Борджиа. "Ошибка Бога"

Глава 1. "Сын Папы"

Даже в монашеской обители святого Франциска, скрытой от всех глаз среди прекрасных оливковых рощ Умбрии, вдалеке от Рима и его бесконечных сплетен, слыхали о Чезаре Борджиа.  

"Сын Папы", - громко шепнула настоятельница монастыря и богобоязненно осенила себя крестом. 
На лице монахини отразилось презрение и праведный ужас. "Сын Папы" - два слова, которые, по ее мнению, никогда не должны были оказаться рядом. 
Она снова выглянула во двор, где без всяких церемоний и почестей спешились два всадника - хозяин и слуга. В крепко сложенной, грациозной фигуре, обтянутой черной сутаной, и гордой посадке головы легко узнавался знаменитый Борджиа. 
Прокашлявшись, будто у нее начало першить горло, настоятельница велела своей помощнице встретить гостя.

Старая Агнесса - степенная монахиня, разменявшая восьмой десяток, за свою долгую жизнь повидала многих важных сановников, но ни один их них не вызывал у нее столько тревоги и незнакомого ей ранее замешательства. 

По всей Италии им восхищались. О нем судачили, его ненавидели. Но чаще всего его - Чезаре Борджиа - боялись. Ведь за обезоруживающей белозубой улыбкой могли скрываться и остро заточенный кинжал, и смертельная щепотка кантареллы. О противоречивом молодом человеке уже давненько ходили настоящие легенды.

Говорили, одежды кардинала краснее крови, глаза темнее ночи, нрав горячее пламени, а вдохновенная проповедь на воскресной мессе слаще меда. Но князь церкви, он служит одному лишь Богу - своему собственному отцу. 

Неудивительно, что Чезаре явился сюда в недобрый час. Утром извечный враг нынешнего Папы - Джулиано делла Ровере - упал без сил на праздничной мессе. Не было сомнений - его отравили. Однако он не умер, сознание вернулось к нему через несколько часов. Вот только несчастный совсем не мог пошевелиться, а язык его до того распух, что он еле дышал. 

Слухи об особом яде Борджиа доходили до Агнессы и ранее. Яд, не имеющий ни вкуса, ни запаха. Его нельзя распознать ни в пище, ни в вине. Он убивает то мгновенно и безболезненно, то медленно и мучительно - в зависимости от дозы. Точный рецепт диковинной отравы достоверно никто не знал, зато чуть ли не в каждом доме Италии слыхали страшное, при этом интригующее "кантарелла". 

Но куда больше яда старую Агнессу напугал молчаливый спутник молодого Борджиа. Он взглянул на нее всего раз, когда она, подавив мучительные опасения, приветствовала сановитого гостя и его слугу в аванзале монастыря.  
 
Острый и одновременно пустой взгляд холодных глаз, вкрадчиво тихая поступь, неуловимая хищность во всем облике подтверждали зловещие слухи - мужчина сей был не просто верным слугой кардинала, а наемником-ассасином. Для чего человеку церкви нужен был злодей подле себя? Страшные домыслы бередили душу Агнессы.

После неудачной французской кампании по смещению Папы Борджиа у Джулиано делла Ровере не оставалось иного выхода, как удалиться из Рима, и сколь можно дальше. Он несколько месяцев подряд искал пристанища, кочуя по всей Италии, точно неприкаянный пилигрим, но всюду его чурались и отсылали прочь. Никто не желал иметь дело с гневом Красного Быка - Александр Шестой, ныне занимающий престол Святого Петра, не славился добродетелью прощения.  

Старая Агнесса приютила мятежника не по собственной воле, а по личной просьбе покровителя монастыря. Отказать епископу Кантабрийскому - верному другу семьи делла Ровере, она не смела. Хотя и догадывалась, что, пригрев злейшего врага Папы, рискует встретить большие неприятности. Ведь этот испанец, злоупотребляя священным саном, навязывал миру свою игру, и его влияние распространилось далеко за пределы папских областей. Нынешний визит Чезаре Борджиа в их скромный монастырь не сулил ничего хорошего.

- Я желаю видеть кардинала делла Ровере, сестра Агнесса, - сказал он сразу после коротких приветствий и улыбнулся той улыбкой, о которой говорили, что она открывает любые двери: в глазах - все семь грехов, на губах сочится мед. Никогда она не встречала столь обворожительно демонической усмешки. Ей сделалось не по себе: тело под строгой плотной мантией окатило холодным потом, щеки бросило в жар. В мыслях пронеслось: "Он явился не к добру, не к добру."

Не дожидаясь ответа, молодой человек уверенно шагнул в пределы монастыря так, словно он был здесь полноправным хозяином. Настоятельница хотела бы возмутиться, одарить наглеца испепеляющим взглядом и осадить едким словом, но вместо этого лишь поскорее засеменила вслед, едва поспевая за его широким, легким шагом.

- Кардиналу нездоровится, - начала было она и сама не узнала внезапно охрипший, сделавшийся вдруг старческим голос. Чезаре взглянул на нее с высоты своего роста и вновь скривил губы в пугающей улыбке:

- Я знаю, сестра, - склонил он голову. - Именно поэтому я здесь.

Плавно положив крупную ладонь на покатое плечо Агнессы, Чезаре мягко, почти ласково, подтолкнул ее в сторону коридора, где начинались кельи монахинь, и повелительно произнес: 

- Ведите! 

Он был молод, красив и смел. А она стара, безобразна и суеверна. Ах, как далеки те дни, когда и Агнесса была юна да быстра, будто воды чистой реки. Тогда ей вовсе не мечталось о заточении в монастыре, а хотелось вдыхать жизнь и все ее радости полной грудью. Но судьба распорядилась иначе: порывы угасли, желания притупились, мечты забылись. С годами тело ее постарело и высохло, зато дух очистился в усердных молитвах. Нынче служить Господу стало куда проще. 

Агнесса растерянно кивнула, скорбно поджав губы. И все же он наглец, истинный наглец! Но как же хорош: глаза, брови, скулы - великолепны. Движения по-звериному пластичны. Царственная осанка. И веет от него роковой пагубой, словно от дьявола-искусителя. 

Внутренне содрогнувшись, Агнесса отвела взгляд от невыносимо прекрасных черт и нехотя двинулась вдоль пустого коридора, все еще чувствуя след горячей ладони на своем оледеневшем от смятения плече.

До кельи, где жил нынче делла Ровере, было с десяток шагов, но Агнессе показалось, прошла целая вечность, пока она, спотыкаясь на ватных ногах, подвела молодого Борджиа к тяжелым дверям. 
Мысли ее путались, а все существо охватывал священный ужас: этот Чезаре, этот дьявол во плоти, скрывал в своих восхитительных глазах тень кровавой вендетты. Делла Ровере пока дышит, но переживет ли он визит папского сына?

Глава 2. "Дочь Папы"

Над Вечным городом медленно разливалась теплая мгла летней ночи. Укрывая черепичные кровли голубой вуалью, сгущались поздние, ленивые сумерки. Первые золотистые звезды уже блестели на темнеющем небосклоне. Легкий бриз вкрадчиво колыхал тончайшие шелковые занавеси на террасе Апостольского дворца.

В такие ночи Лукреция Борджиа держала окна открытыми нараспашку, ведь даже толстые стены не защищали от летнего зноя. Она не спала, качая колыбельку с маленьким Джованни и размышляя о том, как повернется жизнь дальше. Да, отец вернул ей семейное имя Борджиа, и она была счастлива навсегда распрощаться с ненавистным Сфорца, но плата за освобождение оказалась горькой. 

Слухи по Риму текут быстрее, чем воды в русле Тибра, и об отце ее ребенка - о простом конюхе - знали уже в каждом доме. Нынче по всей Италии о ней говорили нелицеприятно, называли Мессалиной, распутницей, грешницей, шлюхой и Бог знает какими еще обидными словами. Особо извращенные языки приписывали ей любовную связь с собственным отцом. 

“Папа римский расторг священные узы брака, чтобы самому владеть дочерью безраздельно.” 

Какой несусветный вздор! То без сомнений были проделки ее бывшего муженька - мелкая, ничтожная месть за посрамление, что ему довелось пережить в стенах Ватикана. Но разве можно было иначе избавить ее от притязаний этого животного и разве не заслужил он отмщения за предательство? И хотя она старалась не думать о грязных наветах, посвящая все силы и время заботам о малыше, отрава обиды нет-нет да разъедала ее душу.   

За минувшие годы Лукреция утратила многие из своих девичьих иллюзий, а с рождением ребенка ее жизнь разделилась на "до" и "после". До сих пор она была лишь дочерью своего отца, готовой на все ради блага семьи. Теперь же у нее появилась своя маленькая семья - она и малыш Джованни, и им двоим было необходимо собственное благо, не всегда отвечающее замыслам отца.
Все, что она чувствовала ранее, все сентиментальные порывы, грезы и влюбленности - все меркло перед новым видом любви, что она нынче узнала: привязанность матери к своему ребенку. 

Лишь любовь к Чезаре, родом из самого детства, не меркла в этом сравнении, а напротив крепла день ото дня. Она любила его сколько себя помнила, и это, казалось, было то единственное, что оставалось постоянным в ее бурно меняющейся жизни.  

Когда в дверь тихо постучали, Лукреция сразу догадалась, кто потревожил ее в столь поздний час. Никто кроме Чезаре не посмел бы. Сердце с привычной радостью сладко подпрыгнуло. Служанки доложили, что кардинал Борджиа вернулся еще утром. Две недели его не было в Риме, он уезжал по делам в Умбрию. На сей раз она хорошо знала по каким именно делам: нынче брат поверял ей планы семьи, принимая ее за равную. 

Отец мечтал раз и навсегда расправиться с делла Ровере, и Чезаре вызвался ему в этом помочь. Что же, после плена у французского короля, Лукреция и сама была бы не прочь всыпать яду в кубок высокомерному кардиналу Джулиано. Ведь он мечтал покончить с Борджиа, хотел занять место отца на престоле Святого Петра, жаждал держать ключи от врат Рая в своих заскорузлых пальцах. Страшно представить, что стало бы с Раем, получи он такого привратника. 

Увидав старшего брата на пороге, Лукреция облегченно улыбнулась. Несмотря на то, что нынче ей некогда было скучать, разлука с Чезаре, даже непродолжительная, тяжело ей давалась. Какое счастье, что он вернулся целый и невредимый, впрочем как и всегда.

Заметив, что Лукреция не спит, брат пересек комнату и, оказавшись рядом с ней, расцеловал ее руки, затем обе щеки, и, на мгновение задержавшись взглядом на губах, коснулся ее носа своим. Дурашливый жест из недавно ушедшего детства, мигом наполняющий душу необыкновенным теплом. 

Нехотя выпустив Лукрецию из объятий, он подошел к колыбели и с нежностью взглянул на мирно спящего малыша.       

- Можно взять? 

- Разбудишь, - улыбнулась она, с любовью глядя то на сына, то на Чезаре. - Это было бы жестоко.

- Тогда снова обниму тебя, - он обхватил ее со спины, накрепко прижал к груди горячими ладонями, с жадной нежностью зарылся носом в золото ее распущенных на ночь волос и с шумом вздохнул:

- Скучал по тебе.

Она подняла к нему голову, нашла мерцающие черным пламенем глаза и ласково улыбнулась:

- Я тоже...

Жар его сильного тела, сияние пронизывающего насквозь взгляда, тепло дыхания с его приоткрытых губ, столь близких в полутьме… Бог ей судья, она уже давно грешна в своих помыслах о Чезаре. Ее великолепный старший брат, другого такого нет.    

С трудом оторвавшись от ласкающего взгляда, Лукреция отвернулась, не разнимая упоительных объятий. В такие моменты, как сейчас, она была счастливейшей из женщин: перед глазами мирно спящее дитя, а за спиной, вплотную к ее собственному сердцу, спокойно и уверенно бьется сердце любимого Чезаре. В голове быстро пронеслась жгущая огнем мысль: а ведь он мог бы быть ее мужем, не допусти Господь досадной ошибки родства между ними.  

- Но дела ждали тебя в Умбрии, - пробормотала Лукреция, подавив несбыточные мечты и накрыла крупную, загорелую ладонь на талии своей рукой. - Исполнилось задуманное?

Чезаре теснее сжал ее, прежде чем отпустить, а затем, потянув Лукрецию за руку, увлек на террасу.   

- Наш враг усмирен, но не повержен, - тихо проговорил брат, когда они оказались под открытым ночным небом. Чернильная синева в россыпи крупных южных звезд раскинулась над их головами. - Его язык распух, придется какое-то время помолчать.

- Эти человеком движет праведный фанатизм, - Лукреция вспомнила нездоровый блеск в глазах делла Ровере. - Его ничего не остановит...

- Кроме смерти, - закончил вместо нее Чезаре и невесело усмехнулся. - Но, кажется, мой Микелетто был прав - кардинал не подвластен и смерти.

Она поежилась, несмотря на духоту. Казалось невероятным, что они с такой легкостью обсуждают убийство. 

- А твой наемник уже пытался…

Глава 3. "Семья"

Душно, терпко, жарко. Медлительная, яростная страсть. Бьянка. Она, словно крепкое густое вино, разом ударяющее в голову. В плену ее пылких ласк он вспомнил юные годы в Каталонии, лишь в тех землях встречались столь жгучие, столь самоотверженные любовницы.

Призрачный стук кастаньет где-то на задворках сознания задавал ритм летней ночи, а сладостные стоны ее удовольствия напоминали хрипловатые напевы испанской гитары. Она раскалила все вокруг добела, опутала Родриго глубокой истомой с ног до головы, влила в жилы неистовую энергию. Ночь слишком быстро догорела, а открыв глаза утром, Родриго ощутил... похмельную усталость. Пожалуй, этим крепким вином не стоит наслаждаться часто. Да ему и не удастся - ведь сегодня Джулия Фарнезе возвращалась ко двору из Каподимонте, где она навещала семью.  

В ее отсутствие он заскучал по женской ласке, а бездонные черные глаза таинственной прихожанки с воскресных месс уже долгое время неудержимо манили Родриго. Оказалось, Бьянка жила в римской резиденции герцога Мантуи, приходясь ему ни то дальней, незаконнорожденной родственницей, ни то служанкой. А больше Борджиа знать не желал. Через одного из своих наушников он передал приглашение на личную аудиенцию в Ватикан, разумеется, помимо благословения, девице было обещано щедрое вознаграждение. Папе не пришлось долго ждать, она явилась тем же вечером. Прямой взгляд бесстыдных, широко расставленных глаз не оставил сомнений - она пришла за исповедью особого рода.    

В десятом часу Бьянка возлежала в чане с горячей, душистой от масел водой, установленном прямо в спальне Родриго. Утро выдалось свежим, и над водой тонкими струйками клубился молочный пар, оттеняя золотистую смуглость роскошного тела девушки.  

- Еще увидимся, Святой Отец? - проворковала она, порочно улыбаясь. До этого они мало говорили, ибо извечный язык страсти безмолвен, а сейчас ее грудной низкий голос удивительным образом будоражил его.  

- Посмотрим, - Родриго, не сводя с нее глаз, обошел чан по кругу, взял губку, окунул в ароматную воду и мягко очертил небольшие упругие груди, скользнул вверх, омыл округлые плечи, шею. Она подалась вперед, подставляя обнаженное тело его ласкам.  

- Я стану вашей любовницей? - шепнула Бьянка, перехватив его ладонь у нежного горла.

- Увы, нет, - протянул Родриго слегка разочарованно, - это место занято.

- Благословите меня за ту ночь, что мы провели вместе?

- Я благословлял тебя уже много раз, - рассмеялся он, подумав, что она весьма ненасытна, эта юная чертовка. Сегодня он и впрямь превзошел себя, на несколько часов позабыв о прожитых годах.  

- Благословение повторится? - выгнув шею, точно кошка, она провела его ладонью по своей мокрой коже, заглядывая в глаза Родриго с соблазнительной томностью. Настоящая Цирцея*. Умом он снова вожделел ее, но желание его уже не молодой плоти было совершенно исчерпано.

- Джулия Фарнезе сегодня возвращается. И она не одобрит этого, - вздохнув, Родриго отложил губку и отер руки сухим платком. Ему не хотелось отпускать эту восхитительную особу, но если она останется при дворе, он едва ли сможет заниматься делами. А у него нынче столько дел, столько забот.  

- La Bella, - усмехнулась Бьянка. Приподняв согнутые колени, она выпрямила стройную ногу над водой и маняще медленно провела ладонями от изящной лодыжки до округлого бедра. На миг он застыл там, глядя на волнующую картину, позабыв обо всем.

- Она так строга? - ее хрипловатый голос выдернул Родриго из царства распутных грез. Какая жалость, что нынче его аппетиты превосходили возможности.

- Да. И ревнива, - понтифик поднялся на ноги, вновь ощутив хмельную усталость во всем теле. Пора было звать слуг. Нужно успеть выпроводить эту сластолюбивую красавицу до того, как Джулия объявится на пороге. Видит Бог, у него было чем заняться помимо выяснения любовных отношений.  

- Почему? - Бьянка грациозно потянулась, являя взору свои прелести, и лениво откинулась на спинку чана, словно спешить ей было совершенно некуда.

- Почему? - изумился он, рассеяно потирая лоб. - Она женщина…

В анфиладе, ведущей в спальню, послышались легкие шаги камердинера. Родриго ощутил неприятный холодок в груди: он велел беспокоить его лишь в случае Второго Пришествия или приезда Джулии.

- Она здесь, Ваше Святейшество! - сообщил слуга, показавшись на пороге.

Понтифик, словно очнувшись от сна, с невиданной для своего возраста проворностью, заметался по комнате, подбирая разбросанные в беспорядке вещи.

- Ты.. Ты уходи! - приказал он Бьянке, затем в дикой растерянности крикнул слугам у дверей: - Не впускать!

Девица даже не шелохнулась, лишь приподняла изогнутые в дерзкой усмешке брови. Ее очевидно забавлял весь комизм происходящего. Родриго вскипел, подскочил к ней и, схватив за мокрые, скользкие плечи, буквально заставил подняться из воды:

- Нет. Тебе уже пора! - он в отчаянии замахал руками: - Иди!

Бьянка снова улыбнулась, нагая и прекрасная, она даже не попыталась прикрыться. Лишь локоны густых, длинных волос живописно льнули к мокрой коже, подчеркивая соблазнительные изгибы ее фигуры. Казалось, в ней не было ни капли присущего женщинам телесного смущения.

- Но ведь вы обещали мне… - игриво напомнила она, и Родриго, несмотря на панику, подумал: “Ха, она свое не упустит”. Схватив со стола мешочек со звонкими дукатами, что были заранее приготовлены, он сунул деньги в ее мокрые пальцы: - Теперь прошу - иди!

Бьянка неспешно выбралась из воды, а Родриго швырнул ее платье камердинеру, все также стоящему в дверях и не смеющему поднять глаза.

- Проводи ее, будь так добр! - взмолился понтифик.

Он прекрасно знал, что слухи о визите Бьянки в Ватикан быстро разойдутся по Риму, но, откровенно говоря, ему было совершенно плевать. О семье Борджиа уже ходило столько гнусных сплетен, что этот щекотливый случай на их фоне представлялся лишь детской шалостью. Злопыхатели так запутались в своей клевете, что и сами едва понимали, где правда, а где приукрашенная сальными подробностями выдумка. Что же, сильные мира сего обречены на зависть со стороны тех, кому не хватает смелости взять от жизни желаемое.

Глава 4.1 "Маскарад"

О, плоти торжество! О, праздник идеальный!

О, шествие любви дорогой триумфальной!

Склонив к своим ногам героев и богов,

Они, несущие из белых роз покров...

Средь пышных лотосов, скользя по лону вод,

Влюбленный Лебедь вдаль задумчиво плывет

И белизной крыла объемлет Леду страстно...

Киприда шествует, немыслимо прекрасна;

И, стан свой изогнув, она в который раз

Не прячет грудь свою от посторонних глаз,

Ни золотистый пух под чревом белоснежным...

Геракл на мощный торс движением небрежным

Накинул шкуру льва и грозный вид обрел,

А над его челом сверкает ореол...

Вдали ручей поет, и плачет, и рыдает;

То Нимфа нежная печально вспоминает

О юноше, чья жизнь волной унесена...

Любовным ветром ночь отторгнута от сна,

И в рощах и лесах священных, где объяты

Деревья ужасом, где все покровы сняты

И мрамор дал приют пугливым снегирям, -

Внимают боги Человеку и мирам.

Артюр Рембо

“Солнце и плоть”

Многотысячная толпа, залитая утренним солнцем, бесновалась, приветствуя победителя скачек. Герцог Гандийский с улыбкой триумфа на губах совершал круг почета перед знатными гостями. Красуясь, он искусно гарцевал на своем белом коне. С балконов Хуана осыпали лепестками роз, девицы из толпы бросали герцогу полевые цветы и шелковые ленты. Он так гордился собой, что готов был вот-вот лопнуть. 
Пустая бравада. 
Вырвать первенство у Чезаре он мог лишь в нечестном бою, Хуан хорошо усвоил это еще с детства. Вот только дни детства давно ушли, а он все не оставлял глупых игр. Подбросить шипы под копыта лошади - жалкая хитрость. Да, он получил свою победу, но в очередной раз показал, что уступает брату во всем, кроме глупости. 
 
Чезаре сплюнул пыль, наполнившую его рот при падении, а затем, поморщившись от боли, пронзающей ушибленный локоть, отряхнулся и жестом отпустил Микелетто, подоспевшего на помощь. По крайней мере ничего не сломано, было бы досадно пропустить вечерний маскарад. 

Он взглянул на роскошно декорированную трибуну, на которой восседал их отец в полном облачении понтифика. Подле него расположились Джулия и Лукреция - обе в пестрых праздничных платьях - и Джоффре со своей новоявленной женой - Санчей. 
Семья? Конечно же - семья. Хотя порой казалось удивительной ошибкой, что все они - родственники. Чезаре, любящий Лукрецию не как сестру и ненавидящий Хуана не как брата. Ванноцца, их мать - бывшая куртизанка - нынче гордо носящая звание бывшей любовницы Папы. И сам Папа - их отец, Святой отец по званию, сибарит и властолюбец по сути. Воистину - не святое семейство. 

И все же Чезаре понимал, о чем толковал отец, призывая братьев к единству. Понимал, но принять не мог. Вернее, он пытался, изо всех сил старался не замечать растущего на пустом месте тщеславия Хуана, его колких издевок, ерничанья и непомерного апломба. Но при всем умении владеть собой, Чезаре чувствовал, что недалек тот час, когда его терпению придет конец. 
Стычка на шпагах, что случилась между ними накануне, немного сняла напряжение; было приятно загнать Хуана в угол и выбить клинок из его рук. Приятно увидеть неподдельный страх в дерзких глазах, когда лезвие шпаги оказалось у подпрыгивающего кадыка. Герцог умел обращаться с оружием, но ему всегда не хватало выдержки и упорства в тренировках, в то время как Чезаре успевал не только молиться и выполнять поручения отца, но и оттачивать мастерство фехтования. И молитва, и бой. Хотя от молитв он частенько отлынивал. 
 
Заметив брата внизу, Лукреция спешно спустилась с трибуны, подобрав пышные юбки:
  
- Ты не покалечился? Я так испугалась, когда ты упал! - ее звонкий голос дрожал, а в прекрасных глазах горела глубокая тревога.

- Как видишь, я стою на обеих ногах, сестренка, - он мельком глянул на изорванный рукав, стряхнул с него пыль и широко улыбнулся, чтобы рассеять волнение сестры.

- Но у тебя кровь! - она бросилась к нему и с трепетной заботой осмотрела разодранный локоть, совершенно не беспокоясь о собственных белоснежных кружевных перчатках.

- Ерунда, всего лишь царапина, к вечеру забудется, - он перехватил ее руку и мягко стиснул, а затем раскрыл ладонь, в которой до сих пор сжимал массивный колючий шип. - Погляди, как Хуан получил свою победу. Целая пригоршня была высыпана под копыта моему коню. По счастью, я отделался легким испугом. А мог бы и шею сломать.

- О, Чезаре, - сокрушенно выдохнула Лукреция, и, обратив взгляд к принимающему почести Хуану, нахмурилась. Вся площадь взвыла протяжным “Борджиа”, “Борджиа”. Некоторое время брат и сестра наблюдали за тем, как герцога награждали медалью чемпиона, как он самодовольно ухмылялся, и, вскидывая ладонь, махал неистово гудящей толпе. Затем Хуан элегантно развернулся, поклонился понтифику и, приметив внизу Чезаре с Лукрецией, отвесил изящный поклон в их сторону. На лице его при этом мелькнула гримаса насмешки. 

Чезаре отвернулся. И тут же встретил все понимающий взгляд любимых зеленых глаз. Сестра видела его досаду, его смятение и гнев. Видела все насквозь. Когда она научилась так смотреть, что, чудилось, взгляду этому открывается каждый потайной уголок его души?