Безысходность

Глава 1. Шёпот Пустоты

Состояние, в котором существовал Эрик, не имело названия. Это не была жизнь, это не была смерть. Это было что-то промежуточное, липкое и тягучее, как смола, сочащаяся из трещин в прогнившей реальности. Сон наяву сливался с галлюцинациями наяву, граница между ними стёрлась вместе с линией горизонта, поглощённой вечными сумерками. Иногда он ловил себя на мысли, что, может быть, он всё ещё лежит где-то в руинах своего старого дома, умирая от ран, полученных в день Энрикта, а всё, что происходит — долгая, изощрённая агония мозга.

Мир действительно прогнил. Не в переносном смысле. Воздух иногда нёс сладковато-гнилостный запах, исходящий от самой почвы, будто катастрофа отравила не только небо и воду, но и душу земли. Света не было. Не было солнца, луны, звёзд — только бесконечный, непроглядный купол чернильной тьмы, иногда подсвеченный призрачным, болезненным сиянием — магическим эхом давно отгремевших бурь. Надежда была роскошью, которую съели в первую зиму после Падения.

Куда ни кинь взгляд — только Пустошь. Бескрайнее море пепла, щебня, скелетов мёртвых деревьев, пронзающих небо, словно обгоревшие рёбра гиганта. Иногда вдалеке маячили очертания того, что когда-то было городом, — неестественные, оплавленные силуэты, словно гигантская рука сомнула сталь и бетон в абстрактные скульптуры безумия. Живых существ не было. Точнее, были признаки — странные, неясные следы, шорохи в темноте, от которых холодела спина. Но лиц, голосов, огней… Эрик не видел их уже годы. Только он, и Франклин.

Пёс был его единственным якорем в этом море безумия. Худой до состояния ходячего скелета, обтянутого жёсткой шерстью и старой кожей. Франклин не лаял. Он выл. Долгим, леденящим душу воем, который начинался глубоко в его впалом брюхе и вырывался наружу, чтобы раствориться в безразличной тишине Пустоши. Эрик думал, что пёс воет на призраков этого мира. Или на призраков в своей собственной голове. Они были похожи в этом.

Эрик потянулся к своему тощему рюкзаку, швы которого были давно протерты до дыр и заштопаны сухожилиями непонятных тварей.

— Надо добыть еды, — его голос прозвучал хриплым шёпотом, непривычным после дней молчания. Он не был уверен, говорит он вслух или только думает.

Он стал собирать пожитки в «дальний путь». Это звучало громко. «Дальний путь» — это движение от одного укрытия к другому, от одной воронки к следующей. Его имущество было жалким: пустая, помятая фляга, обрывок карты, на которой уже ничего нельзя было разобрать, заточка из обломка арматуры, и самое ценное — потрёпанная, но ещё целая газовая зажигалка, реликт старого мира.

Франклин молча наблюдал, сидя на корточках. Его глаза, тусклые и мутные, не отрывались от движений хозяина. Всё худое тело пса время от времени подрагивало мелкой дрожью. То ли от голода, сводившего мышцы, то ли от лихорадочного азарта. Азарта охотника, который чует, что сегодня, возможно, будет мясо. Или что сегодня сам станет добычей.

— Путь не близкий, — продолжал бормотать Эрик, больше для себя, для звука хоть какого-то голоса. — Говорят, в Ирикане остались люди. Хотя я сомневаюсь.

«Говорят». Кто говорил? Эхо памяти? Обрывок разговора, услышанный у последнего костра с такими же, как он, обречёнными, которые потом растворились в темноте? Или ему это просто приснилось? Ирикан на его старой карте был крупным городом. Значит, там было больше руин, чтобы укрыться. И больше теней, чтобы спрятаться в них.

Эрик с трудом поднялся на ноги. Кости ныли от холода и сырости. Он встряхнул флягу, услышав жалкое бульканье на самом дне. Последний глоток. Он открутил крышку, сделал крошечный, скупой глоток, чтобы лишь смочить пересохшие губы и горло. Вода пахла железом и пылью.

Он посмотрел на Франклина. Пёс уставился на флягу пустым, невидящим взглядом. Эрик сунул флягу обратно в рюкзак и подмигнул псу. Жест был жалкой попыткой бодрости, пародией на нормальность из мёртвого прошлого.

— Если нам посчастливится дойти, и там будут люди, у нас есть шанс выжить, — произнёс он, и слова повисли в тяжёлом воздухе, звуча фальшиво даже в его собственных ушах.

Он не договорил вслух. Не нужно. Франклин и так знал. Знало об этом и безмолвное небо, и ядовитая земля, и тени, что уже начали шевелиться чуть дальше, чем позволяет разглядеть тусклый свет.

Если нет… то это просто будут их последние дни. И, возможно, это даже будет милостью.

Эрик потянул капюшон потрёпанного плаща поверх головы и сделал первый шаг на юг, туда, где когда-то должен был быть Ирикан. Франклин, не издав ни звука, встал и поплёлся следом, его когти цокали по камням — одинокий метроном, отсчитывающий время в мире, где время потеряло всякий смысл.

А где-то в глубине Пустоши, в ответ на их движение, что-то большое и тёмное медленно разомкнуло глаза, которые светились тусклым, как у гнилушки, зелёным светом. Оно почуяло движение. Живое движение.