Боги тоже падают к ногам

Глава 1. Падение на Олимп

Если вы думаете, что худшее, что может случиться с человеком в пятницу вечером, — это закончившееся вино и соседка-истеричка, ломящаяся в дверь, — вы просто не пробовали рухнуть с балкона собственной квартиры прямиком на пиршественный стол верховного бога.

Меня зовут Феяна. И нет, родители не были хиппи и не увлекались фэнтези. Просто мама в восьмом месяце посмотрела «Сон в летнюю ночь» и решила, что имя должно быть «воздушным». В итоге я выросла с характером кувалды, но с именем, которое вечно вызывает улыбку у барменов и недоумение у сотрудников ГИБДД. Спорить с гаишником, когда в правах написано «Феяна», — то еще удовольствие: они всегда думают, что я их разыгрываю.

В пятницу вечером я, как обычно, спасала мир от скуки. То есть сидела на балконе, забросив ноги на перила, с бокалом дешёвого красного, наблюдала, как солнце медленно тонет в крышах панельных домов, и пыталась убедить себя, что холостяцкая жизнь — это не путь к одиночеству с кошками, а осознанный выбор свободной женщины.

Кошка, кстати, была. Не просто была, а сидела на моих коленях, периодически пытаясь сунуть морду в бокал. Васька — рыжий наглец с мордой профессионального преступника и повадками домушника-рецидивиста. Именно он стал катализатором апокалипсиса.

— Феяна! — голос соседки снизу прозвучал как боевой клич баньши, от которого даже Васька удивленно поднял голову. — Твой рыжий демон опять сожрал мою герань!

Я вздохнула, отставила бокал на подоконник и повернулась к коту. Васька сидел на перилах балкона, облизывал лапу и смотрел на меня глазами, в которых читалось: «Ну и что ты сделаешь? Я король этого мира».

— Маргарита Павловна, — крикнула я вниз, перегнувшись через перила и едва не теряя тапок, — он всего лишь кот. Он не понимает ценности вашей герани. В отличие от вас, он хотя бы не орёт на весь двор в два часа ночи.

— Я не ору! — возмутилась соседка, и я представила, как она там, внизу, трясёт своими бигуди. — Я пою романсы!

— Ваши романсы звучат как крики раненой чайки!

Васька, словно оценив мою риторику, грациозно переступил лапами, вильнул хвостом и вдруг… прыгнул. Прямо на козырек соседского балкона. Приземлился он с мягким стуком, но козырек жалобно скрипнул.

— Ах! — завизжала Маргарита Павловна так пронзительно, что у меня заложило уши. — Он сейчас упадет!

— Васька! — я рванула к перилам, скидывая по пути тапок, и попыталась схватить кота за хвост. — Иди сюда, мелкий паршивец!

Кот медленно повернул голову, посмотрел на меня с выражением «лови, если сможешь» и, не торопясь, перепрыгнул на водосточную трубу. Та качнулась под его весом, и откуда-то сверху посыпалась ржавая крошка.

Я перевесилась через перила, вытянув руку до предела, пальцы скользнули по гладкой трубе, не доставая наглую рыжую морду. Васька фыркнул и полез выше.

Бокал, который я предусмотрительно не убрала, выпал из моей другой руки, и вино расплескалось по асфальту где-то внизу, оставив тёмное пятно в свете уличного фонаря. Босая нога скользнула на мокром от вчерашнего дождя кафеле. Я дёрнулась, пытаясь удержать равновесие, но тело уже сместился слишком далеко. Я взмахнула руками, как неопытная цапля, услышала, как где-то внизу ахнула Маргарита Павловна, и…

Полетела.

В голове пронеслось короткое и ёмкое: «Вот это я вписалась в пятницу». Мысль о том, что я сейчас разобьюсь насмерть из-за рыжего кота-садиста, показалась настолько идиотской, что я даже не успела испугаться. Просто зажмурилась, сжалась в комок, прижав колени к груди, и приготовилась к встрече с асфальтом.

Но асфальт не пришёл.

Вместо этого воздух вокруг меня загудел, завибрировал, как перед грозой, и я почувствовала, как тело пронзает что-то горячее и золотое — от макушки до пят, выжигая из лёгких весь воздух. Будто меня протащили через искрящийся тоннель из хлопушек, где каждый сантиметр кожи горел и звенел. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли золотые круги, желудок совершил кульбит, который не снился ни одному акробату, ноги вывернуло, руки сами собой вцепились в пустоту, и…

Шмяк.

Я приземлилась лицом во что-то мягкое, влажное и невероятно вкусно пахнущее. Теплая масса облепила щёки, залепила глаза, заползла за шиворот. Ваниль, мёд, корица и ещё что-то неуловимое, отчего слюна мгновенно заполнила рот, а в животе заурчало от голода, которого секунду назад не было.

— Клянусь бородой Посейдона! — грохнул чей-то голос так, что задрожали колонны и где-то сверху посыпалась мраморная крошка.

Я подняла голову, отдирая от лица липкую сладкую массу, и медленно осознала, что сижу по пояс в огромном… торте? Пирожном? В многоярусном сооружении из бисквита, крема и засахаренных фруктов, которое занимало добрую половину стола. Не суть. Важно другое: я сидела в этом самом пирожном, разрушив его верхний ярус своим телом, а вокруг стола… вокруг сидели существа, которые выглядели так, будто сошли с обложки учебника по древнегреческой мифологии.

Первым в поле зрения попал высоченный мужчина с окладистой бородой, в золотых доспехах, сверкающих так, что глазам больно, и с молнией в руке. Буквально с молнией — она трещала и искрилась, выплёвывая голубые разряды, и пахло от неё озоном, как после сильной грозы. Он таращился на меня так, будто я только что нагадила ему в тарелку, и пальцы его сжимали молнию с явным желанием пустить её в ход.

— Кто ты такая?! — прогремел он. Молния в его руке взвилась и ударила в потолок, выбив пару золотых искр, которые, шипя, упали на стол. — Как ты посмела прервать Совет богов?!

— Я? — я вытерла с лица крем тыльной стороной ладони, слизнула его с пальца и, не удержавшись, закатила глаза. — Офигенно вкусно, кстати. Поделитесь рецептом? Так, о чём я? Ах да. Я посмела упасть с балкона. Извините, не рассчитала траекторию. Может, у вас тут есть карта? Или инструкция, как отсюда выбраться? Потому что ваш портал — то ещё аттракцион, я чуть внутренностями не подавилась.

— Она смеётся надо мной! — взревел бородатый, и молния в его руке загудела громче, наливаясь ядовито-белым светом. — В моём собственном чертоге! Стража!

Глава 2. Гром и нежность

— Гера! — бородатый повернулся к жене, и его борода воинственно взметнулась. — Что это за напасть? Кто посмел нарушить границы Олимпа?

— Зевс, — ледяным тоном произнесла женщина, — я понятия не имею, что это. Но она сидит в твоей амброзии. Это святотатство.

— Олимп? — я хихикнула. Нервно так, срывающимся голосом. — Зевс? Гера? Амброзия? Ребята, вы в каком сериале снимаетесь? «Древние греки-2»? Потому что грим у бороды классный, натуральный прямо, а молния на проволоке — ну, такое. В наши дни уже есть нормальные спецэффекты. Я бы посоветовала обратиться в студию, где делали «Аватар».

— Она называет меня «бородой»! — Зевс взмахнул рукой, и молния с треском ударила в пол рядом со мной, оставив обугленную дыру с оплавленными краями. — Я — громовержец! Царь богов!

Я замерла. Глаза у меня расширились, когда я уставилась на дымящийся мрамор в полуметре от моей босой ноги. Дыра была настоящая. И пахло озоном. И ошмётки камня ещё дымились. И колонны вокруг были мраморные, не декорации, потому что я видела прожилки и сколы. И золото на них — не краска, а самое настоящее, тяжелое, тускло мерцающее в свете невидимых ламп.

— Так, — медленно произнесла я, осторожно вылезая из развалин пирожного и отряхивая руки от крема. — Допустим, я поверила. Допустим, я случайно упала с балкона в вашем… как это… мире. Но почему сразу хвататься за молнии? Где гостеприимство? Где южное радушие? Вы же вроде как греческие боги, должны быть рады гостям, а вы — хватать!

— Она ещё и учит нас! — Гера встала, её лицо побагровело от гнева. — Стража! Уберите эту… эту… смертную из моего дома!

— Из твоего? — я выпрямилась, хотя ноги дрожали и колени подкашивались. Я изо всех сил старалась держать спину прямой, отряхнула с джинсов куски бисквита и гордо расправила плечи. — Во-первых, это не твой дом, это чертоги Зевса, если я правильно помню мифы. А во-вторых, я тут вообще случайно! Если у вас есть жалобная книга, я с удовольствием оставлю запись: «Случайно провалилась на Олимп, вместо помощи получила молнию в пол. Сервис — ноль. Амброзия, впрочем, вкусная. Две звезды».

Тишина была такой густой, что её можно было резать ножом. Я слышала, как потрескивает молния в руке Зевса, как шуршит платье Геры, как где-то далеко капает вода. А потом красавчик с луком расхохотался.

Он смеялся, откинув голову, и его золотые кудри рассыпались по плечам, а лук за спиной подпрыгивал в такт.

— Зевс, — выдохнул он сквозь смех, вытирая выступившие слёзы, — мне эта смертная нравится. Оставь её. Развлечёт нас.
— Аполлон! — прикрикнула Гера. — Прекрати!

— Она назвала амброзию вкусной, — заметила скучающая красавица, поднимая на меня глаза. В них мелькнуло что-то вроде уважения. — Похвально для смертной. У неё есть вкус.

— Афродита, ты не в своём уме! — Гера топнула ногой, и от этого удара по мрамору прошла едва заметная трещина. — Она осквернила священное угощение!

— Я, между прочим, тоже не в восторге! — огрызнулась я, счищая крем с рук. — Мои любимые джинсы в креме! Они стоили как полторы ваших амфоры! Я их три месяца копила! И вообще, я хочу домой! Ваську кормить!

— Васька? — переспросил Аполлон, склонив голову набок с любопытством щенка. — Это твой мужчина?

— Кот! — рявкнула я. — У меня кот, который сожрёт герань, если я не вернусь! А герань, между прочим, не его! И он ещё умудрится сожрать все запасы гречки, потому что он наглый, рыжий и не знает слова «нельзя»!

— Кот, — протянул мужчина с бронзовыми глазами, отлепляясь от колонны. Он двигался плавно, как хищник, и каждое его движение было рассчитано с точностью до миллиметра. Он говорил низко, с хрипотцой, и каждое его слово словно скользило по коже, заставляя её покрываться мурашками. — Смертная упала с неба из-за кота.

— А ты вообще кто? — я сузила глаза, вглядываясь в его лицо. Шрам на скуле был старым, давно зажившим, но он придавал его чертам что-то хищное, опасное.

— Арес, — он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то такое, от чего внутри всё перевернулось. — Бог войны.

— О, — я сделала глубокий вдох. — Бог войны. Ну, тогда понятно, почему ты так радостно смотришь на то, как меня тут молниями пугают. У тебя, видимо, эстетическое наслаждение.

Арес шагнул ко мне, и я невольно сделала шаг назад. Но упёрлась спиной в край стола, за который он меня фактически загнал. Он навис надо мной, загораживая свет, и я ощутила запах от чего внизу живота потянуло странным, незнакомым жаром.

— Ты совсем не боишься, — сказал он, наклоняясь так низко, что я чувствовала его дыхание на своей щеке. И в его голосе прозвучало… уважение? Или интерес?

— Боюсь, — честно призналась я, поднимая подбородок так высоко, как только могла.. — Но не настолько, чтобы валять дурака. Если я тут правда на Олимпе, то либо вы меня убьёте, либо отпустите. Если убьёте — мне уже всё равно, а если отпустите — я не собираюсь давать вам повод думать, что я тряпка. Понятно?

Арес медленно улыбнулся. Это была улыбка, которая не обещала ничего хорошего. От этой улыбки у меня колени стали ватными, а в груди что-то ёкнуло и перевернулось.

— Понятно, — сказал он. — Забавная игрушка.

— Я не игрушка, — процедила я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Хватит! — Зевс поднялся с трона, и вместе с ним поднялся грохот — громыхнуло так, что люстра из чистого золота закачалась, а с неё посыпались хрустальные подвески. — Стража! Взять смертную! Бросить в темницу! Завтра на рассвете состоится суд. И если она не докажет, что не является шпионкой Тартара, она будет… наказана!

— Суд?! — я ахнула, попятившись от Ареса. — За что? Я просто упала! У меня даже визы нет!

Но двое здоровенных мужиков в золотых доспехах, которых я даже не заметила в полумраке зала, уже схватили меня за руки. Их хватка была железной — пальцы сжали мои предплечья так, что я вскрикнула от боли. Я дёрнулась, попыталась вырваться, но куда там — они были как статуи, тяжёлые и неподвижные.

Глава 3. Люкс под замком

Итак, темница на Олимпе.

Если честно, я ожидала чего-то более… мрачного. Цепи на стенах, ржавые пятна, крысы, бегающие по углам, сырость, капающая с потолка, запах отчаяния и немытого тела. Всё как в фильмах, где героя бросают в подземелье и он мужественно ждёт казни. Но греческие боги, видимо, считали, что даже у заключённых должно быть хорошее настроение. Или у них просто не было нормальных тюрем.

Я огляделась, и челюсть у меня медленно отвисла.

Потолок терялся где-то в золотистом тумане, который клубился мягкими облаками, пропуская сквозь себя тёплый, рассеянный свет. Пол был выложен мраморной плиткой с подогревом — я босиком чувствовала приятное тепло, которое разливалось от ступней по всему телу, расслабляя напряжённые мышцы. Посередине комнаты плескался небольшой бассейн с абсолютно прозрачной водой, из которого бил фонтанчик высотой в полметра, с мягким журчанием, успокаивающим, как белый шум.

Вода пахла розами и ещё чем-то цитрусовым, и этот запах смешивался с влажным воздухом, создавая ощущение, что я попала в спа-салон, а не в тюрьму. У стен стояли кушетки, застеленные белыми покрывалами, с ворохом подушек, и даже небольшой столик с фруктами — виноградом, яблоками, гранатами, разложенными на серебряном блюде так, будто их только что сорвали с ветки.

— Серьёзно? — я обвела взглядом это великолепие, поворачиваясь вокруг своей оси, чтобы ничего не пропустить. — Это темница? Вы тут что, в спа бросили? Где тут пыточные инструменты? Где цепи, где дыба? Или вы пытаете роскошью? Думаете, я тут начну молить о пощаде, потому что мне слишком мягко? Так это не сработает, я и в хостелах похуже жила.

Мои слова утонули в тишине.

Я стояла посреди комнаты, босиком на тёплом полу, в джинсах, перепачканных кремом, и футболке, которая почему-то пахла теперь не манго-маракуйей, а розами. Волосы рассыпались по плечам, кое-где слиплись от амброзии, и я чувствовала себя Золушкой после бала, только вместо тыквы у меня была куча проблем и полное непонимание, где я нахожусь.

Некоторое время я просто стояла, пытаясь переварить произошедшее. Упала с балкона. Провалилась на Олимп. Приземлилась в амброзию. Оскорбила Зевса. Меня бросили в «люкс» с бассейном, подогревом пола и фруктами. Звучало как бред, который мог присниться только после трёх бокалов дешёвого красного.

— Ну, Феяна, — сказала я себе, громко, потому что тишина давила на уши. — Вляпалась ты знатно. Теперь главное — не паниковать. Паника — это путь к тому, чтобы наделать глупостей. А глупости в компании богов, у которых молнии вместо ручек, — это, знаешь ли, чревато.

Я подошла к столику, взяла виноградину, покрутила её в пальцах. Кожица туго блестела, ягода была тяжёлой, налитой соком. Бросила в рот. Сладко. Очень. И без косточек. Я прикрыла глаза, наслаждаясь вкусом, и почувствовала, как во рту растекается что-то тёплое, живое. Боги, они и виноград без косточек едят, конечно. Им бы в наших супермаркетах ценник на это повесить — они бы знатно удивились.

Потом до меня дошло.

— Телефон!

Я судорожно начала шарить по карманам джинсов. Пальцы скользили по липкой от крема ткани, я выворачивала карманы, чуть не плача от отчаяния. Телефон был. Я вытащила его, трясущимися пальцами разблокировала и уставилась на экран.

— Пожалуйста, пожалуйста…

На экране горела надпись: «Нет сети».

Я ткнула в значок вызова — ноль. Мессенджеры — пусто. Интернет — мёртв. Полоска связи была пустой, как моя надежда на скорое спасение.

— Нет, нет, нет! — я подняла телефон повыше, вытянув руку к потолку, покрутилась на месте, даже подошла к бассейну, надеясь, что у воды сигнал лучше. Может, тут какой-то магический вайфай ловится у водоёмов? — Это же Олимп! У вас тут вайфай должен быть! Вы боги, в конце концов! У вас мраморный пол с подогревом, а интернета нет? Это дискриминация по признаку века!

Телефон молчал. На его экране медленно угасала иконка заряда, и я смотрела, как она уменьшается, чувствуя, как вместе с ней уходит последняя связь с домом.

— Замечательно, — я опустилась на кушетку, откинулась на подушки, уставившись в потолок, где всё так же клубился золотистый туман. — Застряла в древнегреческом фэнтези без интернета. Да это хуже, чем смертная казнь. В смертной казни хоть быстрый финал, а тут — бесконечный разговор с собой и попытки понять, что мне делать с бассейном и подогревом пола.

Я пролежала так, наверное, минут двадцать. Считала удары сердца, смотрела, как туман на потолке меняет форму — то собирается в облака, то распадается на нити. Размышляла. Пыталась не думать о том, что меня завтра будут судить. Что я, возможно, никогда не вернусь домой. Что Васька сожрёт герань, а потом начнёт есть обои, потому что он, сволочь, всё-таки хищник и мясо ему нужно, а в миске у него осталось только вчерашнее. И кто его покормит? Кто почешет ему за ухом? Кто будет ругаться, когда он в два часа ночи решит, что пора играть?

Глаза защипало, и я со всей силы зажмурилась, не позволяя себе разреветься.

— Нужно выбираться, — сказала я твёрдо, села и хлопнула ладонями по коленям, чтобы взбодриться.

Осмотрела дверь. Ни ручки, ни замка, ни замочной скважины. Гладкая мраморная плита, вросшая в стену так, будто её никогда и не открывали. Я подошла, толкнула — ноль эмоций. Постучала костяшками — глухой звук, как по скале. Крикнула:

— Эй! Есть кто живой?

Тишина. Только вода журчит в фонтане, и где-то далеко-далеко, кажется, поют птицы. Или нимфы. Или у меня уже слуховые галлюцинации от стресса.

Я вернулась к столику, схватила яблоко и с яростью впилась в него зубами. Хруст разнёсся по комнате, сок брызнул на подбородок, и я вытерла его тыльной стороной ладони, чувствуя себя героиней фильма, которая ест перед смертной казнью последний завтрак.

— Ну и ладно, — пробормотала я с набитым ртом, откусывая новый кусок. — Пережду. Кто-нибудь придёт. Не могут же они меня тут бросить навсегда. Я, может быть, важная свидетельница. Или шпионка Тартара, как они сказали. Шпионка, блин. Я даже не знаю, где этот Тартар находится. Может, это район такой в Афинах? Судя по тому, как они трясутся, там явно не спальный квартал.

Глава 4. Первый укус

Я не услышала шагов. Не почувствовала движения воздуха. Просто вдруг поняла, что в комнате кто-то есть. Какая-то первобытная часть меня, доставшаяся от предков, которые выживали в лесах и чувствовали хищника за километр, взвыла сиреной: опасность.

Я резко обернулась.

Он стоял в трёх шагах от меня, прислонившись к косяку. Арес.

На нём была чёрная туника, открывающая мощные руки — мышцы перекатывались под кожей при каждом движении, — с лёгкой небрежностью человека, который знает, что в этом мире нет ничего, что могло бы ему навредить. Тёмные волосы слегка растрёпаны, шрам на скуле в полумраке казался серебряным, поблёскивая при каждом повороте головы.

Он смотрел на меня. Молча. Изучающе. Как кошка, которая поймала мышь, но не торопится её есть — хочет сначала поиграть. Его взгляд скользнул по моим ногам, опущенным в воду, по мокрым коленям, по футболке, которая задралась, когда я откинулась назад, обнажая живот. И остановился на моих глазах.

— А стучаться не учили? — выпалила я, инстинктивно выпрямляясь. Ноги в воде, трусы и футболка, волосы растрёпаны. Не самый лучший вид для переговоров.

— Зачем? — его голос прозвучал низко, с хрипотцой. — Это моя темница.

— Ну да, конечно, — я с вызовом посмотрела на него, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Всё на Олимпе ваше. И бассейн, и виноград, и я, да?

— Ты — особенно, — он отлепился от косяка и сделал шаг ко мне. Его сандалии глухо стукнули по мрамору. — Хотя пока не знаю, что с тобой делать.

— Может, для начала представишься по-человечески? Или боги не умеют в вежливость?

— Арес, — сказал он, хотя я и так знала. — Бог войны. И я здесь не для того, чтобы быть вежливым.

— А для чего? — я постаралась, чтобы голос звучал твёрдо.

Он усмехнулся. И в этой усмешке было что-то первобытное, опасное, от чего внутри всё сжалось в тугой узел.

— Допросить, — сказал он, остановившись в шаге от меня. — Кто ты. Откуда. Зачем пришла.

— Я уже говорила на Совете. Я упала с балкона. У меня кот. Я не шпионка. Отпустите меня домой.

— Упала с балкона, — повторил он, и в его голосе зазвучало недоверие. — В портал, который открылся именно под тобой. Случайно.

— Да! Случайно! — я поднялась из воды, не думая, что делаю. Вода стекла с ног, оставляя мокрые следы на тёплом полу, и я почувствовала, как его взгляд скользнул по моим бёдрам, задержался на мокрой ткани трусов, прилипшей к коже. — Случайности случаются. Вы, боги, об этом не слышали?

— Мы — причина случайностей, — он шагнул ко мне, и я, не удержавшись, сделала шаг назад. Но бассейн был позади, и я упёрлась в бортик. — Ты пахнешь… иначе, — сказал он, наклоняясь ко мне. — Не как смертные. И не как боги.

— Это гель для душа, — брякнула я. — Манго и маракуйя.

Он не засмеялся. Его ноздри дрогнули, глаза сузились, и вдруг его рука взметнулась вверх, пальцы сомкнулись на моём горле.

Не больно. Но плотно. Без возможности вырваться. Большой палец надавил на яремную ямку, остальные сомкнулись сбоку, не сжимая дыхание, но напоминая: я здесь, я — хозяин положения.

— Ты совсем не боишься, — прошептал он, прижимая меня к себе. — Это интересно. Обычно смертные визжат.

— А я необычная смертная, — выдавила я, чувствуя, как его пальцы слегка сжимаются. Дыхание перехватило, но не от страха. От близости. От его запаха — металл, озон, кожа, нагретая солнцем. От его тела, в которое я упиралась грудью.

— Посмотрим, — он прижал меня к стене. Мрамор был холодным, и я вздрогнула. Его рука всё ещё сжимала моё горло, не давая двинуться. Другой рукой он схватил меня за запястье, прижав к стене над головой.

— Смертные для меня — игрушки, — сказал он, приблизив губы к моему уху. Его дыхание было горячим, и я чувствовала, как волоски на шее встают дыбом. — Ты будешь хорошей игрушкой?

Вместо ответа я сделала то, что он явно не ожидал.

Я ртом схватила его за руку, которой он держал меня за горло, поднесла его палец к своему рту и укусила.

Сильно. До крови. Я почувствовала вкус металла на языке, солоноватый, острый, и в тот же миг всё тело пронзило электричеством — будто я лизнула батарейку, только в сотню раз сильнее.

Арес дёрнулся, но не от боли — от шока. В его глазах вспыхнуло что-то первобытное, дикое. Он посмотрел на свою руку, на капельку крови, выступившую на пальце, потом перевёл взгляд на меня.

— Ты… — начал он.

— Игрушки не кусаются? — перебила я, с вызовом глядя на него. — А я кусаюсь. И брыкаюсь. И вообще, я не игрушка. Я — Феяна. И если ты думаешь, что запугаешь меня своими божественными штучками, то ошибаешься.

Он смотрел на меня несколько секунд. А потом медленно, очень медленно улыбнулся.

— Зубастая, — сказал он. — Мне нравится.
И прежде, чем я успела ответить, он сунул тот же палец — с кровью — мне в рот.

Я попыталась оттолкнуть его, но он надавил на язык, раскрывая мой рот шире. Второй рукой он всё ещё держал меня за горло, фиксируя голову, не давая отстраниться. Я захрипела, пытаясь вытолкнуть его язык, но он был сильнее — намного сильнее, и я чувствовала это каждой клеткой.

— Ты хотела попробовать божественной крови, — прошептал он, глядя мне в глаза. — Теперь попробуй.

Его палец скользнул глубже, коснулся нёба, и я почувствовала вкус — металл, жар, что-то невероятно сильное, от чего голова пошла кругом, а в висках застучало. Кровь обжигала язык, разливалась по нёбу, и я не могла не глотать — она сама текла в горло, тёплая, густая, живая. А потом он убрал палец и вместо него влил мне в рот что-то тёплое, густое, сладкое.

Нектар.

Он лился по языку, по горлу, стекал по подбородку, и я не могла не глотать. Тепло разливалось по телу, от макушки до пят, пальцы ног занемели, внизу живота вспыхнул огонь — жаркий, тягучий, нестерпимый.

— Это яд? — прохрипела я, когда он убрал руку.

— Желание, — ответил он, и в его голосе не было и тени шутки. — Чистое желание. То, что я чувствую к тебе. Теперь ты чувствуешь то же самое.

Глава Личные дела богов

или «С кем я, собственно, связалась»
Поскольку меня занесло на Олимп, а обратного билета пока не выдали, я решила собрать досье на местных «жителей». Пригодится для выживания. И для шантажа. Мало ли.
________________________________________
👑 Зевс
Титул: Верховный бог, громовержец, царь богов, главный любитель молний и… не только их.
Что говорит легенда: Отец богов и людей, вершитель судеб, самый сильный, самый грозный.
Что говорит Феяна: Бородатый дядька с молнией, у которого кризис среднего возраста длится уже несколько тысяч лет. Обижается на слово «борода», зато сам любит пускать молнии в пол рядом с беззащитными смертными. Мужественность компенсирует громом.
Особые приметы: Молния в руке (не выпускает даже во время ужина), любовь к золоту, привычка оглядываться на каждую юбку.
Любимое занятие: Метать молнии, закатывать скандалы, менять женщин и делать вид, что Гера просто слишком эмоциональна.
Рейтинг опасности: 🔥🔥🔥🔥🔥 (пока при себе, но пальцы на молнии держит)
Рейтинг адекватности: 🌩️/10
________________________________________
💎 Гера
Титул: Царица богов, покровительница брака, главная женщина Олимпа (по документам).
Что говорит легенда: Ревнивая, мстительная, но величественная.
Что говорит Феяна: Женщина с идеальной осанкой и взглядом, от которого хочется выпрямиться даже мраморным колоннам. Если бы не вечный стресс от мужа-гуляки, была бы топ-милфой всех времён. Скрывает за ледяной маской уставшую от всего женщину, которая заслуживает отпуск на островах без Зевса.
Особые приметы: Корона сидит идеально, бровь поднимается ровно на 5 градусов перед тем, как кого-то испепелить взглядом.
Любимое занятие: Следить за порядком, уничтожать любовниц мужа, иногда — помогать смертным, если они её развеселят.
Рейтинг опасности: 💎💎💎💎 (холодная, расчётливая, помнит всё)
Рейтинг красоты: 👑👑👑👑👑 (особенно когда улыбается, но это редко)
________________________________________
⚔️ Арес
Титул: Бог войны, крови, мужской силы и спонтанных решений кулаками.
Что говорит легенда: Жестокий, неистовый, не любит проигрывать.
Что говорит Феяна: Гигант с бронзовыми глазами и шрамом на скуле, который умеет шептать такие вещи, от которых плавятся даже мраморные полы. Смотрит как на добычу, но, кажется, сам уже попал в капкан. Ревнив до невозможности, зато умеет защищать. И да, кусается в ответ — проверено.
Особые приметы: Вечно в чёрном, от него пахнет грозой, шрам на скуле, пальцы, которые помнят каждое моё движение.
Любимое занятие: Сражаться, ревновать, смотреть на меня исподлобья и делать вид, что не тает, когда я улыбаюсь.
Рейтинг опасности: ⚔️⚔️⚔️⚔️⚔️ (для врагов)
Рейтинг привлекательности: 🔥🔥🔥🔥🔥 (для меня — зашкаливает)
________________________________________
☀️ Аполлон
Титул: Бог солнца, искусств, пророчеств, и просто «золотой мальчик» Олимпа.
Что говорит легенда: Прекрасный, талантливый, немного самовлюблённый.
Что говорит Феяна: Красив настолько, что хочется надеть солнечные очки. Пишет стихи, играет на лире, улыбается так, будто знает что-то, чего не знаешь ты. Очень любит порядок. И комментировать процесс уборки. И смотреть на меня. И, кажется, я ему нравлюсь больше, чем он готов признать.
Особые приметы: Золотые волосы, сияющая кожа, привычка подходить слишком близко, когда говоришь о чём-то важном.
Любимое занятие: Сочинять гимны, раздавать пророчества, делать вид, что он просто любуется закатом, а не мной.
Рейтинг опасности: ☀️☀️☀️ (светит ярко, но не обжигает… пока)
Рейтинг «занудство»: 📜📜📜📜 (если речь идёт о расположении свитков)
________________________________________
💖 Афродита
Титул: Богиня любви, красоты, страсти и всего, что заставляет богов терять голову.
Что говорит легенда: Родилась из пены морской, свела с ума всех, до кого дотянулась.
Что говорит Феяна: Та женщина, глядя на которую, я понимаю: да, я определённо не в своей лиге. Красива до боли, но при этом не злая. Оценила мою дерзость и вкус в амброзии. Почему-то смотрит на меня с интересом, будто ждёт, когда я начну творить что-то невообразимое.
Особые приметы: Золотые волосы до пола, глаза, в которых можно утонуть, привычка прикасаться к себе во время разговора.
Любимое занятие: Наблюдать за любовными драмами, давать советы, которые всегда работают, и делать вид, что её собственный брак — это прекрасно.
Рейтинг красоты: 💎💎💎💎💎 (очевидно)
Рейтинг драматичности: 🌊🌊🌊🌊 (она же из пены, куда без драмы)
________________________________________
🍇 Дионис
Титул: Бог вина, виноделия, безумия и вечеринок, которые длятся тысячелетия.
Что говорит легенда: Весёлый, безбашенный, единственный, кто может напоить кого угодно.
Что говорит Феяна: Тот самый дядя на празднике, который знает все сплетни, наливает лучше всех и никогда не лезет в драку, потому что ему и так хорошо. Единственный бог, который не пытался меня убить, соблазнить или использовать в пророчестве. Просто налил вина и спросил, как дела. За это он в моём личном топе.
Особые приметы: Вечно с кубком, венок из винограда, томный взгляд человека, который видел всё и ему всё равно.
Любимое занятие: Пить, рассказывать истории, устраивать праздники и делать вид, что он единственный адекватный на Олимпе.
Рейтинг «хорошей компании»: 🍷🍷🍷🍷🍷
Рейтинг склонности к драме: 😎/10
________________________________________
🏺 Гермес
Титул: Вестник богов, бог воров, путешественников, торговцев и тех, кто любит быструю езду (и полёты).
Что говорит легенда: Хитрый, быстрый, с крылатыми сандалиями.
Что говорит Феяна: Тот парень, который всегда появляется, когда ему выгодно, и исчезает, когда начинаются проблемы. Но почему-то именно он спас меня от Аида, когда другие думали о своих тронах. Говорит быстро, смеётся легко, а целуется… не знаю, не проверяла. Пока.
Особые приметы: Крылатые сандалии (очень удобные, завидую), улыбка, которая обещает приключения, привычка появляться из ниоткуда.
Любимое занятие: Путешествовать, воровать, передавать новости и иногда спасать смертных от подземных богов.
Рейтинг скорости: ⚡⚡⚡⚡⚡
Рейтинг надёжности: 🤷‍♀‍ (но в критический момент прилетел — плюс)
________________________________________
🔨 Гефест
Титул: Бог кузнечного дела, огня, мастер на все руки и главный изобретатель Олимпа.
Что говорит легенда: Хромой, некрасивый, но гениальный.
Что говорит Феяна: Единственный, кто не смотрел на меня как на кусок мяса или пророчество. Просто делал свою работу. А потом сделал амулет, который изменил всё. Умный, честный, и если кто-то скажет, что он заслуживает меньше, чем его красавица-жена, я лично разрушу этому кому-то трон. Друг. Настоящий.
Особые приметы: Руки в мозолях, запах металла, тихий голос, который редко повышает, но если повышает — все слушают.
Любимое занятие: Ковать, изобретать, иногда — говорить правду в лицо богам, потому что ему уже всё равно.
Рейтинг мастерства: 🔨🔨🔨🔨🔨
Рейтинг «хороший человек»: 🛡️🛡️🛡️🛡️🛡️
________________________________________
🌑 Аид
Титул: Бог подземного царства, владыка мёртвых, коллекционер душ и профессиональный интроверт.
Что говорит легенда: Мрачный, справедливый, нелюдимый.
Что говорит Феяна: Тот тип мужчины, который сначала заманивает тебя в лабиринт, а потом предлагает остаться навсегда. Жутковатый, но, кажется, просто одинокий. В отличие от братца Зевса, хотя бы пытался говорить, а не сразу пускать молнии. Но лабиринт — это перебор, Аид. Перебор.
Особые приметы: Бледная кожа, чёрные волосы, взгляд, который видит тебя насквозь. И очень любит свою жену Персефону, что странно для такого угрюмого типа.
Любимое занятие: Считать души, следить за порядком в Тартаре, иногда — пытаться удержать у себя интересных смертных.
Рейтинг жуткости: 💀💀💀💀
Рейтинг «а мог бы быть нормальным»: 🌸/10 (когда рядом Персефона)
________________________________________
🦉 Афина
Титул: Богиня мудрости, стратегии, войны (но без кровожадности), покровительница ремесёл.
Что говорит легенда: Умная, расчётливая, родилась из головы Зевса в полном обмундировании.
Что говорит Феяна: Женщина, которая просчитала всё. Кроме меня. Открыла портал, стёрла мою жизнь в том мире, сделала меня Разрушительницей. И теперь смотрит на меня с уважением, будто я удачный эксперимент, который вышел из-под контроля. Бесит. Но её планы по свержению Зевса… ну, в чём-то она права.
Особые приметы: Сова на плече, холодный взгляд, идеальная осанка, всегда знает на три шага вперёд.
Любимое занятие: Строить планы, плести интриги, иногда — признавать ошибки (редко).
Рейтинг интеллекта: 📚📚📚📚📚
Рейтинг доверия: 🤔/10 (пока под наблюдением)
________________________________________
Досье будет пополняться. Олимп велик, а тайн у богов — как песка в море. Но одно я знаю точно: с каждым из них я ещё не раз столкнусь. А пока — буду держать эти карты близко к сердцу. И под подушкой. На всякий случай. 🐱⚡🏺

Глава 5. Нектарный след

Его палец вошёл в меня медленно, до упора, и я выгнулась, прижавшись лбом к мрамору. Я слышала, как он дышит — глубоко, размеренно, — и чувствовала, как его пальцы изучают меня изнутри, находят каждую складку, каждый спазм. Он двигался так, будто изучал меня изнутри. Медленно. Глубоко. Потом добавил второй палец, растягивая, и я вскрикнула — от неожиданности, от удовольствия, от того, как туго и полно он заполнил меня.

— Тише, — его губы снова коснулись моего уха, и он слегка сжал пальцы внутри, заставив меня задохнуться. — Ты хочешь, чтобы все боги услышали, как моя смертная кончает?

— Я… — слова не шли. Его пальцы двигались ритмично, находя то самое место, от которого мир расплывался золотыми пятнами. — Я не твоя…

— Моя, — он вдавил пальцы глубже, и я вцепилась ногтями в мрамор. — Скажи это.

— Твоя, — выдохнула я, потому что возражать уже не могла. Нектар и его руки делали своё дело — тело жило отдельно от разума, требуя только одного: больше.

Он убрал пальцы, и я застонала от пустоты. Внутри всё сжалось, заныло, и я чуть не заплакала от потери. Но он не дал мне опомниться. Я почувствовала, как он прижался ко мне всем телом, и его эрекция упёрлась в мои ягодицы — твёрдая, горячая, пульсирующая. Он медленно провёл ею по коже, от основания спины до влажного входа, и я снова выгнулась, пытаясь поймать его, вжать в себя, заполнить пустоту.

— Хочешь? — его голос был хриплым, срывающимся.

— Да, — выдохнула я. — Хочу.
Он не торопился. Он терся о меня, дразнил, скользил головкой по складкам, задевая клитор, но не входя. Каждое движение посылало волну жара в живот, заставляя мышцы сжиматься в предвкушении. Я слышала, как он дышит — тяжело, прерывисто, — и чувствовала, что он тоже на пределе.

— Скажи, что ты отдаёшься мне, — прошептал он, и его рука сжала моё бедро так сильно, что на коже останутся следы. — Скажи, что ты хочешь этого. Не нектар. Не магию. Меня.

Я повернула голову, насколько могла, и встретила его взгляд — бронзовый, дикий, горящий. В нём не было игры. Только голод.

— Я отдаюсь тебе, — сказала я твёрдо, хотя голос дрожал. — Я хочу тебя. Арес.

Он вошёл.

Резко, глубоко, одним толчком, и я закричала — от полноты, от того, как он заполнил меня, растянул, прижал к стене своим телом. Я чувствовала каждый миллиметр, каждый сантиметр его плоти, пульсирующей внутри, и мир сузился до этой точки, до этого момента. Он замер на секунду, давая привыкнуть, и я чувствовала, как он пульсирует внутри, как его дыхание сбилось, как мышцы живота напряжены.

— Смотри на меня, — приказал он, и я послушно уставилась в его глаза. — Ты чувствуешь? Это я. Не бог войны. Я.

Он начал двигаться. Медленно, глубоко, каждый толчок вбивал меня в мрамор, но я не чувствовала боли — только жар, только пульсирующее желание, которое разрывало изнутри. Его пальцы впились в мои бёдра, приподнимая меня, чтобы удобнее входить, и я обвила его ногами, притягивая ближе.

— Твоя, — прошептала я, повторяя его слова, и он ускорился. — Твоя.

Он наклонялся, кусал моё плечо, шею, втягивал кожу, оставляя метки. Каждый укус отдавался внизу, заставляя меня сжиматься вокруг него, и он рычал — низко, гортанно, как зверь. Его дыхание стало рваным, и я чувствовала, как внутри нарастает волна — неудержимая, оглушающая.

— Со мной, — прорычал он, и его рука скользнула между нашими телами, нажав на клитор.

Мир взорвался. Я кончила с криком, выгнувшись дугой, сжимая его внутри себя так сильно, что он застонал, вбиваясь в меня ещё несколько раз, грубо, жадно, до самого основания, и кончил следом, прижавшись ко мне всем телом, зарывшись лицом в мои волосы.

Мы стояли так несколько секунд. Или минут. Я не знала. Время перестало существовать, мир перестал существовать. Были только мы — я, стена, его тело, прижатое к моему, и пульсация, которая медленно затихала где-то глубоко внутри.

Он первым пришёл в себя. Отстранился, вышел из меня медленно, и я почувствовала, как по ногам стекает что-то тёплое. Я не смотрела вниз. Я смотрела на него.

Он повернул меня к себе, прижал спиной к стене и посмотрел в глаза. Его лицо было серьёзным, без тени насмешки. Он поднял руку, провёл пальцем по моей губе — там, где я прикусила её до крови.

— Ты моя, — сказал он. Не спросил. Утвердил.

Я молчала. В горле пересохло, в голове шумело, и я не знала, что ответить.

Он ждал. Секунду. Другую. Потом усмехнулся, отступил, поднял с пола мои трусы и бросил мне.

— Отдыхай, смертная. Завтра будет суд.

И ушёл. Бесшумно, как и появился.

Я осталась одна, прижатая к холодной стене, с мокрыми волосами, сбитым дыханием и трусами в руке. Внизу живота всё ещё пульсировало, на коже горели следы его пальцев, и во рту — на языке, на нёбе — всё ещё был вкус его крови.

Я сползла по стене на пол, прижала колени к груди и закрыла глаза.

— Чёртовы боги, — прошептала я в пустоту.

Но внутри уже зарождалось что-то новое. Золотая нить, тонкая, горячая, тянулась откуда-то из груди в ту сторону, куда ушёл он. И я знала — она никогда не оборвётся.

Глава 6. Суд хаоса

Ночь на Олимпе оказалась шумной.

Я не спала.

Во‑первых, потому что в темнице было слишком красиво, чтобы спать. Золотистый туман на потолке переливался мягкими волнами, фонтан журчал без остановки, а подогрев пола работал так усердно, что я чувствовала себя курицей на вертеле. Во‑вторых, потому что под кожей пульсировала золотая нить — тонкая, горячая, живая — и я чувствовала его. Арес находился где‑то рядом, и его присутствие отдавалось в висках тягучим, сладким жаром, который не давал расслабиться ни на секунду.

Я сидела на бортике бассейна, болтая ногами в воде, и пыталась привести мысли в порядок. Трусы я так и не надела — они валялись на полу, где он их бросил. Футболка была задрана, на бёдрах темнели синяки от его пальцев, а на шее горели следы укусов. Я провела ладонью по коже, нащупала впадины зубов и вздрогнула — от прикосновения, от воспоминания.

Связана. Магически. С богом войны. Моё тело до сих пор помнило каждое его прикосновение, каждый шёпот, каждое движение — как он входил в меня, как сжимал пальцы, как рычал мне в волосы. Я злилась на себя за то, что не сопротивлялась. Злилась на него за то, что он сделал это так, что я хотела. Злилась на нектар, который до сих пор гулял в крови, разжигая желание снова.

Но больше всего я злилась на то, что где‑то в глубине души эта связь казалась мне не наказанием, а… возможностью.

— Ты дура, Феяна, — сказала я своему отражению в воде. — Вляпалась по крупному.

Отражение согласно кивнуло.

У него были растрёпанные волосы, припухшие губы и странный блеск в глазах — не страх, не отчаяние, а что‑то другое. Что‑то, чего я не хотела в себе признавать.

Я сунула ноги глубже в воду, зажмурилась и попыталась не думать о том, что завтра меня будут судить. Не думать о том, что Арес сделал со мной. Не думать о том, почему мне это понравилось.

Не получилось.

Утром, когда золотистый свет просочился сквозь непонятно откуда взявшееся окно (его вчера не было, и я готова была поклясться, что стена была глухой), дверь открылась. С глухим стоном мраморная плита ушла в сторону, и на пороге появились двое стражей в тех же дурацких золотых доспехах. Их лица были бесстрастными, как у восковых фигур.

— Выходи, — рявкнул один. — Суд.

— О, — я поднялась, поправила футболку, натянула её пониже, прикрывая синяки на бёдрах. Джинсы так и остались вчера в углу, перепачканные кремом и мокрые от воды, и я с сожалением поняла, что они всё ещё в том же состоянии. Надевать их не хотелось. — А одеться во что‑то приличное мне не положено? Или так и идти — в трусах и футболке? Вы там вроде как культурные боги, должны понимать, что смертная в таком виде перед судом — это несерьёзно.

Стражи переглянулись. Один из них — тот, что справа, с широким шрамом через всю щёку — щёлкнул пальцами. В воздухе материализовалась длинная белая туника, перехваченная золотым поясом. Ткань замерцала, опускаясь мне в руки. Простая, но красивая. И, судя по всему, дорогая.

— Вау, — я взяла её в руки. Ткань оказалась невесомой, прохладной и невероятно приятной на ощупь — пальцы скользили по ней, как по воде. — А доставка на дом у вас всегда такая быстрая? Или это только для тех, кого судить собрались? Для промоушена, так сказать?

— Одевайся, — буркнул страж.

Я натянула тунику через голову. Ткань скользнула по телу, облепила плечи, грудь, бёдра, скрыв синяки и следы укусов. Пояс я затянула потуже, чтобы не спадала. Джинсы, к сожалению, пришлось оставить. Я пнула их ногой в угол, чтобы не валялись под ногами. Футболку я надела под тунику — не из принципа, а потому что без неё чувствовала себя голой. И потому что на футболке была надпись «I'm not a morning person», и это был единственный кусочек моего мира, который я могла унести с собой.

— Годится? — я повернулась перед невидимой камерой, раскинув руки в стороны.

Страж молча схватил меня за локоть и поволок. Его пальцы сжались на моём предплечье так же, как вчера, и я поморщилась от боли — там наверняка останутся новые синяки.

Коридоры Олимпа были такими же пафосными, как и вчера: мрамор, золото, колонны, амфоры с цветами. Но в утреннем свете они казались ещё более огромными, ещё более пустыми. Наши шаги гулко отдавались от стен, и эхо разносилось далеко вперёд, будто предупреждая богов: «Смертную ведут, смертную ведут».

Я шлёпала босиком по холодному полу и чувствовала, как золотая нить внутри меня натягивается, приближаясь к источнику. С каждым шагом она становилась всё горячее, всё плотнее, будто кто то наматывал её на катушку.

Он там, — поняла я. — На суде.

Сердце забилось быстрее. В груди разлилось знакомое, тягучее тепло — не моё, его. Он чувствовал меня так же, как я чувствовала его.

Мы вошли в зал.

Это было огромное помещение, больше похожее на крытый стадион, чем на тронный зал. Вдоль стен выстроились колонны из чёрного мрамора с золотыми прожилками, поддерживающие сводчатый потолок, расписанный сценами битв и любовных утех. Я задрала голову, разглядывая фрески, и чуть не споткнулась о ступеньку. На одной из них мускулистый мужчина в доспехах — подозрительно похожий на Ареса — прижимал к стене женщину, чьё лицо было закрыто волосами. Я отвела взгляд и почувствовала, как щёки заливает краска.

В центре возвышался трон Зевса — массивный, золотой, с подлокотниками в виде орлов. Когти хищных птиц впивались в золото, глаза сверкали драгоценными камнями, и казалось, что они смотрят прямо на меня.

Вокруг полукругом расположились другие троны, поменьше. Их было много — человек двенадцать, не считая тех, кто стоял у стен. Боги собрались все, как на праздник. Или как на казнь.

Зевс восседал в центре, сжимая в руке молнию. Она трещала и искрилась, выбрасывая голубые разряды, и я невольно сделала шаг назад. Гера сидела справа, с лицом королевы, у которой украли любимую диадему, пальцы её были сжаты в кулаки, и я видела, как подрагивают её плечи. Аполлон развалился на своём троне с видом человека, который пришёл в театр на комедию, одна нога его была заброшена на подлокотник, и он лениво крутил в пальцах стрелу. Афродита лениво перебирала пряди золотых волос, рассматривая свои ногти с таким видом, будто всё происходящее было ниже её достоинства.

Глава 7. Милфа Олимпа

— Что значит «не видишь»? — спросила Афина, до этого молчавшая в углу. Она сидела на троне с книгой в руках, но теперь отложила её и смотрела на меня в упор.

— Это значит, — Аполлон подошёл ко мне ближе, и я почувствовала, как от него веет теплом и светом — физическим, почти осязаемым, как от нагретого солнцем камня, — что она не вписана в наши пророчества. Её судьба — белое пятно. Такое случается только с теми, кто способен изменить ход вещей.

— Или с теми, кого прислали враги, — прошипела Гера.

— Или с теми, кто может стать союзником, — возразила вдруг Афродита, поднимаясь с трона. Она двигалась плавно, как текущая вода, и я невольно залюбовалась — это была не просто красота, это была магия. Она подошла ко мне, и я почувствовала аромат роз, жасмина и чего то невероятно женственного, от чего в груди разлилось тепло, не имеющее ничего общего с нитью Ареса. — Посмотрите на неё. Она не дрожит. Она дерзит Зевсу. В ней есть огонь. Такой оживит этот склеп.

— Склеп? — переспросил Зевс, и его брови полезли вверх.

— Олимп, дорогой, — Афродита махнула рукой, и этот жест был таким изящным, что я почувствовала себя неуклюжей коровой. — Здесь так скучно, что даже я начинаю чахнуть. А эта смертная… — она окинула меня оценивающим взглядом, скользнув им от растрёпанных волос до босых ног, — она принесёт перемены.

— Перемены? — Гера вскочила. — Мы не хотим перемен! Нам нужен порядок!

— Вам нужен скандал, — усмехнулась Афродита. — Признайтесь, вы все хотите посмотреть, что будет дальше.

И тут я поняла, что это мой шанс. Секунда — и они снова начнут спорить, и меня утащат обратно в темницу или сразу на казнь. Я должна была действовать.

— Судьи, — я повысила голос, чтобы меня услышали, и шагнула в центр зала, развернувшись так, чтобы видеть всех. — Я предлагаю сделку.

Зал снова затих. Боги замерли, и я чувствовала на себе двенадцать пар глаз — холодных, горячих, любопытных, равнодушных. Зевс подозрительно прищурился.

— Сделку?

— Да, — я выпрямилась, стараясь выглядеть уверенно, хотя колени дрожали, а голос, кажется, вот вот сорвётся. — Я не знаю, как попала сюда. Я не знаю, как вернуться. Но я не прошу милостыню. Я готова отработать своё пребывание. Дайте мне работу, и я буду полезна. А если я стану обузой — тогда казните. Но сейчас убивать меня — это просто… неспортивно.

Зевс задумался. Боги переглядывались, перешёптывались. Я видела, как Аполлон кивнул, как Афина прищурилась, как Гермес, сидевший до этого молча, вдруг улыбнулся и подмигнул мне.

— Какую работу? — спросил он наконец. Молния в его руке погасла, и воздух в зале стал легче.

— Какую скажете, — я пожала плечами. — Убирать, готовить, организовывать… Я, знаете ли, в своём мире неплохо справлялась с бытом. А у вас тут, я смотрю, бардак ещё тот.

— Бардак? — Гера подняла бровь.

— Ну, — я оглядела зал, показывая рукой, — амфоры стоят криво, на колоннах пыль, я сейчас пальцем провела — да, вот здесь, на золотой статуе, слой, вон там, — я указала в угол, где за колонной виднелась паутина, — паутина. Боги, а убирать за собой кто будет?

Наступила пауза. Такая долгая, что я успела подумать: всё, сейчас меня снова схватят и утащат. А потом Гермес прыснул со смеху.

Он смеялся, откинувшись на троне, его крылатые сандалии взлетели в воздух, и он едва не свалился на пол.

— Она права, — сказал он, утирая слёзы. — У нас действительно бардак. Я говорил об этом тысячу лет! А вы — нет, Гермес, не лезь, Гермес, это не твоё дело. А вот смертная пришла и сразу увидела!

— Хватит! — рявкнул Зевс, но в его голосе уже не было прежней ярости. Он смотрел на меня с чем то, похожим на уважение. — Смертная, если ты предлагаешь работу… пусть будет так. Ты будешь прислуживать на Олимпе. Убирать, накрывать на стол, выполнять поручения. Если справишься — мы решим, что с тобой делать дальше. Если нет…

Он многозначительно сжал молнию, и она снова заискрилась.

— Справлюсь, — сказала я. — Я, может, и смертная, но горбатого не боюсь. У меня, знаете ли, была бабушка из деревни, которая в одиночку дом построила и трёх детей подняла. Так что ваши там амфоры протереть — это не подвиг.

— Решено, — Зевс махнул рукой, откидываясь на трон. — Гера, проследи за ней.

Гера скривилась, но кивнула. Аполлон, проходя мимо, шепнул мне, наклонившись так близко, что я почувствовала тепло его дыхания на щеке:

— Удачи. Она тебе понадобится.

Арес так и стоял у колонны, не проронив ни слова. Но я чувствовала его взгляд на затылке, и золотая нить пульсировала в такт сердцу, натягиваясь до предела.

Когда стражи повели меня из зала, я обернулась. Он смотрел мне вслед, и в его глазах было что то новое — не голод, не похоть, не любопытство. Что то тяжёлое, тёмное, неуступчивое.

Ты моя, — прочитала я в его взгляде.

Посмотрим, — ответила я своим.

Первое задание я получила уже через час.

— Уберись в тронном зале, — сухо сказала Гера, протягивая мне ведро, тряпку и какую то странную метёлку из перьев. — И не вздумай использовать магию. У тебя её всё равно нет.

— Без проблем, — я взяла инвентарь и отправилась в зал. Ведро было тяжёлым, тряпка — мокрой, а метёлка пахла чем то странным, как лаванда и нашатырь одновременно.

Тронный зал оказался огромным. Я остановилась на пороге и окинула взглядом мраморный пол, который тянулся на сотню метров, колонны, уходящие вверх, золотые статуи, каждая размером с мою квартиру. В одиночку мне здесь убираться до следующего Нового года. Но выбора не было.

Я принялась за дело.

Сначала всё шло нормально. Я опустилась на колени и принялась тереть мраморный пол, двигаясь от входа к трону. Тряпка скользила по камню, оставляя влажные разводы, вода в ведре мутнела, и я чувствовала, как ноют мышцы спины. Я вытирала пыль с колонн, поправляла амфоры, стараясь не смотреть на статуи — слишком уж реалистичными они были.

Но потом я дотронулась до одной вазы, и она… взлетела.

Глава 8. Библиотека желаний

Три дня я прожила на Олимпе как в каком то безумном квесте. Или в аду, где вместо кипящей смолы — мраморные полы, вместо чертей — орущие боги, а вместо вил — метёлки, которые норовят улететь, стоило лишь на них взглянуть.

Гера оказалась требовательной, но не жестокой. Каждое утро, ещё до того, как золотистый свет начинал сочиться сквозь окна, она появлялась в моей комнате без стука, сцепляла пальцы перед собой и говорила: «Подъём, смертная. Сегодня у нас будет весело». Спорить с ней было бесполезно — я пробовала, и однажды она заставила меня мыть амфоры в храме Посейдона, где от каждой капли воды вырастали щупальца и норовили утянуть тряпку.

Она учила меня основам местной магии — как не взрывать амфоры, как чувствовать разницу между живой статуей и просто статуей (у живых теплеют пальцы, когда их трогаешь, и это очень пугает, когда ты этого не ждёшь), как не наступать на пороги храмов (там, оказывается, живут домашние духи, и они очень обидчивые. Я наступила на порог храма Гермеса, и он три дня прятал мои вещи. Сначала тунику, потом метёлку, потом вообще дверь в мою комнату исчезла, и я орала в коридоре, пока Гера не пришла и не пригрозила духу вечным заточением в амфоре. )

— Ты медленно учишься, — заметила она, когда я наконец то заставила метлу летать по команде, а не по своему капризному желанию. Метла послушно зависла в воздухе, дрожа от нетерпения, и я выдохнула с таким облегчением, что чуть не села на пол.

— Я вообще то смертная, — огрызнулась я, вытирая пот со лба. Руки тряслись от напряжения, голова гудела, а перед глазами всё ещё плавали золотые искры от перенапряжения. — У нас в школе магию не преподают. У нас в школе преподавали математику, русский и «Основы безопасности жизнедеятельности», где нас учили надевать противогаз. Противогаз, Гера. Это резиновая штука на лицо.

Вы бы видели её лицо, когда я рассказала. Она сказала: «Ваш мир странный». Я ответила: «Это вы мне говорите?»

— Заметно, — усмехнулась Гера. Она стояла, прислонившись к колонне, скрестив руки на груди, и в её глазах плясали искры — не гнева, а чего‑то вроде гордости. И я снова поймала себя на мысли, что эта женщина — с её ледяным спокойствием и королевской осанкой — начинает мне нравиться. Она напоминала мне мою школьную учительницу литературы: такая же строгая, такая же непроницаемая, но если присмотреться — за всем этим льдом скрывалось что‑то человеческое. Или божественное. Какая разница.

Золотая нить, связывающая меня с Аресом, всё это время пульсировала где то на периферии сознания. Я чувствовала её постоянно — как пульс, как дыхание, как второй счётчик времени, который тикал где‑то в груди. Он не появлялся. Я не видела его три дня. Три дня я училась управлять магией, натирала полы в храмах, спорила с духами порогов, а он не приходил.

Я чувствовала его — иногда гнев, иногда странное удовлетворение, иногда тягучее, как мёд, желание, от которого у меня подкашивались колени. Ночью я просыпалась от того, что нить натягивалась, и я лежала в темноте, чувствуя его дыхание — даже сквозь километры мраморных коридоров. Он не спал. Он думал. Обо мне.

Но сам он держался на расстоянии.

Я думала, что это к лучшему.

Я ошибалась.

На четвёртое утро, когда я натирала мраморные полы в Гермесовом крыле (он, кстати, оказался единственным богом, который извинился за то, что я попала в это «дерьмо» — его слова, не мои), появился Аполлон.

Сначала я почувствовала тепло. Как в летний день, когда солнце вдруг выходит из-за туч и бьёт прямо в лицо, заставляя жмуриться. Я замерла с тряпкой в руке и подняла голову.

— Феяна, — его голос раздался за спиной, и я вздрогнула, потому что не слышала шагов. Совсем. Ни звука. Только тепло, которое становилось сильнее с каждым мгновением.

Я обернулась. Бог солнца стоял в проёме, прислонившись плечом к косяку. Золотистые волосы падали на плечи мягкими волнами, глаза цвета неба смотрели с ленивым любопытством, а губы изгибались в улыбке, которая, наверное, заставляла нимф падать в обморок на всём протяжении Греции. Он был одет в простую белую тунику, перехваченную золотым поясом, но на нём даже это выглядело как дизайнерский наряд.

— Аполлон, — я выпрямилась, отряхивая колени. Тряпка выпала из рук и шлёпнулась в ведро, подняв фонтан мыльной воды. — Вы по делу или просто полюбоваться пришли?

Он улыбнулся. У него была та самая улыбка, от которой, наверное, сохли нимфы по всей Греции. И мурашки бежали по коже у смертных.

— И то, и другое, — сказал он. — Гера сказала, что ты теперь официально прислуживаешь богам. У меня есть для тебя задание.

— Какое?

— Навести порядок в моём храме, — он произнёс это так, будто речь шла о прогулке в парке. — Библиотека. Там давно не убирались.

— Храм? — я подняла бровь. — У вас тут что, храмы при каждом? У Зевса — чертоги, у Ареса — темница с бассейном, у тебя — храм. А у кого-нибудь есть просто комната? Ну, чтобы стены, кровать, шкаф? Или это не по-божески?

— Не при каждом, — он усмехнулся. — Мои покои. Но я называю их храмом. Скромность не в моём стиле.

— Заметно, — буркнула я, но пошла за ним. Потому что выбора у меня всё равно не было, а отказываться от работы, которую дала Гера, было чревато. Она уже пригрозила, что если я буду лениться, то заставит меня мыть полы в конюшнях Посейдона. А там, по слухам, жили не только кони, но и кое-что покрупнее.

Мы шли по коридорам, и я старалась не отставать. Аполлон двигался быстро, легко, почти летел, и я пыхтела сзади, пытаясь не споткнуться о собственные ноги и не уронить ведро с тряпкой, которое он зачем-то заставил меня взять с собой.

«Инструменты должны быть под рукой», — сказал он. Я подозревала, что ему просто нравилось смотреть, как я мучаюсь.

Покои Аполлона оказались именно тем, что я ожидала от бога искусств, солнца и всего такого. Огромная светлая комната, залитая золотистым светом, с колоннами из белого мрамора, которые уходили вверх, теряясь в куполе, расписанном сценами из «Илиады». Высокие окна выходили на сад, где росли пальмы и кипарисы, а в центре сада бил фонтан, вода в котором сверкала на солнце, как расплавленное серебро.

Глава 9. Нить на пределе

— Расскажешь мне о вашем мире? — спросил он, и в его голосе зазвучало искреннее любопытство. Он подался вперёд, опершись локтями о колени, и я почувствовала, как его внимание стало тяжелее, плотнее.

— А что ты хочешь знать? — я вытерла пыль с очередной полки, стараясь не смотреть на него.

— Всё, — он подался вперёд. — Как вы живёте без магии? Как строите города? Как любите?

— Ну, — я замялась, поправляя выбившуюся прядь волос. — без магии мы справляемся. Технологиями. Электричество, интернет, самолёты — ну, знаешь, штуки, которые летают без крыльев. Города… ну, там бетон, стекло, металл. Не так красиво, как у вас, зато водопровод работает. У вас-то хоть вода из крана течёт? Или только из фонтанов?

— Из крана, — серьёзно ответил он, и я не поняла, шутит он или нет.

— А любовь… любовь как любовь. Везде одинаково, наверное.

— Не одинаково, — он покачал головой. — Смертные любят быстро. И умирают быстро. Боги любят долго. Иногда — слишком долго.

В его голосе промелькнула грусть, и я на секунду замерла, повернувшись к нему. На его лицо упала тень, золотые волосы потускнели, и на мгновение он показался мне не богом, а просто уставшим мужчиной, который слишком много видел и слишком много помнил. Но он тут же улыбнулся, снова становясь беззаботным.

— Давай, Феяна, работай. У тебя ещё полбиблиотеки.

Я продолжила. Но с каждым часом его комментарии становились всё более… раздражающими. Или нет. Не раздражающими. Дразнящими.

— У тебя красивые руки, — сказал он, когда я тянулась к верхней полке, и туника задралась, открывая колени. — Тонкие. Такими руками можно не только пыль вытирать.

Я проигнорировала. Но щёки залились краской, и я сделала вид, что сосредоточена на свитке, который держала в руках.

— Волосы, — заметил он позже, когда я нагнулась за упавшим свитком. — У тебя они пахнут чем то странным. Не нашим.

— Гель для душа, — буркнула я. — Манго и маракуйя.

— Манго? — он прищурился. — Это плод?

— Фрукт. Сладкий. С тропиков.

— Хочу попробовать, — он облизал губы, и этот жест был слишком медленным, слишком намеренным. Язык скользнул по нижней губе, задержался в уголке рта, и я почувствовала, как в груди что-то ёкнуло.

Я почувствовала, как внутри что то ёкнуло. И тут же одёрнула себя.

Феяна, соберись. Ты уже связана с одним богом. Второй тебе не нужен.

— Аполлон, — сказала я, не оборачиваясь, — если ты не перестанешь комментировать каждый мой чих, я уйду. И Гера тебе не поможет.

— Уйдёшь? — в его голосе зазвучала усмешка. — А куда? На Олимпе не спрячешься. Я — бог солнца. Мои лучи проникают повсюду.

— Звучит угрожающе, — я обернулась и посмотрела на него. — Но я уже была в темнице. И знаешь что? Там был бассейн. И виноград. И Арес. Справлюсь как нибудь.

При упоминании Ареса в глазах Аполлона что то изменилось. Стало холоднее. Острее. Улыбка сползла с его лица, пальцы сжали подлокотники кресла, и в воздухе повеяло холодом — странным, неестественным для бога солнца.

— Арес, — повторил он, и это прозвучало как оскорбление. — Он уже приходил к тебе?

— Это не твоё дело, — отрезала я.

— Всё, что происходит на Олимпе, — моё дело, — он поднялся с кресла и медленно подошёл ко мне. Я попятилась, но споткнулась о стопку свитков и едва не упала. Он поймал меня за локоть — пальцы горячие, сухие, сильные. — Я — бог порядка, искусств и пророчеств. А ты — загадка, которую я не могу разгадать. И это… раздражает.

— Мои проблемы, — я сделала шаг назад и упёрлась в стеллаж со свитками. Дерево жалобно скрипнуло, и я услышала, как где-то сверху посыпалась пыль.

Он остановился в полушаге от меня. Его лицо было близко — очень близко. Я чувствовала его дыхание, тёплое, пахнущее солнечным светом и лавром. В его глазах отражалась я — растрёпанная, перепачканная пылью, с горящими щеками и взглядом испуганной лани.

— Не твои, — сказал он тихо. — Мои. Потому что я не вижу твоей судьбы. А это значит, что ты можешь быть чем угодно. Даже моей.

— Твоей? — я выгнула бровь, хотя сердце колотилось где то в горле. — Я не вещь, Аполлон.

— Знаю, — он улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего доброго. Только предвкушение. — Поэтому ты так интересна.

Он отступил, и я выдохнула с облегчением. Но облегчение было преждевременным.

— Закончи с библиотекой, — сказал он, возвращаясь к столу. — Я буду писать. И не смей меня отвлекать.

Я вернулась к работе, но теперь каждый шорох его пера казался мне выстрелом. Я слышала, как скрипит папирус, как чернила ложатся на бумагу, как он иногда вздыхает, откидывая волосы со лба. Я чувствовала его взгляд на своей спине, даже когда он смотрел в свиток.

Он писал. Я убирала. Тишина растягивалась, как резина.

Час. Два. Три. Мои руки стёрлись в кровь, спина ныла от наклонов, в глазах рябило от пыли и пергамента. Я перемыла полы, перетряхнула свитки, вытерла пыль со всех полок, до которых могла дотянуться. Остались только верхние, самые высокие, куда я не могла достать даже на цыпочках.

Я пододвинула стул, встала на него, потянулась к верхней полке… и пошатнулась.

— Осторожно, — раздалось за спиной.

Но я не выдержала.

Ещё через час, когда спина уже ныла от наклонов, а пальцы стёрлись о пергамент, я разогнулась и посмотрела на него. Он сидел за столом, склонившись над свитком, и его пальцы, испачканные в чернилах, выводили что‑то на папирусе. Золотые волосы падали на лицо, и он то и дело отбрасывал их назад, оставляя на лбу тёмные полосы. Губы его были чуть приоткрыты, брови нахмурены, и в этом сосредоточенном выражении было что‑то такое, от чего сердце сжалось.

— Ты всегда так пафосно пишешь? — спросила я.

— Я всегда пафосно всё делаю, — не поднимая головы, ответил он. — Это часть моего обаяния.

— Обаяния, — фыркнула я, подходя ближе. — Скорее, занудства.

Он поднял голову, и в его глазах сверкнул вызов.

— Смелая, — сказал он. — Слишком смелая для смертной.

Глава 10. Имя разрушительницы

Мой палец был испачкан в чернилах — я не заметила, когда успела. Тёмная, фиолетово-синяя полоса легла на его нижнюю губу, и он не отстранился. Его глаза потемнели, зрачки расширились, поглощая небесную голубизну, превращая её в бездонную, тёмную глубину.

— Хочешь, я раскрашу тебя? — прошептала я, ведя пальцем по контуру его губ. — Золотой тебе точно к лицу. У вас же есть золотые чернила? Я видела на свитках. Или только чёрные? Тогда прости, придётся чёрным. Ты и в чёрном неплох, наверное.

Он молчал. Но его дыхание стало глубже, прерывистее. Я чувствовала, как подо мной напрягается его тело, как его пальцы впиваются в подлокотники кресла, чтобы не тронуть меня. Как мышцы живота сокращаются, когда я провожу пальцем по его губе второй раз.

— Ты играешь с огнём, смертная, — его голос был низким, хриплым.

— А ты играешь со мной, — я улыбнулась, убирая палец. — С самого утра. Комментарии. Взгляды. Дыхание на шее.

— Это была игра? — он перехватил мою руку, не давая убрать палец. Его пальцы сомкнулись на моём запястье, горячие, как угли. Кожа загорелась, и я почувствовала, как пульс бьётся там, где он держит меня.

И, глядя мне в глаза, медленно провёл языком по чернильной полосе.

Я замерла.

Его язык был горячим, влажным, и он не просто слизывал чернила — он пробовал меня. Я чувствовала, как его язык скользит по подушечке моего пальца, обводит ноготь, касается чувствительной кожи между пальцами. Его губы сомкнулись вокруг моего пальца, втягивая, обсасывая, и по всему телу разлился жар — низкий, тягучий, нестерпимый. Внизу живота всё сжалось, и я непроизвольно сжала бёдра, чувствуя, как влажно становится между ног.

— Аполлон… — выдохнула я.

— Ты сказала, что я красивый, — прошептал он, не выпуская мой палец. — А знаешь, что красивые боги делают с теми, кто их дразнит?

— Что? — мой голос сел.

Он отпустил мою руку. И вместо этого поднял ладонь к моему лицу. Его пальцы коснулись щеки — легко, как дуновение ветра. И вдруг от них пошёл свет.

Тёплый. Золотистый. Он струился по моей коже, спускался к шее, к ключицам, туда, где начиналась туника. Я чувствовала этот свет каждой клеткой — он проникал сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости, заставляя кровь петь, а сердце биться быстрее. Он не обжигал. Он… раздевал.

Я смотрела в его глаза, и они светились изнутри. Небесная голубизна превратилась в расплавленное золото. Он не касался меня больше, но я чувствовала каждое его движение взглядом — как он скользит по моим губам, по шее, по груди, останавливается на сосках, затвердевших под тканью туники. Я чувствовала его взгляд, как прикосновение — горячее, властное, и от этого хотелось стонать.

— Я вижу тебя, — прошептал он, и его голос звучал в моей голове. — Всю. Каждый изгиб. Каждый шрам. Каждую родинку. Вот эта, — его взгляд коснулся моей ключицы, и я почувствовала жжение, — от солнца. А эта, — на внутренней стороне бедра, и я вздрогнула, — от того, что ты упала, когда была маленькой.

— Это… — я попыталась отстраниться, но тело не слушалось. Свет обволакивал, гипнотизировал, заставлял расслабиться, открыться. Я чувствовала себя так, будто лежу на солнце, и оно ласкает меня, проникает в каждую клетку, заставляет таять.

— Не бойся, — он наклонился, и его губы коснулись моего уха. — Я только смотрю. Пока.

Его язык скользнул по мочке, и я застонала. Стон вырвался сам собой, низкий, гортанный, и я тут же закусила губу, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Свет стал ярче, горячее. Я чувствовала его руки — хотя он не прикасался. Мне казалось, что он везде: на моей спине, на бёдрах, между ног. Я чувствовала, как его пальцы — невидимые, сотканные из света — скользят по внутренней стороне бёдер, поднимаются выше, касаются влажной ткани трусов, и я сжимаю их, пытаясь удержать это прикосновение, но оно ускользает, дразнит, не даёт того, чего так хочется.

— Аполлон, — я вцепилась в его плечи, чтобы не упасть. — Это слишком.

— Это только начало, — он отстранился, и я увидела, что его глаза вернули свой цвет. Но в них горело такое желание, что у меня перехватило дыхание. — Ты хотела раскрасить меня. А я хочу раскрасить тебя.

Его пальцы снова коснулись моей щеки, и на этот раз они оставили след — золотую полосу, которая горела на коже.

— Каждый дюйм, — прошептал он, ведя пальцем вниз по шее. — Каждый.

Я закрыла глаза, отдаваясь ощущениям. Его палец скользил по ключице, спускаясь к ложбинке между грудей. Свет пульсировал в такт сердцу, и я чувствовала, как туника становится тяжелее, будто он сдирает её с меня слоями, не прикасаясь к ткани. Я была обнажена перед ним — не телом, чем-то большим, чем тело. Я была открыта.

— Ты хочешь этого, — сказал он. Это был не вопрос.

— Да, — прошептала я, ненавидя себя за эту слабость. Но ненависть была где-то далеко, а здесь и сейчас было только желание — чистое, горячее, нестерпимое.

Его губы нашли мои.

Поцелуй был медленным, глубоким, исследующим. Он не торопился. Он пробовал меня, как дорогое вино, наслаждаясь каждым мгновением. Его язык скользнул по моей нижней губе, прикусил её, потянул, и я застонала в ответ, приоткрывая рот. Он вошёл внутрь — мягко, настойчиво, — и я почувствовала вкус солнца, мёда, чего-то невероятно сладкого, от чего кружится голова. Я запустила пальцы в его золотые волосы, притягивая ближе, и он застонал в мои губы — тихо, сдавленно. Волосы были мягкими, горячими, и они скользили между моими пальцами, как шёлк.

Я чувствовала его желание. Твёрдое, горячее, прижатое к моему бедру. Я пошевелилась, и он замер, его пальцы впились в мои бёдра, удерживая на месте. Моя туника задралась, и его пальцы скользнули по оголённой коже, поднимаясь всё выше. Я ждала, затаив дыхание, но он остановился у края трусов, не переступая черту.

— Аполлон, — прошептала я между поцелуями. — Мы не должны…

— Мы должны всё, что захотим, — он оторвался от моих губ и посмотрел мне в глаза. — Я бог. Я беру то, что хочу.

Глава 11. Виноградники Диониса

После того коридора я три дня пряталась от Ареса.

Точнее, пыталась прятаться. Но золотая нить делала это занятие таким же бессмысленным, как попытка спрятаться от собственного дыхания. Я чувствовала его постоянно. Его гнев, который понемногу остывал, превращаясь в глухое, тягучее раздражение. Его желание, которое никуда не делось, а только набирало силу, как пламя под ветром — разгоралось, захватывая всё новые пространства, выжигая всё, что попадалось на пути.

Я чувствовала, когда он спит. Когда мечется во сне, и нить натягивается, пульсирует тревогой, которая не моя, но проникает под кожу, заставляя и меня ворочаться без сна. Когда тренируется с мечом — и тогда нить вибрирует, отзываясь на каждый удар, на каждый выпад, на ритмичное, тяжёлое дыхание, которое я слышу даже сквозь километры мраморных коридоров. Когда смотрит в мою сторону, даже если между нами три этажа и два храма, — и тогда нить нагревается, становится почти невыносимой, и я замираю на месте, чувствуя тяжесть его взгляда на затылке.

Аполлон, к счастью, не появлялся. Его золотая полоса на моей шее исчезла — стёртая пальцами Ареса, — а вместе с ней, казалось, исчез и интерес бога солнца. Я не видела его три дня. Он не звал меня убираться в библиотеке, не попадался на пути в коридорах, и даже его тепло — то особенное, солнечное тепло, которое я научилась узнавать среди всех остальных запахов Олимпа, — куда-то пропало.

Я ошибалась.

На четвёртый день Гера отправила меня в виноградники Диониса.

Она появилась в моей комнате, как всегда, без стука, сцепила пальцы перед собой и сказала с лёгкой, едва заметной усмешкой:

— Ему нужна помощь со сбором урожая. Дионис в последнее время совсем распустился, нимфы ленятся, а сатиры больше пьют, чем работают. Дионис — не самый… простой бог. Но если ты справишься с ним, считай, что ты прошла испытание.

— Что значит «не самый простой»? — спросила я, натягивая тунику и пытаясь понять, что в её голосе — предупреждение или злорадство.

— Это значит, — Гера подошла к окну, поправила штору, не глядя на меня, — что он не похож на других. Он не будет угрожать молнией, не будет хватать за горло и не станет читать лекции о порядке. Он просто… предложит выпить. И вот тут-то и кроется самая большая опасность.

— Опасность в вине? — я выгнула бровь. — Я, знаете ли, в Москве на студенческих вечеринках такое пила, что ваше божественное вино покажется компотом.

— Опасность в том, — Гера повернулась ко мне, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти человеческое, — что он единственный, кто не хочет от тебя ничего, кроме компании. И это, Феяна, самое опасное из всего, что может предложить бог. Потому что его невозможно купить, обмануть или переиграть.

Она ушла, оставив меня в недоумении.

Виноградники Диониса оказались за пределами основного дворца. Я шла по мраморной дорожке, обсаженной розами, и чувствовала, как воздух становится тяжелее, гуще, словно насыщенный чем‑то сладким и хмельным. Розы здесь пахли не так, как в остальной части Олимпа — в их аромате было что-то пьянящее, дурманное, отчего кружилась голова уже после первых ста шагов.

Сначала я услышала музыку. Странную, завораживающую, с переливами флейт и бубнов, с низким, гудящим ритмом, который отдавался в груди и заставлял сердце биться в такт. Потом — смех. Много смеха, женского и мужского, пьяного и беззаботного, такого, который бывает только у тех, кто забыл, что такое смерть и ответственность.

А потом я увидела его.

Дионис лежал на огромном ложе, увитом плющом, в окружении нимф и сатиров. Ложе было массивным, из тёмного дерева, покрытым шкурами и пурпурными тканями, и на нём, казалось, можно было разместить весь Олимп. Нимфы — полупрозрачные, с волосами цвета мёда и глаз — вились вокруг него, как мотыльки вокруг пламени, подносили кубки, шептали что-то на ухо, смеялись.

Он был красив той опасной красотой, которая не бросается в глаза сразу, а затягивает постепенно, как омут. Тёмные кудри, венок из виноградных листьев на голове, томный взгляд из‑под полуопущенных век. Его туника была расстёгнута почти до пояса, открывая загорелую грудь и гладкую, без единого шрама кожу. В руке — кубок, из которого вино лилось через край, но ни одна капля не падала на белоснежную ткань, застывая в воздухе и медленно, по капле, возвращаясь обратно в сосуд.

— О, — протянул он, когда я приблизилась, — а вот и наша падшая звезда. Смотрите, смотрите, нимфы, не каждый день на Олимп падают такие экземпляры.

— Падшая звезда? — я подошла ближе, стараясь не обращать внимания на то, как нимфы шепчутся и показывают на меня пальцами, как сатиры переглядываются и ухмыляются в бороды.

— Ты упала с неба, — он поднёс кубок к губам, отпил, и вино оставило на его губах тёмный, влажный след. — Разве не так? Смертная, упавшая на Олимп. Говорят, ты уже успела переспать с Аресом и поцеловаться с Аполлоном. Успеваешь, смертная. За четыре дня — больше, чем некоторые богини за тысячелетие.

— Говорят, — я скрестила руки на груди. — А я слышала, что сплетни — удел мелких богинь, а не великих. И что великие боги должны быть выше этого. Но, видимо, я ошиблась.

Нимфы ахнули. Кто-то прикрыл рот рукой, кто-то зашептался громче, и теперь их голоса звучали не как шёпот, а как жужжание разворошенного улья. Сатиры захихикали, и их смех был похож на ржание испуганных лошадей. Дионис медленно улыбнулся.

— Зубастая, — сказал он. — Мне нравится. Садись, выпей со мной.

Он щёлкнул пальцами, и рядом с ним материализовалось ещё одно ложе, накрытое пурпурным покрывалом, усыпанное подушками, и на маленьком столике перед ним появился второй кубок — золотой, с резными ручками, наполненный тёмно-красным вином, от которого пахло мёдом и пряностями.

— Я по делу, — я не сдвинулась с места. — Гера сказала помочь со сбором урожая.

— Урожай подождёт, — Дионис похлопал по месту рядом с собой, и его жест был таким ленивым, таким расслабленным, что я почти поверила, что ничего страшного не случится, если я сяду. — А смертная, которая не боится богов, — редкость. Я хочу поговорить с тобой.