная, бодрящая, но после жары – блаженство. Татьяна визжит, когда волна накрывает её с головой. Выныривает, смеётся, отплёвывается.

– Холодно!

– Сейчас пройдёт.

Я подплываю к ней, обнимаю. Она прижимается, дрожит.

– Обманываешь, – стучат зубы. – Холодно.

– Сейчас согрею.

Мы стоим в воде, обнявшись. Она постепенно перестаёт дрожать. Поднимает голову, смотрит.

– Кай...

– М?

– Спасибо.

– За что?

– За то, что показываешь мне всё это. За то, что ты есть.

Я целую её. В воде, под солнцем, под крики чаек. Она отвечает, и я чувствую, как тает последняя дистанция между нами.

Потом мы выходим на берег, валяемся на гальке, сушимся на солнце. Я рассказываю про остров, про легенды, про то, как в детстве приезжал сюда с дедом. Она слушает, положив голову мне на грудь.

– Ты возишь сюда всех своих девушек? – спрашивает вдруг.

– Нет. Никого и никогда.

– Совсем?

– Совсем.

Она приподнимается, смотрит.

– Почему?

– Не знаю. Думал... это место для особенных. Не для всех.

– А я – особенная?

Я смотрю в её глаза. Серо-голубые, как Босфор.

– Ты – первая.

Она улыбается. Ложится обратно.

Мы молчим. Долго. Хорошо.

Потом одеваемся, поднимаемся к экипажу. Едем дальше.

К вечеру мы оказываемся в маленькой таверне на берегу. Столики прямо под открытым небом, над головой – виноград, внизу – море. Хозяин, толстый грек в фартуке, узнаёт меня.

Глава 13. Татьяна

Я просыпаюсь в шесть утра.

За окном ещё серо, город только просыпается, где-то лают собаки, кричат первые чайки. Ольга спит, раскинувшись на кровати, и тихо посапывает.

Я лежу и смотрю в потолок.

Сегодня последний день.

Последний день, когда он свободен. Завтра – работа, офис, отец, новая жизнь, в которой мне, возможно, не будет места. Он не говорил этого вслух, но я чувствую. Это висит в воздухе, как напряжение перед грозой.

Мы не виделись всего несколько часов, а я уже скучаю.

В семь я встаю, иду в душ, долго стою под горячей водой. Потом выбираю одежду – сегодня хочется быть красивой. Для него. Лёгкое платье в цветочек, босоножки, волосы распустить.

Ольга просыпается, когда я уже крашу ресницы.

– Танька, ты чего в такую рань? – мычит она в подушку.

– Встреча.

– А, ну да. С твоим принцем, – она приподнимается. – Слушай, а чего он всё по свиданиям тебя водит, а в отель не зовёт? Нормальные парни уже на второе свидание...

– Оль!

– Что Оль? Я правду говорю. Странный он какой-то.

– Он не странный. Он... другой.

– Другой, – фыркает Ольга. – Ладно, иди уже. Только не влюбляйся слишком сильно.

Поздно. Уже влюбилась.

Я выхожу из отеля в половине восьмого. Он ждёт у входа, как всегда. При виде меня лицо светлеет, но в глазах – тень.

– Доброе утро, – целует он меня в щёку.

– Доброе. Ты не спал?

– Почему ты спрашиваешь?

– Глаза красные.

– Спал. Нормально, – врёт он. Я чувствую.

– Куда пойдём?

– Хочешь, покажу Галату? Настоящую, не ту, что видят туристы?

– Хочу.

Мы идём через Галатский мост. Внизу рыбаки ловят скумбрию, чайки носятся над головой, солнце поднимается над городом, золотя минареты. Красиво. Невыносимо красиво.

На той стороне начинаются узкие улочки Галаты. Старые дома, лестницы, кошки, граффити на стенах. Кая ведёт меня куда-то вглубь, в лабиринт переулков, где нет туристов.

– Смотри, – показывает он на старый лифт. – Исторический тоннель. Соединяет Галату и Каракёй. Ему сто лет.

– А внутри?

– Внутри как в музее. Дерево, латунь, старые кабинки. Хочешь прокатиться?

– Хочу.

Мы спускаемся вниз. Тоннель и правда старый – деревянные эскалаторы, латунные перила, плитка на стенах. Я чувствую себя в начале века.

– Здесь снимали кино? – спрашиваю.

– Много раз. Турецкие режиссёры любят это место.

Он обнимает меня за талию, пока мы едем вниз. В вагоне почти никого, только старушка с сумками и молодой парень в наушниках.

– Кая, – говорю тихо.

– М?

– Ты волнуешься о завтрашнем дне?

Он молчит. Потом кивает.

– Волнуюсь.

– Что именно?

– Что не смогу видеть тебя каждый день. Что работа засосёт. Что отец... – он замолкает.

– Что отец?

– Что он будет давить.

– Я никуда не денусь. Я буду ждать. Пока я здесь…

Тоннель заканчивается, мы выходим на улицу. Солнце уже высоко, жарко. Кая берёт меня за руку, и мы идём дальше.

Галата – это бесконечные лестницы вверх и вниз. Мы поднимаемся к башне, потом спускаемся к морю, потом снова куда-то. Я уже потеряла ориентацию, но мне всё равно. Я с ним.

– Зайдём? – он показывает на маленькую лавку. Старая дверь, вывеска на турецком, в витрине – серебро.

Мы заходим. Внутри темно, прохладно, пахнет металлом и чем-то сладким. Старик за прилавком поднимает голову.

– Кая-бей, – улыбается он. – Давно не видел.

– Я к тебе за подарком.

– Для девушки? – старик смотрит на меня, щурится. – Красивая.

Я краснею.

Кая подводит меня к витрине. Под стеклом – браслеты, кольца, серьги. Всё ручной работы, тонкое, изящное.

– Выбирай, – говорит он.

– Кая, не надо...

– Надо. Хочу, чтобы у тебя была память об этом дне.

Я смотрю на украшения. Моё внимание привлекает тонкий серебряный браслет – простой, без вычурностей, но с маленькой подвеской. Волна. Или стилизованный Босфор.

– Вот этот.

Кая кивает старику. Торгуется минут пять – для вида, потому что они явно старые знакомые. Потом протягивает мне браслет, застёгивает на запястье.

– Идёт тебе.

– Спасибо.

– Будешь смотреть на него и вспоминать.

– Я и так буду помнить. Каждый день.

Он улыбается. Целует меня в лоб.

Мы выходим из лавки. Я кручу браслет на руке, ловлю солнечные зайчики. Красивый.

– Куда теперь?

– Хочешь, покажу одно место? Оттуда видно весь город.

Мы поднимаемся на крышу старого дома. Обычный жилой дом, но Кая, видимо, знает тут всё – проводит меня через чей-то двор, по лестнице, через чердак.

И мы выходим на крышу.

Отсюда, и правда, видно всё. Галатская башня слева, Босфор справа, минареты, мосты, дома, дома, дома. И небо – бесконечное, синее.

– Как ты находишь такие места? – шепчу я.

– Я вырос здесь. Каждый камень знаю.

Мы садимся на край крыши, свесив ноги. Высоко. Дух захватывает.

– Таня, – говорит он.

– М?

– Я не знаю, что будет завтра. Не знаю, что будет через месяц. Но я хочу, чтобы ты знала: эти дни с тобой – лучшие в моей жизни.

Я смотрю на него. Ветер треплет его волосы, солнце золотит кожу. Он красивый. Невероятно красивый. И мой. Пока – мой.

– Для меня тоже, – говорю я.

– Я не хочу тебя терять.

– Не потеряешь.

Он обнимает меня. Крепко, до хруста. Я чувствую его сердце – часто-часто.

– Мне пора, – говорит он, наконец. – Вечером надо быть дома. Отец хочет обсудить завтрашний день.

– Конечно.

Мы спускаемся с крыши. Он провожает меня до отеля. У дверей – долгий поцелуй.

– Завтра? – спрашивает он.

– Завтра. Я буду ждать тебя весь день.

– Я приду вечером, после работы.

Он уходит. Я смотрю вслед, пока он не скрывается за углом.

Поднимаюсь в номер. Ольги нет. Я одна.

Сажусь на подоконник, смотрю на браслет. Кручу его, ловлю блики.

Глава 14. Кая

Я не планировал этого.

Всю неделю я думал о ней. Всю неделю боролся с желанием, которое росло во мне с каждой минутой, с каждым взглядом, с каждым прикосновением. У меня были женщины. Я знаю это чувство – когда тело требует своё.

Но с ней всё иначе.

С ней я боюсь спугнуть. Боюсь навредить. Боюсь, что она исчезнет, если я сделаю что-то не так.

И всё же сегодня, когда мы сидим на пристани и смотрим на закат, я принимаю решение.

– Танюша, – говорю я. – Ты говорила, что хотела бы еще раз побывать на Бююкаде?

– Да, это удивительное место. Хочется туда возвращаться снова и снова.

– Там есть место, откуда звёзды видно лучше, чем где-либо в Стамбуле. В летнем доме моей семьи. Там никого сейчас.

– Ты не говорил прошлый раз, что у вас там есть дом.

Она молчит секунду. Потом кивает.

– Хочу туда, да, – говорит она уверенно.

– Тебя не будут искать ночью?

– Ольга прикроет, если что.

Мы садимся на последний паром. Вечерний, почти пустой. Сидим на палубе, прижавшись друг к другу. Вода тёмная, огни города уплывают назад. Она молчит, но я чувствую её напряжение. И своё.

– Ты не боишься? – спрашиваю тихо.

– Чего?

– Ночью… со мной…

– Тебя? Нет.

– А чего?

– Себя, – она поднимает на меня глаза. – Своих чувств. Они такие сильные... иногда мне страшно, что я не справлюсь.

Я обнимаю её крепче.

– Мы справимся. Вместе.

На Бююкаде темно. Улицы пусты, только фонари горят тусклым оранжевым светом да где-то лают собаки. Мы идём пешком – машины здесь запрещены. Дом семьи Озкан стоит на отшибе, среди сосен, с видом на море.

Я открываю дверь. Внутри пахнет пылью, деревом и морем. Летний дом большой, но уютный. Здесь не бывают чужие, сюда приезжают только свои.

– Красиво, – шепчет она.

– Пойдём.

Я веду её наверх, на террасу. Отсюда видно море и небо. Звёзд и правда много – городская засветка сюда не добивает.

– Смотри, – показываю я. – Это Большая Медведица. А это Полярная звезда.

Она задирает голову, кружится, пытаясь охватить всё сразу. Потом замирает.

– Кай, это невероятно. Спасибо, что привёз.

– Спасибо, что согласилась.

Мы стоим, обнявшись. Ветер с моря тёплый, пахнет солью и водорослями. Она поворачивается ко мне, и я вижу в её глазах то же, что чувствую сам.

– Поцелуй меня, – говорит она просто.

Я целую.

Этот поцелуй другой. Не нежный, не осторожный. Горячий, требовательный, отчаянный. В нём всё, что мы не говорили. Всё, что копилось этот месяц.

Её руки зарываются в мои волосы. Мои скользят по её спине, прижимают ближе. Она отвечает так же жадно, и я чувствую, как теряю контроль.

– Таня... – выдыхаю я, отрываясь. – Танюша, если мы продолжим, я не смогу остановиться.

– А я не хочу, чтобы ты останавливался.

– Ты понимаешь, что говоришь?

– Понимаю.

Я смотрю в её глаза. В них нет страха. Нет сомнений. Только желание. И доверие. Такое полное, такое безграничное, что у меня перехватывает дыхание.

Я беру её за руку. Веду в спальню.

Комната большая, с огромной кроватью под балдахином. Я зажигаю свечи – здесь нет электричества, только свечи и керосиновые лампы. Свет мягкий, танцующий, делает её ещё красивее.

– Не бойся, – шепчу я. – Если захочешь остановиться – скажи.

– Я не хочу останавливаться, – дерзко шепчет она.

Я целую её снова. Медленно раздеваю. Касаюсь губами шеи, ключиц, плеч. Она дрожит, но не от холода. Я чувствую, как её кожа горит под моими пальцами.

С каждым движением я теряю голову всё больше. Она такая нежная, такая желанная, такая... моя.

Я уже почти не соображаю, когда, наконец, мы оказываемся обнажёнными.

Свет свечи падает на её тело, и я не могу отвести взгляд. Она лежит передо мной, как ожившее полотно старых мастеров – все эти линии, изгибы, тени. Грудь вздымается часто-часто, соски затвердели от воздуха или от моего взгляда. Талия такая тонкая, что, кажется, можно обхватить пальцами. Бёдра – мягкие, тёплые, манящие.

– Ты прекрасна, – выдыхаю я хрипло.

Она краснеет. Пытается прикрыться руками, но я перехватываю их.

– Не надо. Не прячься. Дай мне смотреть на тебя.

– Кая... – шепчет она. – Я никогда... никто не видел меня такой.

– Теперь буду только я. Всегда.

Я наклоняюсь и целую её впадинку между ключиц. Она вздрагивает. Опускаюсь ниже – провожу языком по груди, обвожу сосок, чувствуя, как он снова твердеет под моими губами. Она выдыхает, выгибается, пальцы впиваются мне в плечи.

– Тебе нравится? – шепчу я.

– Да... боже, да...

Я целую её живот. Каждый сантиметр. Медленно, смакуя. Она дрожит, дышит прерывисто, и каждый её вздох отдаётся во мне жаром.

– Кай, я... – она не договаривает, только стонет тихо, когда мои губы опускаются ниже.

Я чувствую её запах – чистый, женский, пьянящий. Пробую на вкус, и мир рушится. Она вскрикивает, дёргается, пытается отстраниться, но я держу её бёдра, не даю уйти.

– Не бойся. Доверься мне.

– Я... я не знаю, что делать...

– Ничего. Просто чувствуй.

Я довожу её до исступления губами и языком, пока она не выгибается дугой, вцепившись в простыни, заглушая крик. И только тогда поднимаюсь, нависаю над ней, готовый войти.

И вдруг чувствую препятствие.

Замираю.

Смотрю на неё. В её глазах – боль. Не физическая. Эмоциональная. Будто она боится, что я сейчас остановлюсь.

– Таня... – я не узнаю собственный голос. – Таня, ты... ты девственница?

Она не отводит взгляд. Только кивает.

У меня внутри всё обрывается.

Я отстраняюсь. Пытаюсь отодвинуться, но она хватает меня за руку.

– Нет. Не уходи.

– Таня, ты понимаешь? Ты понимаешь, что это значит? Для меня? Для тебя?

– Понимаю.

– Я не могу... это слишком ответственно. Ты должна быть уверена.

– Я уверена.

– Но...

Глава 15. Татьяна

Я просыпаюсь от того, что солнце светит прямо в лицо.

За окном шумит Стамбул – крики чаек, гудки паромов, далёкий призыв муэдзина. Я лежу и смотрю в потолок. И чувствую, как губы сами расплываются в улыбке.

Вчера.

Вчера случилось то, о чем я даже мечтать не могла. Не так, не в таких декорациях, не с таким мужчиной. Я думала, первый раз будет неловким, быстрым, может, даже разочаровывающим. Мне говорили подружки: "Не жди чуда, первый раз редко бывает хорошим".

Они ошибались.

Это было чудом. Каждое его прикосновение, каждый взгляд, каждый шёпот. Он был нежен, как будто я сделана из тончайшего стекла. И в то же время – страстный, сдерживающий себя. А когда понял, что у меня это первый раз... этот ужас в его глазах, когда он хотел отстраниться. И нежность, с которой он потом... боже.

Я краснею, лежа одна в пустой комнате.

Ольга ещё спит, отвернувшись к стене. Хорошо. Не хочу ни с кем говорить. Хочу переживать это снова и снова.

Я подношу руку к лицу и вижу браслет. Серебряный, с волной Босфора. Он купил его в той маленькой лавке на Галате. «Чтобы ты помнила». Глупый. Я и так не забуду.

Воспоминания снова накрывают волной, и вместе с ними приходит другая мысль.

Мы расстанемся.

Меньше, чем через месяц я уеду в Москву. Вернусь в свою жизнь. А он останется здесь, в своём мире, где у него семья, работа, обязанности. Где отец уже подыскал ему невесту.

Я сажусь на кровати, обхватив колени руками.

Что с нами будет?

– Тань, – голос Ольги вырывает из мыслей. – Ты чего не спишь?

– Уже выспалась.

Она поворачивается, смотрит на меня.

– Ты какая-то странная. Случилось что?

– Нет. Всё хорошо.

– Врёшь, – она садится, потная, лохматая. – Тань, колись. Ты вчера где была? Я вернулась, а тебя нет. Думала, уже всё, увели нашего ягнёнка. Хорошо еще Вениаминыч вечером не стал «поголовье» пересчитывать. Ты хоть бы предупредила!

Я молчу.

Ольга смотрит на меня, и вдруг её глаза расширяются.

– Танька! Неужели? Было?

Я краснею. Отворачиваюсь.

– Оль...

– Танька! – она взвизгивает и бросается ко мне. – Рассказывай! Как? Где? Он был нежный? Больно было?

– Оль, отстань...

– Не отстану! Ты мне всё расскажешь!

Я вздыхаю. Понимаю, что от неё не скрыться.

– Мы были на острове. В доме его семьи. Там красиво, море, звёзды...

– Звёзды, – мечтательно тянет Ольга. – Романтика. А дальше?

– Дальше... – я замолкаю, подбирая слова. – Дальше всё случилось само собой. Я не планировала. Он тоже. Или… планировали. Но это было... невероятно.

– Больно было?

– Сначала немного. А потом... – я улыбаюсь. – Потом я забыла обо всём.

Ольга смотрит на меня с восторгом.

– Танька, ты молодец. А он как?

– Он... когда понял, что я первый раз, хотел остановиться. Испугался. Сказал, что это слишком ответственно.

– И что ты?

– Сказала, что хочу. Что он – единственный. Что я ждала его.

– Охренеть, – выдыхает Ольга. – Танька, ты прямо героиня. А он что?

– А он... – я чувствую, как снова краснею. – Он был таким нежным. Таким бережным. Как будто я самое дорогое, что у него есть.

– Танька, дура ты. Хоть и счастливая. Влюбилась по уши в турка, через месяц уезжать, хоть он и завидный жених. Что из этого выйдет хорошего?

– Может, ничего. Но эти дни... они стоят всего.

Я встаю, иду в душ. Стою под горячей водой и думаю.

Сегодня у него первый день работы. Первый день в офисе отца, в том мире, где я – лишняя. Он обещал прийти вечером. Но придёт ли?

День тянется бесконечно.

Мы с группой едем в какую-то мечеть, потом в музей, потом ещё куда-то. Игорь Вениаминович что-то рассказывает, я киваю, записываю, но ничего не откладывается в голове. Только цифры на часах.

Когда же вечер?

В шесть я возвращаюсь в отель. Переодеваюсь и сажусь на подоконник смотреть на улицу.

В семь его нет.

В половине восьмого нет.

Я начинаю паниковать.

Глупо. Он же предупреждал – работа, отец, дела. Он не может просто так вырваться.

Но внутри растёт холодок. А может он добился своего и теперь я ему не интересна?

Без пятнадцати восемь в дверь стучат.

Ольга открывает. Я слышу его голос:

– Татьяна здесь?

Я вылетаю в коридор.

Он стоит, уставший, с тёмными кругами под глазами. Но улыбается.

– Ты... – выдыхаю я.

– Я на пять минут, – говорит он. – Опаздываю на ужин. Но я не мог не увидеть тебя.

Я бросаюсь к нему. Обнимаю, прижимаюсь, чувствую его запах – усталости, офиса, города.

– Я думала, ты не придёшь, – шепчу в его плечо.

– Я всегда буду приходить.

Он целует меня. Прямо в коридоре, при Ольге, при открытых дверях. Мне всё равно.

– Танюша, – говорит он, отрываясь. – Этот день был адом. Я только и думал, что о тебе. О вчерашнем. О том, как ты смотрела на меня. Я не могу без тебя.

Я смотрю в его глаза. В них нет лжи.

– Я тоже не могу без тебя, Кай.

– Я приду завтра. После работы. Мы что-нибудь придумаем. Хорошо?

– Хорошо.

Он целует меня ещё раз. И убегает.

Я стою в коридоре, смотрю на закрывшуюся дверь, и чувствую, как сердце разрывается от счастья и страха одновременно.

Он пришёл. Несмотря на отца, на работу, на всё. Пришёл, чтобы увидеть меня на пять минут.

Значит, ему правда не всё равно. Значит, у нас есть шанс.

Ольга выглядывает из комнаты.

– Ушёл?

– Ушёл.

– Слушай, – она качает головой. – А он ничего так. Серьёзный. Не просто поиграть и бросить.

– Я знаю.

– Ну смотри. Если что – я рядом.

Я обнимаю её.

Весь вечер я сижу на подоконнике, кручу браслет и смотрю на звёзды.

Завтра он придёт. Послезавтра тоже. А потом... потом будет видно.

Но сегодня я верю.

Верю в нас.

Глава 16. Кая

Я мчусь по вечернему Стамбулу, превышая скорость, но всё равно опаздываю на ужин.

Отец сидит во главе стола, разворачивает салфетку. Мать уже на месте, руки сложены на коленях, глаза опущены. Обычный вечер. Обычный ужин.

Но что-то в воздухе не так. Я чувствую это с порога.

– Садись, – роняет отец.

Я сажусь. Прислуга разносит еду. Я меланхолично ковыряюсь в тарелке, думая о Татьяне. О том, как она улыбалась сегодня, когда я заскочил к ней на пять минут. О том, как пахнут её волосы. О том, что через три недели она уедет.

– Кая, – голос отца вырывает из мыслей. – Через неделю у нас будет важный вечер.

Я поднимаю голову.

– Семья Аксой приезжает на ужин. Будет объявлено о помолвке.

Вилка замирает на полпути ко рту.

– Что?

– Ты слышал. Помолвка с Элиф. Мы договаривались. Пора ставить точку.

– Я не давал согласия.

Отец откладывает приборы. Смотрит на меня. Спокойно. Холодно.

– Твоё согласие не требуется. Это решённый вопрос. Через неделю вы объявляете о помолвке. Через три месяца – свадьба. Всё.

Я встаю.

– Нет.

– Кая, сядь.

– Нет, – повторяю я громче. – Я не женюсь на ней. Я уже говорил. И не изменю своего мнения.

Отец тоже встаёт. Мы стоим друг напротив друга. Мать замирает, бледнеет.

– Ты женишься, – говорит отец тихо. – Потому что так надо. Потому что это моё слово. Потому что я твой отец.

– А если я откажусь?

– Тогда ты больше не сын мне. И не наследник. И не Озкан.

Тишина. Только сердце гулко стучит в висках.

Я смотрю на него. На человека, который всю жизнь решал за меня. Который выбрал мне школу, университет, страну. Который теперь выбирает мне жену.

– Знаешь что, отец? – говорю я. – Женись на ней сам.

Я разворачиваюсь и ухожу.

Дверь хлопает так, что дрожат стёкла.

Я лечу по ночному Стамбулу на своей машине. Врубаю музыку на полную, давлю на газ. Плевать на штрафы, плевать на полицию.

Как он может? Как он смеет решать за меня?

Я въезжаю в район Нишанташи, торможу у знакомого бара. Здесь собираются свои – те, у кого такие же отцы, такие же проблемы, такая же жизнь в золотой клетке.

Керем уже внутри. Сидит с какими-то девушками, пьёт виски.

– О, Кай! – он машет рукой. – Давай к нам!

Я подхожу, падаю на соседний стул. Киваю бармену – двойной виски.

– Ты чего такой? – Керем вглядывается. – Случилось что?

– Отец объявил помолвку. Через неделю.

Керем присвистывает.

– Жёстко. А как же твоя русская?

– А никак. Ему плевать.

– И что делать будешь?

– Не знаю, – я залпом осушаю стакан. – Думаю.

Мы пьём. Девушки что-то щебечут, смеются, пытаются привлечь внимание. Я не вижу их. Перед глазами только она. Её глаза, когда она смотрит на меня. Её улыбка. Её тело в моих руках.

– Керем, – говорю я, когда третья порция виски развязывает язык. – Я хочу провести никях.

– Что???

– Если я заключу никях с Татьяной, отец не сможет это игнорировать. Так ведь?

Керем задумывается. Чешет подбородок.

– Ну... В нашей семье, в консервативных семьях вообще, никях – это святое. Даже если нет штампа в паспорте. Если имам провёл церемонию, есть свидетели, есть брачный договор – это брак. Разорвать его можно только разводом. А развод – позор.

– То есть если я сделаю никях, отец не сможет женить меня на Элиф?

– Не сможет, – кивает Керем. – Верующий человек не пойдёт против никяха. Это грех. А твой отец разве верующий?

– В мечеть ходит по пятницам, традиции чтит, дед приучил. Мама молится регулярно. Но они мне никогда веру не навязывали. У тебя же тоже так?

– Да моих не поймешь. То вполне современные, то, когда от меня что-то надо, напоминают о вековых традициях. Но если ты вступишь в религиозный брак, это же на всю жизнь. Потом не развяжешься просто так. Ты уверен, Кая?

– Я уверен.

Керем смотрит на меня долго. Потом улыбается.

– Ну ты даёшь, брат. Русская девчонка, пара недель знакомства – и ты готов на никях?

– Она не просто девчонка, Керем. Она – единственная.

– Ладно, – он вздыхает. – Чем помочь?

– Найди имама. Который сделает всё быстро и без лишних вопросов. И молча.

– Найду. А документы? Тебе нужен будет брачный договор. Свидетельство о том, что ты не женат. Ей – что она не замужем и не мусульманка. Но это не проблема. У меня в консульстве есть свой человек.

– Сделаем.

– И свидетели. Нужны двое.

– Ты будешь одним.

Керем усмехается.

– Ну, впутываешь ты меня, Кая. Если твой отец узнает, что я помогал...

– Не узнает.

– Ладно, – он протягивает руку. – Договорились.

Мы пьём до закрытия. Я почти не помню, как добираюсь домой.

Но в голове одна мысль: никях. Это выход.

Я сделаю это. Назло отцу. Ради неё.

Утро встречает головной болью и звонком от Керема.

– Есть имам, – говорит он без предисловий. – Старик, держит маленькую мечеть в Кадыкёе. За деньги сделает всё за час. Только нужны документы.

– Достану.

– И договор брачный. Можно стандартный, имам подготовит. Там по шариату – махр, подарок невесте. Что даришь?

Я думаю.

– У меня есть бабушкин браслет. Старое золото, с бриллиантами. Она хотела, чтоб он достался моей жене.

– Идёт. Имам спросит, ты должен назвать сумму или ценность. Скажешь – браслет. Всё запишут.

– Когда можно?

– Через три дня. Имам сказал, время нужно, чтоб договор подготовить. И документы привези заранее, он посмотрит.

– Спасибо, Керем.

– Не за что. Только, Кая... Ты уверен, что она согласится?

Я замолкаю.

– Она согласится.

– Откуда знаешь?

– Знаю.

Мы прощаемся. Я лежу в кровати, смотрю в потолок.

Через три дня. Если всё получится, через три дня она станет моей женой. По законам Аллаха, по законам нашей веры.

Отец не посмеет.

Глава 17. Татьяна

Кая появляется у отеля в странное время – четыре часа дня, когда солнце ещё печёт немилосердно, а город замирает в послеобеденной дрёме.

Я спускаюсь вниз, гадая, почему не вечером, как обычно. И замираю, увидев его лицо. Взбудораженное, решительное, с каким-то лихорадочным блеском в глазах.

– Пойдём, – говорит он, берёт меня за руку и ведёт куда-то в переулки.

– Кая, что случилось? Ты чего такой?

– Скажу. Но сначала найдём место, где никто не слышит.

Мы заходим в маленькую кофейню, где уже были однажды. Тот же старик за стойкой, те же столики в тени. Кая заказывает чай, и только когда приносят стаканы, он поворачивается ко мне.

– Таня, через неделю мой отец устраивает ужин. Там будет семья Аксой. И будет объявлено о моей помолвке с Элиф.

У меня внутри всё обрывается.

Я молчу. Смотрю на него. Чай остывает.

– Я вчера сказал отцу, что не женюсь на ней, – продолжает Кая. – Он поставил ультиматум: или она, или я больше не сын и не наследник.

– И что ты?

– Я ушёл. Хлопнул дверью. Напился с Керемом.

Я сжимаю его руку. Внутри – холод и жар одновременно.

– Кай... что же делать?

Он смотрит на меня. В его глазах я вижу лихорадочное возбуждение.

– Я придумал. Есть выход.

– Какой?

– Никях. Мусульманский брак. Если мы проведём никях, я буду считаться женатым по законам нашей веры. Отец не посмеет женить меня на другой – для верующего человека это грех. Большой грех.

Я моргаю. Думаю, что ослышалась.

– Что?

– Никях. Брак. Мы с тобой. Поженимся.

– Кая, ты с ума сошёл? Мы знакомы чуть больше месяца!

– И я люблю тебя. И ты меня любишь. И я не хочу терять тебя. И не хочу жениться ни на Элиф, ни на ком больше.

– Но... брак? Это же навсегда. Это серьёзно.

– Я серьёзен, Татьяна. Как никогда.

Я смотрю на него. На его лицо, такое родное уже. На его руки, которые держат мои. На его глаза, в которых нет ни капли сомнения.

– А что это значит – никях? Что от меня требуется?

– Нужен имам. Нужны два свидетеля. Нужен брачный договор – там по шариату полагается подарок невесте, махр. Я подарю тебе бабушкин браслет. И нужно, чтобы ты была согласна. Очень нужно – без твоего согласия никях недействителен.

– Но… Кай. Я же не вашей веры. Более того, я вообще не верующая.

– Не имеет значения. Я тоже не верующий. Но родители – другое дело. Они чтут традиции, которые им привили их родители. Отец не пойдёт против них.

– А документы?

– Твой паспорт. Имам должен вписать твои данные в брачный договор.

– Паспорт? – я хлопаю по сумочке, где всегда лежит красная книжечка. – Он у меня.

Кая выдыхает с облегчением.

Он берёт мою руку, целует пальцы.

– Таня, через три дня. Керем договорился с имамом. Маленькая мечеть в Кадыкёе, на азиатской стороне. Там никого не будет, только мы, имам и свидетели.

– Три дня...

– Если ты не готова, мы не будем. Я не давлю. Я просто... хочу, чтобы ты знала: я выбираю тебя. Навсегда.

Я смотрю на этого человека. На его глаза, в которых плещется Босфор. На его руки, которые держат меня так, будто я – самое ценное в его жизни.

– Я согласна.

– Что?

– Я согласна, Кай. Согласна стать твоей женой. Хотя бы по вашим обычаям.

Он замирает. Смотрит, не веря.

– Правда?

– Правда. Я люблю тебя. И не хочу терять. И если это единственный способ быть вместе – я согласна.

Он обнимает меня так крепко, что я пищу. Потом целует. Долго, горячо, отчаянно. Старик за стойкой отворачивается, деликатно кашлянув.

– Спасибо, – шепчет Кая. – Спасибо, любимая.

– А паспорт? – напоминаю я. – Когда отдать?

– Завтра. Я заеду, ты дашь мне его на пару часов. Имам должен вписать данные в договор заранее. И сделать копию для местных властей.

– Хорошо.

– И ещё, – он достаёт из кармана маленькую коробочку. – Это бабушкин браслет. Махр. Твой подарок от жениха.

Я открываю коробочку. Тонкое золото, старинная работа, с россыпью мелких бриллиантов. Красиво до невозможности.

– Кая, это слишком...

– Это семейная реликвия. Бабушка хотела, чтобы он достался моей жене. Теперь он твой.

Я смотрю на браслет, и на глаза наворачиваются слёзы.

– Я надену его на никях.

– Надень. И никогда не снимай.

Мы сидим в кофейне до вечера. Говорим о будущем. О том, как он приедет в Москву. О том, как мы будем жить. О том, что скажем родителям. О том, что это только начало.

– Страшно? – спрашивает Кая.

– Страшно, – честно отвечаю я. – Но когда ты рядом – не страшно.

Он целует меня на прощание у отеля. Долго, нежно.

– Завтра за паспортом. Послезавтра – никях. А потом – навсегда.

– Навсегда, – повторяю я.

В номере Ольга уже ждёт.

– Ну? – набрасывается она. – Что случилось? Ты какая-то светящаяся.

– Оль, я замуж выхожу.

– Чего-о-о?

Я рассказываю. Про Каю, про отца, про помолвку, про никях. Про браслет. Про завтрашний день.

Ольга слушает, раскрыв рот. Потом выдыхает:

– Танька, ты с ума сошла? Замуж за турка, которого знаешь месяц?

– Я люблю его.

– Любовь любовью, но это же на всю жизнь! Ты подумала? А Москва? А мама? А учёба?

– Потом разберусь.

– Потом, – Ольга качает головой. – Ладно. А что надо делать?

– Завтра Кая заберёт паспорт, чтобы имам подготовил документы. А послезавтра – никях.

– Паспорт отдашь? Чужому мужику в чужой стране?

– Он не чужой. Он мой жених.

Ольга смотрит на меня долго. Потом вздыхает.

– Танька, ты моя подруга. И если ты решила – я с тобой. Даже если это безумие.

– Это не безумие. Это любовь.

– Что одно и то же, – философски замечает Ольга.

Мы сидим до полуночи. Ольга строит планы, как приедет ко мне в гости в Турцию. Как мы будем купаться в море, есть рахат-лукум, найдём ей местного красавчика. Смеёмся.

Глава 18. Кая

Стамбул, день перед никяхом

Я просыпаюсь в пять утра и понимаю, что больше не усну.

Сердце колотится где-то в горле, ладони влажные, хотя в комнате прохладно. Я лежу и смотрю в потолок, прокручивая в голове сегодняшний день. Забрать паспорт. Встретиться с имамом. Подписать брачный договор. Убедиться, что всё готово.

А завтра – никях.

Она станет моей женой.

Я сажусь на кровати, тру лицо руками. Мы знакомы меньше месяца. Это безумие. Полное, абсолютное безумие. Мой отец убьёт меня, если узнает. Моя мать упадёт в обморок. Керем смотрит на меня как на сумасшедшего, но обещает помочь.

Мне плевать.

Я никогда не был так уверен ни в чём.

В семь я уже в душе. Стою под ледяной водой, пытаясь успокоить мысли. Не помогает. Тогда я бреюсь, одеваюсь, спускаюсь вниз. В особняке тихо – отец ещё спит, мать, наверное, пьёт кофе в своей комнате. Я выскальзываю из дома, как вор.

Машина заводится с полоборота. Я выезжаю на пустые утренние улицы и давлю на газ. Нужно выплеснуть энергию, иначе взорвусь.

В восемь я уже паркуюсь у её отеля.

Татьяна выходит через минуту, будто ждала у окна. В простом платье, с распущенными волосами, с этой своей улыбкой, от которой у меня подкашиваются колени.

– Ты рано, – говорит она.

– Не мог больше ждать.

Она садится в машину, тянется поцеловать меня в щёку. Я перехватываю её губы своими. Целую долго, жадно, пока прохожие не начинают оборачиваться.

– Кая, – смеётся она, отстраняясь. – Люди смотрят.

– Пусть смотрят. Ты моя.

– Пока нет, – она хитро щурится. – Завтра буду.

– Завтра. Я считаю часы.

Она достаёт из сумочки красную книжечку. Протягивает мне.

– Держи. Паспорт. Только не потеряй.

Я беру его в руки. Бордовая книжка с гербом. Фотография – она здесь серьёзная, даже строгая, но глаза те же.

– Сохраню в целости, – обещаю я. – Вечером верну.

– Не торопись. Мне он сегодня не нужен.

Я сжимаю паспорт в руке. Это не просто документ. Это доверие. Абсолютное, безграничное. Она отдаёт мне свою судьбу.

– Таня...

– Что?

– Я люблю тебя.

Она улыбается. Трогает мою щёку.

– Я тоже тебя люблю.

Мы прощаемся до вечера. Я смотрю, как она заходит в отель, и только тогда уезжаю.

В Кадыкёе я оказываюсь к десяти. Узкие улочки азиатской стороны, старые дома, кошки на каждом углу. Маленькая мечеть спрятана в переулке – её не сразу найдёшь.

Имам встречает меня во дворе. Старик с белой бородой, в простой одежде, с глазами, которые видели всё на этом свете.

– Кая-бей, – кивает он. – Керем-бей говорил о вас.

– Да, ходжа. Спасибо, что согласились.

– Проходите.

Мы сидим в маленькой комнате, пахнет деревом и благовониями. Я протягиваю паспорт Татьяны. Имам надевает очки, долго изучает каждую страницу.

– Русская? – спрашивает он.

– Да.

– Христианка?

– Да.

– Она согласна принять ислам?

– Нет, – твёрдо говорю я. – И я не прошу. Мне не важно, во что она верит. Важно, что она есть.

Имам смотрит на меня долго. Потом кивает.

– Коран разрешает брак с людьми Писания. Это не грех. Но дети ваши должны быть мусульманами.

– Будут.

– Хорошо. Брачный договор я подготовил. Махр – бабушкин браслет, как вы сказали. Свидетели будут?

– Керем и ещё один друг.

– Завтра в полдень. Приезжайте с невестой. И свидетелями.

– Будут.

Имам кивает. Протягивает мне бумагу – брачный договор на турецком и арабском. Я бегло просматриваю. Всё правильно. Всё честно.

– Спасибо, ходжа.

– Не за что. Счастья вам.

Я выхожу из мечети и чувствую, как на душе становится легче. Осталось меньше суток.

Обедаю с Керемом в маленьком ресторанчике у моря.

– Ну что, жених, – усмехается он. – Не передумал?

– Нет.

– А если отец выгонит?

– Найду работу.

– А если она уедет и не вернётся?

– Поеду за ней.

Керем смотрит на меня долго. Потом вздыхает.

– Знаешь, Кая, я тебе завидую. Ты хоть живёшь по-настоящему. А мы все... в золотых клетках.

– Вылезай.

– Не могу. Не такой смелый, как ты.

Я хлопаю его по плечу.

– Ты мой друг. Лучший. Спасибо, что помогаешь.

– А куда я денусь, – улыбается он. – Ладно, давай обсудим завтрашний день. Я привезу Бурака – он согласился быть вторым свидетелем. Имам будет ждать в двенадцать. Ты приезжаешь с ней. Я встречаю вас у мечети. Всё тихо, быстро, без лишних глаз.

– Идеально.

– А потом? Что потом?

– Потом скажу отцу. Поставлю перед фактом.

Керем качает головой.

– Жёстко ты с ним. Он же старый. И он тебя точно убьёт.

– Он сам выбрал эту войну.

– Ладно, – Керем поднимает стакан с айраном. – За тебя, брат. За твою свадьбу.

Мы чокаемся. Я смотрю на море и думаю о ней.

Вечером я приезжаю к отелю. Татьяна ждёт на скамейке в сквере, читает книгу. При виде меня вскакивает, бежит навстречу.

– Ну как? – выдыхает она. – Всё нормально?

– Всё готово. Завтра в двенадцать. Мечеть в Кадыкёе. Керем встретит.

Я протягиваю ей паспорт. Она прячет его в сумку.

– Страшно? – спрашиваю.

– Очень, – честно отвечает она. – А тебе?

– Тоже.

Она улыбается.

– Значит, мы оба сумасшедшие.

– Значит, судьба.

Мы сидим на скамейке, держась за руки. Стемнело, зажглись фонари, где-то лают собаки. Обычный вечер в Стамбуле. А для нас – последний вечер перед тем, как всё изменится.

– Кая, – говорит она тихо. – А что, если твой отец не примет меня?

– Примет.

– А если нет?

– Тогда мы будем жить отдельно. Я построю нам дом. На Босфоре. Где никто не помешает.

– Кая… Ты помнишь, что я живу в Москве? Как мы будем вместе? Мне надо отучиться еще курс, получить диплом. Я хочу работать в сфере искусства, я к этому стремилась. Как ты себе представляешь нашу совместную жизнь?

Глава 19. Татьяна

Стамбул, Кадыкёй, день никяха

За окном только начинает светать, город просыпается медленно, лениво. Ольга спит, раскинувшись на кровати, и тихо посапывает. А я лежу и смотрю в потолок, прокручивая в голове сегодняшний день.

Сегодня я стану его женой.

Мы знакомы меньше месяца. Это безумие. Полное, абсолютное безумие. Моя мама будет в ужасе. Игорю Вениаминовичу, наверное, влетит от деканата. Но я не могу думать об этом сейчас.

Внутри – тишина и покой.

Я люблю его. И он любит меня. Всё остальное не важно.

В семь я встаю, иду в душ. Стою под горячей водой, пытаясь унять дрожь. Не помогает. Тогда я просто позволяю себе чувствовать этот страх – и отпускаю его.

Ольга просыпается, когда я уже стою перед зеркалом и пытаюсь уложить волосы.

– Танька, ты чего в такую рань? – мычит она в подушку. А потом резко садится: – Сегодня же!

– Сегодня.

– Охренеть, – она смотрит на меня круглыми глазами. – Танька, ты как?

– Нормально. Страшно немного.

Она вскакивает и обнимает меня.

– Всё будет хорошо. Ты же у нас героиня.

– Я не героиня. Я просто люблю.

– Это и есть героизм.

Мы выбираем платье вместе. Ничего особенного – белое льняное, простого покроя. Ольга помогает мне уложить волосы в мягкий пучок, оставляя несколько прядей у лица.

– Красивая, – говорит она, глядя на меня. – Жаль, фотографии не будет.

– Будет. В памяти.

Я достаю из сумочки бабушкин браслет - махр. Надеваю на запястье. Он сидит идеально, будто всегда был моим.

– Махр, – говорю я. – Свадебный подарок от жениха.

– Ого! – Ольга рассматривает браслет. – Дорогой, наверное.

– Семейная реликвия. Он говорит, бабушка хотела, чтобы он достался его жене.

– Значит, теперь твой.

Я смотрю на браслет и чувствую, как на глаза наворачиваются слёзы.

– Оль, а вдруг он не приедет?

– Приедет. Он же не идиот, такую девушку терять.

– А вдруг отец узнал и запер его?

– Танька, прекрати. Всё будет хорошо.

Мы сидим и ждём. Минуты тянутся бесконечно.

Ровно в одиннадцать слышен сигнал машины. Я подлетаю к окну – он стоит внизу, улыбается и машет рукой.

– Ну иди, – Ольга подталкивает меня к двери. – Иди, невеста.

Я вылетаю на улицу. Кая ждёт, облокачиваясь на машину. При виде меня его глаза загораются.

– Ты прекрасна, – говорит он.

– Ты тоже.

Мы смеёмся. Он целует меня – коротко, но так, что искры летят.

– Не боишься? – спрашивает он.

– С тобой – нет.

Мы садимся в машину и едем к парому. Стамбул шумит вокруг, живёт своей жизнью, а для нас время остановилось.

На пароме он держит меня за руку. Молчим. Смотрим на Босфор. Вода тёмная, спокойная, чайки кричат над головой.

– Таня, – говорит он тихо. – Ты точно решила?

– Точно.

– Это навсегда. По законам Аллаха развод – сложная вещь. Особенно для женщины.

– Я не собираюсь разводиться.

– И дети наши будут мусульманами. Ты согласна?

– Дети будут теми, кем мы их воспитаем. В любви. Этого достаточно.

Он сжимает мою руку. В глазах – благодарность.

Кадыкёй встречает нас узкими улочками, старыми домами, кошками на каждом углу. Я верчу головой по сторонам, пытаясь запомнить каждую мелочь. Это же день моей свадьбы.

Керем ждёт нас у входа в мечеть. Маленькое здание, спрятанное в переулке, совсем не похожее на роскошные султанские мечети, которые мы видели на экскурсиях. Простое, скромное, с аккуратным двориком и старым фонтаном для омовений.

– Ну что, жених с невестой, – улыбается Керем. – Готовы?

– Готовы, – отвечаем мы хором.

– Проходите. Имам ждёт.

Внутри мечети полумрак, пахнет деревом и благовониями. Мягкий свет падает через витражи, рисуя цветные пятна на полу. Несколько ковров, полки с книгами, тишина.

Имам поднимается нам навстречу. Старик с белой бородой, в простой одежде, с добрыми, чуть усталыми глазами.

– Здравствуйте, – говорит он по-турецки. – Вы Татьяна?

Я понимаю и киваю.

– Христианка?

– Да.

Имам смотрит на меня долго, изучающе. Потом кивает.

– Коран разрешает брак с людьми Писания. Это не грех. Дети ваши должны быть мусульманами. Вы согласны?

Кая переводит. Я смотрю на него, потом на имама.

– Да, – говорю твёрдо. – Согласна.

Имам улыбается. Садится на ковёр, жестом приглашает нас последовать его примеру. Мы садимся напротив.

Керем и Бурак – второй свидетель – садятся чуть поодаль.

Имам раскладывает бумаги. Брачный договор – я вижу турецкие буквы, арабскую вязь, цифры. Ничего не понимаю, но доверяю Кае.

– Махр – бабушкин браслет, – говорит Кая. – Она уже носит.

Имам кивает, записывает что-то. Потом обращается ко мне.

– Он спрашивает, согласна ли ты выйти за меня замуж, – переводит Кая. – Добровольно, без принуждения.

Я смотрю на имама. Потом на Каю. В глазах любимого – волнение, надежда, любовь.

– Да, – говорю я по-турецки. – Согласна.

Пол ночи отрабатывала произношение, чтобы Кая не засмеялся в такой торжественный момент.

Имам записывает.

Потом начинает читать. Арабские слова льются мягко, певуче, как музыка. Я не понимаю ни слова, но чувствую – это священно. Это благословение. Это наша с ним новая жизнь.

– Это суры из Корана, – шепчет Кая. – О браке, о любви, о верности.

Я киваю. Слушаю. Впитываю.

Имам читает долго. Потом замолкает, смотрит на нас.

– Поздравляю, – говорит он. – Вы теперь муж и жена перед Аллахом.

Кая переводит. Я чувствую, как слёзы текут по щекам.

– Что? – шепчу я. – Всё?

– Всё.

– А поцеловать?

– Можно, – улыбается Кая. – Теперь можно всё.

Он целует меня. Долго, нежно, при всех. Керем свистит, Бурак хлопает в ладоши.

Имам улыбается, протягивает нам бумагу – брачный договор.

– Храните, – говорит он. – Это ваш документ. Ваша семья.

Глава 20. Кая

Стамбул, ночь после никяха

– Эй, женатик, просыпайся!

Голос Керема врывается в сон, как сирена. Я открываю глаза – надо мной нависает его довольная физиономия.

– Ты чего? – мычу я, пытаясь сообразить, где я и который час.

– Как чего? Свадьбу отмечать! Вставай, жених, не будем заставлять невесту ждать.

Я сажусь на кровати. Голова гудит – вчера мы с Керемом допоздна обсуждали детали, и виски было лишним. Но при упоминании невесты всё лишнее улетучивается.

–Ты сейчас поедешь и привезёшь свою законную жену на собственную свадьбу, – Керем пихает меня в плечо. – Давай, брат, подъём. Мы всё организовали.

Я вскакиваю, лечу в душ. Пять минут – и я готов. Натягиваю свежую рубашку, джинсы, прихожу в себя окончательно.

– Куда едем?

– «Reina», – усмехается Керем. – Весь ночной клуб в нашем распоряжении. Ну, почти весь. Отдельный зал, море выпивки, музыку я заказал.

– Там же толпа будет?

– Будут. Свои. Кому надо – те придут. Девчонок, правда, много, но ты не смотри на них, ты теперь женатый.

– Керем...

– Шучу, шучу. Твою жену все хотят увидеть. Такая девушка охомутала нашего Каю – это событие. Давай за женой, я тебя там жду.

Я вылетаю из дома, игнорируя завтрак. Машина летит по утреннему Стамбулу. В голове – только она.

Татьяна выходит из отеля через минуту после моего автомобильного сигнала. Всё в том же белом платье, в котором была вчера. Волосы распущены, на запястье – бабушкин браслет.

– Ты чего такой взбудораженный? – улыбается она.

– Друзья устроили вечеринку. В честь нас.

– Вечеринку? – она округляет глаза. – Кая, я не готова. Я выгляжу...

– Ты выглядишь прекрасно. Садись.

Она садится, но я вижу – нервничает.

– Кто будет? – спрашивает.

– Свои. Керем, Бурак, ещё ребята. И девушки, конечно. Ты не обращай внимания.

– Какие девушки?

– Подруги, – уклончиво отвечаю я. – Просто подруги. Главное – мы. Им не обязательно нравиться.

Татьяна молчит. Крутит браслет на запястье.

– Таня, – я беру её за руку. – Если не хочешь – не поедем. Уедем вдвоём куда-нибудь. На острова. Только ты и я.

– Нет, – качает она головой. – Это твои друзья. Они тебя поддерживали. Я хочу с ними познакомиться.

– Ты уверена?

– Да. Только не отходи от меня далеко.

– Ни на шаг.

Она улыбается. Целует меня в щёку.

– Тогда поехали, муж.

«Reina» днём выглядит совсем не так, как ночью. Обычный ресторан на берегу Босфора, с видом на мост и азиатский берег. Но внутри уже гремит музыка, мелькают знакомые лица.

Керем встречает нас у входа.

– Молодожёны! – орёт он. – Давай сюда!

Мы входим в зал. Человек двадцать – парни за столиками, девушки у бара. При нашем появлении все поворачиваются. Я чувствую, как Таня сжимает мою руку.

– Расслабься, – шепчу я. – Это свои.

– Привет! – кричит кто-то из парней. – Кая, показывай невесту!

Я поднимаю руку с Таней. Она улыбается, но я чувствую – напряжена.

– Это Таня, – говорю я громко. – Моя жена.

Парни свистят, хлопают. Кто-то кричит «Машаллах!». Подходят, жмут руки, хлопают по плечу. Смотрят на Таню с любопытством, но без враждебности.

– Красивая, – говорит Бурак, рассматривая её. – Русская, да?

– Русская, – кивает Таня.

– А по-турецки что-нибудь говоришь?

– Biraz (Немного – прим. автора), – отвечает она, и все смеются.

– Уже научилась, – довольно замечает Керем. – Молодец.

Девушки у бара смотрят иначе. Я вижу эти взгляды – оценивающие, холодные. Айлин нет, к счастью, но её подруги здесь. И они явно не рады.

– Пойдём, посидим, – увожу я Таню к столику у окна.

Она садится, оглядывается.

– Красиво здесь, – говорит. – Вид на Босфор.

– Это место Керем любит.

– А девушки? – она кивает на бар. – Они на меня смотрят как на врага народа.

– Не обращай внимания. Им просто завидно.

– Чему?

– Что я женился. Что не на ком-то из них.

Таня смотрит на меня с интересом.

– А что, кто-то из них на тебя рассчитывал?

– Было дело, – уклончиво отвечаю я. – Но это в прошлом.

– А сейчас?

– Сейчас у меня есть ты.

Она улыбается. Расслабляется чуть-чуть.

К нам подходят парни. Керем тащит выпивку – вино для Тани, ракы для меня. Бурак рассказывает какой-то анекдот, все смеются. Таня слушает, пытается понять, но язык – барьер.

– Давайте по-английски, – предлагает Керем. – Невеста пусть понимает.

– Можно по-русски, – смеётся Таня. – Я тоже не всё пойму, но веселее.

– О, по-русски! – Бурак пытается изобразить что-то, получается смешно.

– Ужас, – Таня закрывает лицо руками. – Не мучайте язык.

– Сама виновата, – ржу я. – Замуж вышла, теперь учи.

– Выучу, – обещает она.

К нам подходят девушки. Та самая, что была с Айлин тогда – кажется, её зовут Джансу. Высокая, тёмноволосая, с идеальным макияжем. Улыбается, но глаза холодные.

– Кая, – тянет она. – Поздравляю. Не ожидала, что ты так быстро... решишься.

– Спасибо, Джансу.

– А это твоя... жена? – она смотрит на Таню, как на экспонат. – Русская, да? У вас там все замуж за турков хотят? – переходит она на английский, чтобы Татьяне был понятен подкол.

Таня сжимает губы. Я чувствую, как напрягается её рука.

– Не все, – отвечает она спокойно. – Я, например, не хотела. Просто полюбила.

Джансу удивлена. Не ожидала такого ответа.

– А по-турецки говоришь?

– Учусь.

– Долго учить будешь, – усмехается она.

– Научится, – вступаюсь я. – Мы никуда не торопимся.

Джансу смотрит на меня, потом на Таню. Пожимает плечами, отходит к подругам. Там начинается шушуканье.

– Не обращай внимания, – говорю я Тане. – Она просто злая.

– Я поняла, – она пьёт вино. – Такие везде есть.

– Ты молодец. Спокойно ответила.

– А что мне беситься? Ты мой, а не её, – она улыбается, но глаза чуть грустные.

Глава 21. Татьяна

Стамбул, особняк Озканов

Мы возвращаемся с острова на утреннем пароме.

Солнце только встаёт над Босфором, золотит воду, зажигает огни в окнах домов. Я сижу на палубе, прижавшись к Кае, и чувствую себя абсолютно счастливой. Несмотря на то, что впереди – самое страшное.

– Таня, – говорит он, целуя меня в макушку. – Ты помнишь план?

– Помню. Ты завозишь меня в отель, я иду на экскурсию с группой, делаю вид, что всё нормально. В шесть ты забираешь меня, и мы едем к твоим родителям.

– В семь ужин. Отцу я сказал, что приведу важного гостя.

– Он не догадывается?

– Нет. Думает, про Элиф поговорим.

Я сглатываю.

– Кая, а если он выгонит нас прямо с порога?

– Не выгонит. При матери. Она не позволит.

Я молчу. Слишком много «если». Слишком много риска.

– Татьяна, – он берёт моё лицо в ладони. – Что бы ни случилось – я с тобой. Помни это.

– Помню.

В отеле я влетаю в номер за пять минут до выхода. Ольга уже одета, накрашена, нервно ходит из угла в угол.

– Танька! – кидается она. – Я уже думала, тебя похитили! Где ты была? Что случилось? Выглядишь... светящейся.

– Всё хорошо, Оль. Я потом расскажу. На экскурсию успеваем?

– Успеваем, но давай бегом!

День тянется бесконечно. Мечети, музеи, лекции Игоря Вениаминовича. Я киваю, записываю, улыбаюсь, но мысли – далеко. В особняке на Босфоре. В его семье. В том, что скажут.

В пять я возвращаюсь в отель. Душ, платье – то же самое, белое, льняное, в котором была на никяхе. Волосы распускаю, только браслет на запястье – бабушкин подарок.

Ольга смотрит на меня.

– Танька, ты как на казнь собираешься.

– Примерно так и есть.

– Держись. Если что – звони в консульство. Я придумаю, как тебя вытащить.

– Оль, не пугай.

– Я просто на всякий случай.

Ровно в шесть сигнал под окнами. Я вылетаю.

Кая ждёт у машины, при виде меня улыбается.

– Красивая.

– Страшная.

– Ты самая красивая невеста на свете.

– Я уже жена.

– Самая красивая жена.

Мы едем через Стамбул. Я смотрю в окно и считаю минуты.

Особняк Озканов появляется неожиданно. Огромный, старый, с башенками и резными воротами. Сад, фонтаны, дорогие машины у входа. Я чувствую себя Золушкой, которая вот-вот сама превратится в тыкву вместо кареты.

Кая сжимает мою руку.

– Готова?

– Нет.

– Я рядом.

Мы входим. Холл размером с наш университетский спортзал. Мрамор, люстры, картины на стенах. Я рассматриваю портреты – суровые мужчины в фесках, женщины в платках. Его предки.

– Сюда, – Кая ведёт меня в гостиную.

Огромная комната, диваны, кресла, низкий столик. И двое людей, которые поднимаются при нашем появлении.

Отец. Высокий, седой, с жёстким лицом и глазами, которые, кажется, видят насквозь. Одет в дорогой костюм, даже дома.

Мать. Маленькая, хрупкая, с красивым, но уставшим лицом. Одета скромно, но дорого.

– Отец, мама, – голос Каи звучит ровно, но я чувствую напряжение. – Это Татьяна. Моя жена.

Тишина.

Я вижу, как кровь отливает от лица отца. Он становится серым, пепельным. Мать вскидывает руки к лицу, закрывает рот ладонями, и медленно оседает на диван.

– Ne yaptın? – голос отца тихий, страшный. – Ne yaptın sen, aptal çocuk?

«Что ты наделал? Что ты наделал, глупый мальчик?» – пока все слова знакомые, отмечаю я, ощущая, как кровь стынет в жилах от этого голоса.

Кая стоит твёрдо. Я чувствую, как дрожит его рука, которая держит мою.

– Babalık yaptım, baba. Evlendim. Bu benim karım, – отвечает он. – Я исполнил долг мужчины, отец. Я женился. Это моя жена.

Отец взрывается. Слова летят градом – быстрые, злые, хлёсткие. Я не понимаю и половины, но смысл улавливаю. «Наследник», «позор», «Элиф», «семья», «обещание». Кая пытается отвечать, говорит про никях, про то, что брак законный. Отец перебивает, кричит, жестикулирует.

Мать сидит на диване, закрыв лицо руками. Плечи её вздрагивают.

Я стою как статуя. Мне хочется провалиться сквозь землю, стать невидимой, исчезнуть. Но Кая держит мою руку, и я держусь за неё как за якорь.

Отец замолкает. Смотрит на Каю в упор. Говорит чётко, раздельно, приказным тоном. Я понимаю только одно слово: «imam». Имам. И «iptal» – отмена, расторжение.

Он требует аннулировать брак.

Кая качает головой. Отвечает коротко, твёрдо.

И тут отец поворачивается ко мне.

Впервые за всё время он смотрит на меня. Медленно, презрительно, с головы до ног. Его взгляд скользит по моему платью, по лицу, по браслету на запястье. В нём нет ничего человеческого. Только холод и брезгливость.

Потом он снова смотрит на сына. И произносит медленно и чётко, чтобы я поняла каждое слово:

– Şimdi al bu Rus orospuyu ve defol evimden.

«А сейчас бери эту русскую шлюху и выматывайся из моего дома.» – И я понимаю…

У меня внутри всё обрывается.

Кая застывает. Я чувствую, как его пальцы сжимают мою руку – так сильно, что хрустят кости. Но я не вскрикиваю. Не могу. Воздух закончился.

Отец разворачивается и уходит. Дверь за ним хлопает так, что дрожат стёкла.

Тишина.

Мать поднимается с дивана. Лицо в слезах, но она смотрит на меня – не со злостью. С болью. Она подходит к Кае, обнимает его. Что-то шепчет по-турецки – быстро, ласково, успокаивающе. Потом поворачивается ко мне. Смотрит долго. Качает головой – не осуждающе, а будто сожалея.

Она подталкивает нас к двери. Шепчет на прощание:

– Ben onu ikna etmeye çalışacağım. Gidin şimdi.

«Я попробую его уговорить. Идите сейчас.»

Мы выходим.

Ночь встречает нас прохладой и запахом роз. Я делаю шаг, и ноги подкашиваются. Меня трясёт – крупно, неудержимо. Зубы стучат, хотя на улице тепло.

Кая стоит рядом, потерянный. Смотрит на особняк, на тёмные окна, на дверь, за которой только что рухнула его жизнь.