Божественная супруга

Часть I. Чужая корона. Глава 1. Пыль веков

Каир, наши дни

Я никогда не верила в чудеса.

В тридцать два года у тебя просто нет на это времени. Ипотека в спальном районе Москвы, работа менеджером по логистике в компании по продаже стройматериалов, бесконечные отчёты, дедлайны, начальник, который называет тебя «Ирочка» и хлопает по плечу, как будто вы лучшие друзья. Чудеса? Чудеса случаются только в кино и в дешёвых романах, которые читают в метро. Я читаю только отчёты.

И всё же я стояла сейчас в прохладном полумраке Каирского музея, прижав ладонь к толстому стеклу витрины, и чувствовала, как где-то глубоко в груди разгорается странное, необъяснимое волнение.

Музей Египетских древностей на площади Тахрир гудел сдержанным многоголосьем туристов. Запах пыли, старого камня и консервирующих химикатов смешивался с ароматами манго и жасмина, которые просачивались с улицы сквозь неплотно закрытые окна. Где-то за стеной звенел голос гида, монотонно перечисляющий династии, а в соседнем зале японская школьница с восторгом фотографировала золотую маску Тутанхамона.

Я же стояла перед витриной, где на чёрном бархате лежал небольшой — с мою ладонь — амулет в виде скарабея.

Он был невзрачным на фоне соседних сокровищ: ни золота, ни лазурита, ни чеканной работы. Выточенный из тёмно-зелёного стеатита, потрескавшийся от времени, с почти стёртыми иероглифами на брюшке. Рядом с ним лежала пожелтевшая табличка с арабской и английской подписями: «Амулет-скарабей царицы Хатшепсут. XVIII династия. Найден в Дейр-эль-Бахри, 1891 год».

— Хатшепсут, — вслух, едва шевеля губами, произнесла я. — Та самая женщина-фараон.

Я не знала, почему свернула именно в этот зал. Моя группа — скучающие немецкие пенсионеры и пара молодожёнов из Новосибирска — ушла к колоссам Рамзеса. А я, ощутив внезапную духоту и желание тишины, скользнула в боковую галерею, где почти не было посетителей.

И вот я здесь.

Скарабей смотрел на меня пустыми глазницами веков, и в его гладкой, отполированной тысячелетиями спине отражался мутный электрический свет.

«Просто камень, — подумала я. — Обычный жук, которого какой-то жрец вырезал три с половиной тысячи лет назад. Ничего особенного».

Но рука всё равно потянулась к стеклу. Ладонь легла на холодную поверхность, и я вдруг почувствовала странную вибрацию — как будто внутри витрины кто-то запел на одной ноте.

— Не трогайте, мадам! — крикнул от дверей охранник в помятой форме. — Руками не трогать!

Я отдёрнула пальцы. Извинилась по-английски. Отошла на шаг.

Но взгляд не мог оторваться от скарабея.

Мне показалось, что иероглифы на его брюшке задвигались — просто игра теней, наверное, или блики от проходящего мимо человека. Тень скользнула, буквы замерли.

«Хватит, — сказала я себе. — Ты взрослая женщина. Иди к группе, слушай про Рамзеса, а вечером — в отель, душ, ужин. Завтра последний день, потом домой».

Я развернулась и сделала три шага к выходу.

И остановилась.

Какой-то внутренний, животный импульс — не разум, не сердце, а что-то более древнее, где-то в основании черепа — заставил меня обернуться. Скарабей лежал на месте. Но теперь я отчётливо увидела: стекло витрины приоткрыто.

Совсем чуть-чуть. На палец. Возможно, защёлка сломалась, или кто-то из персонала забыл закрыть. Но щель была. И через неё тянуло сладковатым, тягучим запахом — не ладаном, не миррой, а чем-то более густым, похожим на нагретую солнцем смолу и старую кровь.

Я оглянулась. Охранник вышел в соседний зал. Туристов не было.

Я сунула руку в щель.

Пальцы коснулись шершавого, тёплого камня — неожиданно тёплого, словно скарабей только что лежал на солнце, а не в прохладной витрине. Я сжала его.

Мир взорвался.

Не звуком — светом. Не светом — болью. Боль пронзила позвоночник от копчика до затылка, и в следующую секунду я перестала чувствовать своё тело. Я падала, но не вниз, а внутрь — в воронку, сотканную из золотых иероглифов, которые кружились вокруг, как сухие листья в осеннем вихре.

Кто-то кричал далеко-далеко, и этот крик был моим собственным голосом, но звучал он из другого измерения.

Потом — темнота.

Тишина.

И запах.

Сладкий, тяжёлый, живой запах — смесь мирры, лотоса, нагретой глины и чего-то ещё, неуловимого, что можно назвать только «дыханием древности».

•••

Фивы, 1479 год до н. э.

Я пришла в себя от того, что кто-то тёр мои запястья.

Грубые, мозолистые пальцы с силой растирали внутреннюю сторону рук, и боль была настолько острой, что я дёрнулась, пытаясь вырваться. Веки не слушались — они казались свинцовыми, приклеенными к глазам. Голова гудела, как после трёх банок энергетика и бессонной ночи.

— Госпожа, — произнёс голос. Глубокий, хрипловатый, с гортанными нотами. Он говорил на языке, которого я никогда не слышала, но каждое слово каким-то чудом отпечатывалось в моём сознании чётко, как иероглиф на папирусе. — Госпожа, очнитесь. Вы пугаете меня.

Я с трудом разлепила глаза.

Потолок был расписан.

Синяя, глубокая, как ночное небо, краска усыпана золотыми звёздами. Между ними плыли фигуры — женщины в длинных прозрачных платьях, мужчины с головами шакалов и соколов. Боги. Я узнала их почему-то сразу: вот Исида расправляет крылья, вот Анубис держит весы, вот Гор парит в ладье вечности.

«Это сон, — спокойно и даже с облегчением подумала я. — Очень реалистичный сон. Наверное, съела на ужин что-то не то. Перегрелась на солнце. Или коктейль был слишком крепким».

Я повернула голову.

Рядом с ложем — огромным, резным, покрытым льняными простынями и шкурами леопарда — стоял мужчина.

Высокий. Смуглый. С длинными, сильными руками, на которых вздувались вены от напряжения. Он был брит наголо, но на голове носил чёрный парик, уложенный мелкими косичками. Глаза — чёрные, огромные, подведённые зелёным малахитом — смотрели на меня с такой смесью страха, обожания и недоумения, что я на мгновение забыла, как дышать.

Глава 2. Уроки величия

Фивы, дворец фараона, 1479 год до н. э.

Утро началось с запаха мирры.

Я поняла это ещё до того, как открыла глаза. Тяжёлый, сладкий, почти приторный дым проникал в ноздри, оседал на языке горечью и заставлял желудок сжиматься в тошнотворном спазме. Я попыталась повернуться на бок, чтобы спрятать лицо в подушку, но тело не слушалось — оно было чужим, тяжёлым, налитым свинцом.

— Госпожа, час пробуждения.

Голос принадлежал женщине. Тихой, вкрадчивой, с певучими нотками, которые звучали как музыка. Я сквозь пелену сна услышала шуршание льняных одежд, звон металлических браслетов, лёгкое поскрипывание сандалий по каменному полу. Кто-то опустился на колени рядом с моим ложем.

— Госпожа, — повторил голос. — Жрецы Амона уже собрались в Большом зале. Вам нужно совершить утреннее омовение и принести дары богам.

Я с трудом разлепила веки.

Надо мной — расписной потолок с золотыми звёздами. Сбоку — массивные колонны, обвитые гирляндами из сушёных цветов. А прямо перед глазами — лицо молодой женщины с огромными чёрными глазами, подведёнными зелёным малахитом. На ней было простое белое платье из тончайшего льна, почти прозрачное, с широкими бретелями. На шее — несколько ниток голубого фаянса, на запястьях — серебряные змейки.

— Ты... — я закашлялась. Горло пересохло, язык казался распухшим. — Ты кто?

Женщина удивлённо моргнула. Её брови, тщательно выщипанные и подведённые чёрной краской, взлетели вверх.

— Я — Небет, госпожа. Твоя личная служанка. Ты сама дала мне это имя семь лет назад, когда я пришла во дворец.

Я села, натягивая льняную простыню до подбородка. Вчерашний вечер (или то, что я помнила как вечер) всплывал обрывками: крик, зеркало, лицо Хатшепсут, Сенмут, который держал меня, пока я рыдала у него на плече. Потом — темнота. Должно быть, я отключилась от истощения.

— Небет, — повторила я, пробуя имя на вкус. — Хорошо. Небет, я... я плохо помню вчерашний день. Удар в храме повредил память.

Служанка склонила голову, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие — или страх.

— Жрецы сказали, что в тебя вселился злой дух, госпожа. Но Сенмут приказал нам молчать. Он сказал, что ты просто устала и тебе нужен покой.

«Умный мужчина, — подумала я. — Уже замёл следы».

— Сенмут прав, — сказала я вслух как можно более твёрдым голосом. — Я устала. Но сегодня я должна показать жрецам, что я в порядке. Помоги мне одеться.

Небет кивнула и хлопнула в ладоши. Тотчас из-за колонн выскользнули ещё две девушки — такие же молодые, такие же бесшумные, в таких же прозрачных платьях. Они несли медные тазы с водой, глиняные кувшины с маслами, свёртки льняных тканей и деревянные шкатулки, инкрустированные слоновой костью.

Началось омовение.

Я с ужасом поняла, что служанки собираются мыть меня полностью — с головы до пят, прямо здесь, при свете масляных ламп, не оставляя ни клочка тела без внимания. Я попыталась протестовать, но Небет мягко, но твёрдо усадила меня на низкий табурет из чёрного дерева.

— Госпожа, ты всегда позволяла нам это. Не стесняйся. Мы — твои руки.

Я сжала зубы и закрыла глаза.

Тёплая вода полилась на плечи, стекая по груди, по животу, по бёдрам. Пальцы служанок — быстрые, умелые, привычные — растирали кожу пемзой, втирали ароматные масла из алебастровых сосудов. Запах кедра, ладана и чего-то цитрусового заполнил пространство.

Я старалась не думать о том, что это тело принадлежало другой женщине. Что я, по сути, пользуюсь чужой собственностью. Что где-то, возможно, душа настоящей Хатшепсут смотрит на меня и проклинает.

— Готово, госпожа, — объявила Небет. — Теперь одежды.

Я открыла глаза и посмотрела на то, что служанки разложили на ложе.

Это был мужской костюм.

Короткая набедренная повязка из жёсткого, накрахмаленного льна, расшитая золотыми нитями по краям. Широкий кожаный пояс с тиснёными картушами и тяжёлой золотой пряжкой в виде скарабея. Поверх — прозрачная туника из тончайшего полотна, почти не скрывающая грудь. И главное — клафт: полосатый головной убор с двумя длинными лентами, спадающими на грудь, и золотым уреем на лбу.

Рядом лежала фальшивая борода — длинная, плетёная, тёмно-синяя, с золотым наконечником.

— Это... — я сглотнула. — Это обязательно?

Небет посмотрела на меня с искренним недоумением.

— Госпожа, ты всегда носишь мужские одежды для выходов к народу. Ты — фараон. Фараон должен выглядеть как сын Ра. Женские платья — только для спальни.

«Сын Ра, — горько усмехнулась я про себя. — А я-то думала, что феминизм — это сложно».

Я позволила служанкам надеть на себя всё это. Пояс затянули туго, почти до боли. Борода крепилась к ушам с помощью золотых дужек и неприятно давила на подбородок. Клафт оказался тяжёлым — должно быть, ткань была пропитана чем-то для жёсткости.

Небет подвела меня к высокому полированному медному зеркалу.

Я увидела фараона.

Высокого, статного, с широкими плечами и узкими бёдрами. Грудь была скрыта под туникой и ожерельями, но очертания всё равно угадывались. Борода придавала лицу суровое, почти мужское выражение, хотя глаза — огромные, чёрные, подведённые — выдавали женщину.

«Я никогда не привыкну к этому, — подумала я. — Никогда».

— Ты прекрасна, госпожа, — прошептала Небет.

Я ничего не ответила.

•••

Большой зал дворца оказался ещё величественнее, чем я ожидала.

Колонны — высотой в пятиэтажный дом — уходили в полумрак под самым потолком, где едва мерцали масляные лампы. Между колоннами висели огромные полотнища синего и золотого, расписанные сценами охоты и войны. Пол был выложен каменными плитами, отполированными до зеркального блеска тысячами ног.

Вдоль стен стояли жрецы.

Их было около двадцати — бритоголовых, в белых одеждах, с нагрудниками из фаянса и сердолика. Они держали в руках медные систры и курильницы, из которых струился густой, удушливый дым. Впереди всех — верховный жрец Амона, Хапусенеб, старик с лицом, изрезанным морщинами, как древняя карта.