Бледная жизнь Дэниэля Колфилда

15 минут

«Главная пытка человека: жить через призму чужих ожиданий, думая, что он управляет своей жизнью»

Что вы представляете, слыша «шаблонная жизнь»? Однотипные действия, навязанные обществом, серые дни? Возможно. Но некоторым даже не нужно представлять. Одним из таких людей был Дэниэль Колфилд. Его жизнь можно было описать тремя словами: «офис, дом, офис». Он носил этот маршрут, как тюремную робу, четырнадцать лет.

А потом его уволили.

За «оптимизацию штата». За то, что он стал слишком дорогим, слишком предсказуемым, слишком... заменимым. Десять лет лояльности стерли одним росчерком пера в отделе кадров.

И вот он сидит в самолёте, летящем из Нью-Йорка в Уилмингтон. Не по офисным делам. Он летит на собеседование. Ещё одна контора, ещё один открытый план офиса, ещё один босс с надутым лицом. Ещё одна попытка встроиться обратно в систему, которая его выплюнула. Он чувствовал себя не человеком, а товаром с подмоченной репутацией, которого пытаются сбыть с рук в другой город...

На часах был 21:37. Дэниэль сидел в аэропорту с купленными билетами и смотрел на табло вылетов, как приговоренный смотрит на дату, обведенную в календаре красным. Если жизнь в этом городе была такой дерьмовой, то, может, она станет лучше в другом? Он уже не верил в это, но зачем-то купил билет. Наверное, просто чтобы было куда ехать. Чтобы создать иллюзию движения.

В 21:58 диктор монотонно назвал его рейс. Дэниэль поднялся, забрал ручную кладь и вместе с потоком таких же уставших, таких же чужих друг другу людей поплелся к выходу на посадку. Никто не улыбался. Никто не смотрел друг на друга. Идеальный срез общества: каждый сам за себя, даже когда идут в одну сторону.

В самолете он нашел свое место — стандартный эконом, иллюминатор, между ним и миром тонкий пластик. Он сел, пристегнулся и уставился в спинку впереди стоящего кресла. Сзади послышалась возня, детский голос, извинения матери. И тут, по невероятному, но самому очевидному стечению обстоятельств, ребенок, устроившийся прямо за ним, начал пинать его кресло.

Раз. Два. Три.

Дэниэль сжал челюсть. Он не обернулся. Он сидел и смотрел прямо перед собой, чувствуя, как где-то под ребрами закипает густая, вязкая злость. Ему хотелось развернуться и заорать. Заорать так, чтобы стекла в иллюминаторах задрожали. Заорать на мать, на ребенка, на весь этот гребанный мир, который его достал. Он бы так и сделал, если бы мог. Если бы внутри него осталось хоть немного смелости. Но внутри была только усталость. Усталость и пустота.

Стюардесса вышла в проход и начала отработанным до автоматизма голосом рассказывать правила полета и безопасности. Ее руки механически показывали, где находятся спасательные жилеты и кислородные маски. Потом она раздала пассажирам маленькие глянцевые журнальчики с многообещающим названием: «Что делать в случае авиакатастрофы».

Дэниэль пролистал его, не вчитываясь. Картинки, стрелочки, схемы. Ему показалось это ироничным. Всю жизнь ему говорили, что делать: в школе, в университете, на работе. А теперь еще и самолет учит, как правильно умирать. Как будто к этому можно подготовиться.

Он закрыл журнал, убрал в карман сиденья и закрыл глаза. Сзади все еще пинал ребенок. Мать шикала на него без особой уверенности. Самолет начал выруливать на взлетную полосу.

Спустя несколько часов, когда они были на высоте примерно десять километров, Дэниэль задремал. Ему снилось что-то серое и липкое — обычный сон обычного человека. А потом тишину салона разорвал звук.

Сначала показалось, что это просто турбулентность. Но опытные пассажиры, те, кто летал часто, вздрогнули не от толчка, а от того, как это прозвучало. Двигатели издали предательский звук. Не гул, не ровную работу. То ли взрыв, то ли хлопок — глухой, утробный, какой-то неживой. Звук, после которого самолет перестает быть надежной машиной и становится просто тяжелой железякой, зачем-то залетевшей слишком высоко.

Свет мигнул и погас, оставив только тусклый аварийный свет по краям прохода. Тишина повисла на секунду, а потом ее разорвал детский плач. Тот самый ребенок, что пинал кресло, теперь орал так, что закладывало уши.

Из динамиков послышался голос пилота, который сообщил, что оба двигателя не исправны. Началась паника, суета (что довольно ожидаемо в этом случае). Дэниэль почувствовал, как на лбу проступил холодный пот, сердце ускорило свой темп, а дыхание перехватило. Стюардесса вышла и постаралась успокоить пассажиров, говоря, что пилоты стараются как можно скорее исправить проблему. Время тянулось как резина. Где-то был слышен детский плач. Возможно, Дэниэль в панике, но... нет, он был спокоен, как будто потерял сознание, но взгляд был его, полностью осознанный. Пилот снова сообщил, что если двигатели не запустятся, то в худшем случае самолет упадет через 15 минут. «Не самый лучший способ успокоить», — подумал Дэниэль, и тут он задумался... задумался о своей жизни... Не о том, что он не успел сделать. Не о том, что зря не купил ту квартиру в Нью-Йорке или что зря не познакомился с той девушкой. Он задумался о том молчании, молчании, что годами было в его черепной коробке, о том, что он жил так, как его хотели видеть. «Молодой образованный человек на хорошо оплачиваемой работе» — именно так он себя обманывал. Зачем? Возможно, чтобы заглушить ту тревогу, что говорила ему: «Хватит!», а возможно, чтобы люди видели в нем успевшего в жизни человека. Хотя сейчас это было всё бессмысленно, ведь он уже ничего не исправит, но хотя бы это утолит его настоящее «Я». Возможно, он и не хотел притворяться другим, но стал таким, каким его хотели бы видеть другие. Этих других было много: родители, учителя, работодатели, из-за чего он и стал тем, кто сейчас летит в этом самолёте. Каждый отрывал кусочек от его «Я», оставляя удобную серую оболочку. Ему давали много советов: как стоит жить, как правильно тратить деньги и еще много чего, но ему не говорили, как сохранить в себе человека, как не перейти ту грань, где ты из человека становишься удобным инструментом других.