Борджиа. "Секс. Власть. Убийство. Аминь."

На смертном одре. Часть первая.

Это было время сильных страстей и больших преступлений, мраморных дворцов, шитых золотом платьев и опьяняющих пиров,— время, когда прекрасное господствовало над полезным и фантастическое — над разумным, когда даже злодеяние казалось прекрасным, потому что оно совершалось кинжалами из чеканной и дамасской стали, а яд подносился в кубках Бенвенуто Челлини.

Макс Нордау.

Папа Иннокентий VIII еще не отдал Богу душу, а они уже плели интриги, каждый надеялся занять если не престол Святого Петра, то, по меньшей мере, должность вице-канцлера.

Лениво подперев колонну террасы на втором этаже Апостольского дворца, Родриго Борджиа рассеянно наблюдал за галдящими внизу кардиналами. От полуденной июльской жары у испанца перед глазами плыли круги, а багровые мантии сливались в алые пятна на сочной зелени травы.

Он чудовищно устал. Устал вторую неделю подряд натягивать маску великой скорби и проводить дни напролет в тесной келье, молясь о бессмертной душе Папы. Право, кончина затянулась. Всем и так было понятно, что чудесное выздоровление старика невозможно, а гнетущее ожидание лишь изнуряло и без того слабого Иннокентия. А также играло на руку противникам Родриго, позволяя им сколачивать новые альянсы прямо в стенах дворца умирающего понтифика.

Родриго Борджиа до сих пор помнил, какие чувства испытал, шагнув первый раз на холмистые земли Рима. Молодой красавец, выходец из знатной каталонской семьи, с жизнелюбием и амбициями, бьющими через край, он был готов завоевать весь мир. По юношеской неопытности он думал наскоро заручиться доверием старых и уважаемых итальянских династий. Ах, сколько самонадеянности.

Вместо радушия он встретил неприкрытое презрение, вместо поддержки - откровенную неприязнь. В осином гнезде, что звалось Ватиканом, он выжил только благодаря настойчивости, упорству, таланту и тому счастливому обстоятельству, что его дядюшка Алонсо Борджиа в то время занимал пост викария Христа. Папа Каликст III призвал юного племянника к себе на службу, прекрасно осознавая, какую бурю недовольства это вызовет. Но у старого каталонца не было выбора, ибо он скоро понял, как трудно Папе-иностранцу будет удерживать власть без помощи надежных и верных людей.

Благодаря поддержке дяди, Родриго попал в Рим, но лишь собственная хитрость, упорство и природное обаяние позволили ему достигнуть вершин на ниве служения Церкви. Вот уже третью декаду Родриго Борджиа занимал могущественную должность вице-канцлера, второго человека после самого понтифика, и все эти годы он демонстрировал поразительную дальновидность, мудрость и столь необходимый в делах церкви такт. Четверо понтификов испустили дух у него на глазах, а теперь и пятый пребывал на смертном одре.

Намедни вице-канцлер сам разменял седьмой десяток; здоровье его не подводило, сил ему еще было не занимать, но все тяжелее каталонец ощущал груз прожитых лет.

Родриго слишком долго наблюдал, как другие прокладывали себе путь на трон, и слишком долго он великодушно помогал другим достигнуть вершины. А нынче у него самого накопились необходимые знания, умения, связи и богатства, чтобы посягнуть на святой престол. Он верил, что вполне достоин занять эту воистину могущественную должность. Многие бы с ним не согласились, ведь испанская кровь вице-канцлера для благородных сеньоров была как кость в горле, и не только в Риме - по всей Италии у него имелись недруги.

И все же кардинал Борджиа имел надежду на успех, ведь за проведенные в Вечном Городе годы, он успел нажить не только врагов, но и множество друзей, на чью поддержку сейчас вполне мог рассчитывать.  

Вице-канцлер шумно вздохнул, потирая гладко выбритый подбородок; он привык давать отпор, привык доказывать всему Риму, что имя Борджиа достойно уважения, а нынче ему предстоял самый важный бой за всю его жизнь, и лишь Господь знал, кто выйдет победителем.

Наконец позвали к молитве в покои Иннокентия - доктор сообщил вице-канцлеру, что ночь понтифик вряд ли переживет. Родриго в некоторой задумчивости остановился у дверей папской спальни. Он бы предпочел оказаться сейчас в прохладе собственного дома, потягивая молодое вино в кругу семьи, но позади него замерла в гнетущем ожидании вся коллегия кардиналов. Перешептываясь, они ждали знака, что можно входить и, поборов апатию, Родриго тактично заглянул в дверь. Сладкий и тяжелый аромат мирры и благовоний, смешанный с едва уловим кисловатым душком болезни, ударил в нос вице-канцлеру.

- Вы страшитесь войти, - скрипуче произнес старик, заметив движение в дверях, - но вы должны...

Он покоился на спине, не в силах повернуть головы. Изнуренный долгой болезнью, понтифик был бледен, как сама смерть. Частое прерывистое дыхание выдавало крайне тяжелое состояние.

Родриго бегло кивнул остальным и плавно проследовал к ложу умирающего, перекрестившись на ходу.

- Совсем скоро я встречусь с создателем, - продолжил Папа. - Я исповедался и, признаюсь, мне очень страшно.  

На этих словах вошедшие кардиналы осенили себя крестами с чрезвычайным усердием.

- Колонна, - дрогнули иссушенные губы старика, одними глазами он отметил названного, и тот, опасливо кивнув, приблизился к ложу. - Сфорца, Орсини, – продолжил старик, - Борджиа.

- Ваше Святейшество, - Родриго смиренно опустил голову.

- Делла Ровере, - призвал Иннокентий.

Названный церковник раболепно склонил колено. Пожалуй, Джулиано может показать себя действительно серьезным соперником на предстоящем конклаве. Этот честолюбивый и воинственный итальянец готов на многое, только бы обогнать Родриго в борьбе за власть. С нескрываемой неприязнью каталонец покосился на будто высеченные из камня широкие плечи и опущенную в притворном горе голову Делла Ровере. Сколько театральности, сколько лицедейства!  

Сон молодого епископа. Часть вторая

Епископ Чезаре Борджиа видит сон.

Он бредет по сумрачному лесу, липкий, промозглый холод пробирает до самых костей. Пахнет мхом и сыростью, стылый воздух обжигает легкие. Ветки колючего шиповника цепляются за сутану, шипы с треском разрывают черную саржу, но он в непостижимом для себя упрямстве продолжает неровный шаг.

Куда ведут его ноги, он не вполне осознает - в голове пусто и мрачно, но очевидно, что остановиться нельзя. Стоит замедлить шаг, как зловещие тени странного леса подкрадываются отовсюду, а ветви корявых деревьев, точно живые, начинаются сплетаться вокруг. Тягостное и тревожное волнение колотится где-то под ребрами, он растерянно озирается по сторонам: впереди лес, сзади лес, и конца края ему не видать.
Прорываясь сквозь густые заросли, он слепо движется дальше, будто кто-то гонит его в спину, подол мантии изорван, босые ступни ложатся на шуршащие сухие листья, а колючая трава больно жжет оголившиеся щиколотки.

Внезапно где-то впереди мелькает бледная тень меж неясных очертаний уходящих ввысь столетних деревьев - силуэт не то призрака, не то человека. Чезаре ускоряет шаг. Призрак оборачивается девушкой, лесной нимфой, ноги ее словно парят по воздуху; убегая вперед, она беспрестанно оглядывается.

Тело невиданной красоты розовеет сквозь тончайший шелк сорочки, лицо скрывает нарядная карнавальная маска, на губах играет улыбка. Чезаре стремглав бросается за ней, как за лучиком света в темноте, будто в надежде, что она выведет его из этого жуткого места. Но проклятая ряса цепляется за острые шипы терновника.

На бегу он срывает крест на тяжелой позолоченной цепи и швыряет в густую траву, затем стягивает ненавистную сутану разом с сорочкой и совершенно нагой мчится вперед, подобно одержимому. Его ступни и голени кровоточат. Натыкаясь на острые камни, он то и дело спотыкается о выступающие над землей корни деревьев, но епископ не чувствует боли, лишь сумасбродное желание настигнуть незнакомку впереди.
- Постой, - выкрикивает Чезаре, и голос эхом разносится по лесу. 

Девушка оборачивается и заливисто смеется, хохот ее отражается от крон звоном тысячи серебристых колокольчиков. Она струится меж зарослей, будто просачиваясь сквозь чащу, не цепляясь за простирающиеся ветви.

На ходу Чезаре ощущает, как нечто вязкое стекает по ладоням, глянув на них, он с ужасом содрогается: алая и липкая кровь растеклась по самые локти.

Окаменев на месте от смятения, епископ всматривается в открытые ладони, вдоль и поперек иссеченные ранами, разорванные до мяса. Изумленно разглядывая собственные руки, он различает линии жизни и сердца, те самые штрихи, по которым колдуны и травницы читают судьбу. Сейчас по его линиям прорезались глубокие раны, из них теплыми струйками сочиться багровая кровь. Он чувствует в этом дурное предзнаменование, но времени на раздумья нет; змеистая трава туго спутывает ноги, подобно веревке, и епископ с силой рвет эти оковы, устремляясь вглубь нескончаемого леса. Вперед, ведь иного пути у него, похоже, нет.

Нимфа, за которой он гнался - его путеводная звезда, исчезла, и то волнительное чувство надежды, что она вызвала своим появлением, померкло. Чезаре, замедлив шаг, бездумно глядит себе под ноги. Теперь голые ступни касаются изумрудного мха, нет больше острых камней и колючих веток, а только зеленая мшистая поросль, да черная сырая земля, в которой мягко тонут сбитые в кровь пальцы.

Он рассеянно поднимает голову и в изумлении замирает: впереди заросли расступились, открыв прогалину, залитую неясным, почти волшебным светом. Спиной к нему на примятой траве мерцает призрачный силуэт. Внезапно фигура приходит в движение и, грациозно качнувшись, оборачивается к Чезаре. Он медленно, как в тумане, идет к ней.

Длинные пшеничные кудри рассыпаются по хрупким плечам, тончайшая ткань одеяния ничего не укрывает от его глаз: ни высоких грудей с маленькими гранатовыми сосками, ни округлых перекатов бедер, ни приманчивого треугольника волос меж ними.

Нагая красота ее требует преклонения, призывает пасть ниц и молиться, будто на античное божество. Но он, Чезаре Борджиа, в богов не верит, в его жизни есть лишь одна богиня - его светлоликий ангел. Его Лукреция.

Он, точно прозрев, понимает, кто перед ним: те же медовые кудри, та же гибкая фигура и ровная белоснежная кожа. Он улыбается с облегчением и приближается к ней.

- Любовь моя, - выдыхает он, снимая маску с лица сестры.
От кожи ее исходит дивный свет, щеки раскраснелись от бега, пухлые губы приоткрыты в манящей улыбке, а озорные очи смотрят с вязкой поволокой. Капля крови с изодранной ладони Чезаре падает на алебастровую щеку Лукреции и катится вниз к ее устам. Она, все также обольстительно улыбаясь, медленно слизывает каплю с верхней губы, будто наслаждаясь вкусом. Кровавый след остается на румяной щеке.
Словно околдованный чарами, он не смеет шелохнуться. Сладко улыбаясь, она приближается, не отрывая пристального взгляда ясных зеленых глаз.

«Близко, слишком близко», - шепчет голос где-то в глубине.
Но он посылает его к черту, когда трепетная грудь Лукреции сквозь тонкую ткань сорочки касается его обнаженной кожи. Чезаре невольно вздрагивает, словно кожу лизнуло пламенем, острое дикое желание охватывает все его существо - запустить пальцы в густой шелк волос, сорвать эти невесомые путы сорочки, впиться в ее нежные губы...

«Нет, нет, нельзя! Она же твоя сестра, твоя сестра!» - шепчет голос разума.
Но Лукреция, пленительно улыбаясь, уже берет его израненные ладони в свои чистые холеные ручки, открывает их пред собой и льнет к ним всем лицом, белоснежные щеки обагряются кровью.

- Твоя кровь - моя кровь, - произносит она бархатным голосом, сердце его от волнения пропускает удар.
- Твоя боль - моя боль, - в изумрудно-зеленых глазах любимой он окончательно тонет, словно его затягивает в пучину морскую, мир пред ним колышется, а голова идет кругом. Он проваливается куда-то вниз и обнаруживает себя лежащим на земле. А она уже сидит верхом, совершенно нагая. Чезаре судорожно облизывает пересохшие губы, он отчаянно жаждет огладить манящие изгибы, такие бесстыдно оголенные, но руки, будто закованные в кандалы, тяжёлыми плетьми лежат вдоль тела.
Она сама властно отрывает его ладони от земли и стремительно, так, что он не успевает и охнуть, прижимает к своей округлой груди, произнося при этом, точно заклинание:
- Твое желание - мое желание.

Невинная игра. Часть Третья.

Лукреция Борджиа просыпалась по утрам в чудесном настроении. Она привыкла, что каждый новый день приносил ей нечто прекрасное. Сегодня дочь вице-канцлера долго нежилась на шелковых простынях в полудреме, прислушиваясь к пению птиц за окном, прежде, чем лениво потянуться и сесть на постели. Легкий порыв бодрящего ветерка сквозь распахнутое окно принес терпкий аромат свежескошенной травы. Похоже, садовник уже справился с лужайками во дворе.

Ей хотелось еще поваляться в сладостной неге дремы, ведь вчера она долго не ложилась, поджидая возвращение брата, и даже уснула в его комнате, прямо за письменным столом. Когда Лукреция пробудилась, плечо ее затекло, и отвратительные мурашки ползли вверх по руке. Свеча догорела, и только бледный отсвет взошедшего месяца обрисовывал пределы комнаты. Она с тоской глянула на пустующую кровать, вспоминая, как в детстве засыпала здесь под добрую сказку, рассказанную сонным голосом Чезаре. Кому принадлежали ночи брата теперь?

Все дни напролет он пропадал в Ватикане. Лукреция слышала разговоры - нечто важное ждет их семью. Нынешний понтифик серьезно болен, и отец готовится к конклаву. У нее накопилось много вопросов к старшему брату, а у него, она знала, всегда были ответы для нее. К тому же Лукреция скучала по нему: по его теплым объятиям, по низкому с хрипотцой голосу, по темной зелени проницательных глаз, в которых она изо дня в день видела любовь и заботу. Она не могла надолго расставаться с Чезаре.

Но вчера Лукреция так и не дождалась его возвращения и в полной темноте почти на ощупь пробралась к себе. Она знала этот путь в комнаты Чезаре наизусть. Раньше, когда она была маленькой, стоило буре грянуть за окном, как она стремглав неслась к старшему брату - в его безопасных объятиях пережидать грозу было совсем не страшно.

Но теперь все стало по-другому.

Она хорошо помнила, когда все изменилось. Год назад Чезаре возвратился домой после обучения юриспруденции в университете Пизы. Он уезжал долговязым, безусым мальчишкой, а вернулся совсем взрослым и даже немного чужим мужчиной. Его не было дома почти полтора года, она тяжело переживала разлуку, хотя все это время брат и сестра держали связь перепиской, но, увидев его в день прибытия, Лукреция поняла - о слишком многом в своих письмах Чезаре умолчал.

До чего же нелегко было свыкнуться с этим другим, таким по-новому серьезным, таким неожиданно мужественным Чезаре. Раньше они играли в одни игры, жили одними интересами, знали о друг друге все и даже больше, а теперь у него была своя новая, взрослая и, наверняка, очень интересная жизнь. Лукреции оставалось только смириться с этим.

В дверь тихо постучалась камеристка, окончательно выдернув ее из сладкой дремы. Служанка помогла Лукреции умыться, накинула на госпожу роскошный атласный халат цвета спелого персика и, усадив ее перед зеркалом, принялась расчесывать густое золото волос широким гребнем.

- Его Преосвященство не возвращался? – поинтересовалась Лукреция, протирая кулачком глаза, словно ребенок.

- Его Преосвященство вернулся… - пробормотала горничная невнятно, - но велел не беспокоить, - она смущенно потупила взор. Лишь мгновение Лукреция недоумевала, отчего замялась служанка, затем ее щеки вспыхнули от смущения и негодования - он вернулся не один! Опять с девицей?! Когда, интересно, он пришел? Сразу, как она покинула его комнаты, или позже? Что бы он сделал, ворвавшись к себе с чужой женщиной и наткнувшись там на Лукрецию? Как брат смеет водиться с непристойными девицами?! Он же епископ, ведь он дал обет и не сможет жениться!

Конечно, она знала! Знала, что он вовсе не жаждет быть священником. Сколько раз брат сокрушался, как ему претит носить юбки сутан, словно он девчонка, сколько раз он просил отца освободить его от сана для воинской службы. Вместо этого отец даровал брату епископство Валенсии. В тот день Чезаре печалился, словно похоронил кого-то, возвышение его совсем не радовало.

Ах, ее голова была готова взорваться от всех этих мыслей! Сердце заколотилось от бессильной ребяческой ревности: ее рыцарь, ее принц из детских игр, больше не принадлежит ей одной.

Лукреция нетерпеливо заерзала на скамье, ей захотелось скорее покончить с утренним туалетом и сию же минуту увидать брата.

- Сделай самую простую прическу, и как можно быстрее, Фани! – велела она, и Стефания послушно достала жемчужные шпильки из комода. За два года, что девушка служила при дочери вице-канцлера, она привыкла к взбалмошной натуре госпожи.

- И с платьем поможешь позже, сейчас только закончи с волосами, - Лукреция торопливо разгладила складки халата на коленях. Она, стиснув зубы, ждала, пока проворные пальцы горничной собирали медовые пряди от лица.

Когда прическа была готова, госпожа, довольно улыбнувшись своему отражению в зеркале, наказала Стефании оставить ее одну.

Лишь только хлопнула дверь за служанкой, Лукреция вскочила и со всех ног понеслась к распахнутому окну. Перегнувшись через подоконник, она умиленно зажмурилась от утреннего солнца, что заливало уютный дворик. Прикрыв ладошкой глаза, она устремила взгляд на круглое оконце спальни Чезаре. Оно было приоткрыто, и в юной голове девушки родился озорной замысел.

Лукреция украдкой пробралась во двор, прислушиваясь к звукам дома - ничто не нарушало тишину утра, кроме воркующих птиц в плетеной голубятне. Осмотревшись по сторонам, девушка бросила голубям немного пшена. Убедившись, что ее никто не заметил, она подкралась под окно брата, словно шпион. Прежде чем что-либо увидеть, Лукреция услыхала то, чего опасалась. Сладострастные приглушенные женские стоны, и прерывистое дыхание брата. Она не ошиблась. Он снова привел девицу и снова занимался с ней тем, чему придаются мужья с женами за закрытыми дверями спальни. Лукреция была далеко не так наивна, как могло показаться со стороны. Она имела представление и о куртизанках, и о брачном ложе. Ради всех святых, ее мать в прошлом была куртизанкой! Лукреция не могла оставаться в неведении. К тому же в доме не было запрещенных книг или запретных тем, а девушка любила втайне от всех почитывать "Декамерон"*.

Я знаю, что делать, отец! Часть Четвертая.

Епископ Борджиа поспешно собирался в Ватикан. Отец вызвал сына к себе, значит, произошло то, чего они ждали все последние дни. Стало быть, Чезаре надо поторопиться. И, невзирая на то, что тело его требовало отдыха после неспокойной ночи и не менее мятежного утра, он живо облачился в лиловую сутану, насквозь пропахшую приторно-сладким ладаном.

Чезаре поморщился. Как же ему опостылело рядиться в эти юбки. Слова сестры все отдавались эхом в глубине души: «Ты ведь любишь Господа, Чезаре?».

Лукреция всегда задавала много вопросов, эта девчушка желает все знать. Раньше ее детские «почему» вызывали умиление, теперь же на ее вопросы у него не всегда находились ответы. Как он может любить того, кто не слышит его мольбы? Сколько раз Чезаре просил Господа избавить его от порочных мыслей о сестре, сколько раз он молил о другой доле, о судьбе воина, а не священника. В ответ всегда было молчание. И греховная любовь терзала его все больше с каждым днем, и вместо освобождения от сана он из простого чтеца превратился в епископа. Верно, Господу не было дела до Чезаре Борджиа.

В действительности, он уже давно утратил веру во все эти сказки о Спасителе, что с детства вдалбливали ему в голову на уроках богословия, а позже в семинарии. Еще во время обучения в университете он понял, что полумифологические постулаты о жизни и смерти, о Рае и Аде, о Боге и Дьяволе придуманы людьми лишь для порабощения других людей.

Лживое благочестие слуг церкви никогда не внушало Чезаре доверия, ибо он хорошо знал цену напускной праведности. Каждый клирик в красном во главе с самим Папой стяжал, предавал, лгал, прелюбодействовал, а порой шел и на куда более тяжкие грехи ради собственной выгоды. И небо не падало на землю, Архангел Михаил не обнажал огненный меч, а церкви все также стояли во всем своем праздном великолепии.

Святые призывали к смирению, пастыри к покаянию, каноники к молитве, но Чезаре с полным воодушевлением готов был внимать лишь тем философам и мыслителям, которые предлагали познать себя и мир вокруг. А молитве Чезаре предпочитал логический расчет. Стратегия и тактика куда надежней пустых просьб к небу.

У него больше не оставалось времени для размышлений. Отцу нужна помощь, и кто, если не Чезаре, способен оказать необходимое содействие? Его братец Хуан? Этот бездельник опять не ночевал дома, наверняка очередной бордель стал его пристанищем на ночь.

Несмотря на свой строптивый нрав и распутства, Хуан всегда был любимцем семьи. Именно для него отец готовил ту судьбу, о которой мечтал Чезаре. Младший брат уже успел получить почетный титул герцога Гандийского, хоть и ровным счетом ничем этого не заслужил.

Чезаре не раз задумывался, отчего отец благоволит Хуану больше, чем кому-либо из своих детей. Почему он, послушный сын, не может добиться той же благосклонности? Отец не верит в него? Думает, что старший сын способен лишь чадить кадилом и принимать исповеди грешниц Рима?

Минуя улицы до Ватикана, Чезаре слышал гомон простого люда о кончине понтифика, но горожане не оплакивали Иннокентия, их скорее пугало безвластие, что неизбежно наступает на время конклава. До тех пор, пока новый понтифик не избран, жизнь переворачивается вверх дном: шайки дерзких разбойников грабят кардинальские дворцы, устраивают народные бунты на улицах. Все низвергается в хаос, волнение и тревожное ожидание.

Чезаре остро осознавал зыбкость положения, в котором они очутилась нынче. Испанцы - чужаки на итальянских землях, им необходимо удержаться на плаву любой ценой. На кону поставлено все будущее семьи Борджиа в Риме.  

В стенах Ватикана вице-канцлер встретил сына с гримасой вселенской скорби на своем властном и все еще красивом лице. Однако стоило им покинуть резиденцию усопшего понтифика, как настроение отца совершенно переменилось, глаза загорелись привычным хищным блеском.

- Ты нашел брата? – строго спросил Родриго, зорко оглядываясь по сторонам, будто выискивая шпионов, притаившихся за колоннами или в многочисленных альковах.

- Я найду его сразу, как выберусь отсюда, - уверил Чезаре.

Отец коротко кивнул.

- Пойдем, - сказал он, приобняв сына.

Они проследовали длинными коридорами, в которых уже запирались ставни для конклава, слуги и стражники носились по собору в невероятной суете. В глаза отца застыла тревога, когда он окинул сына взглядом и произнес:

- Нужно выбраться отсюда, пока не закрыли двери.

- Итак, началось? – удостоверился Чезаре, быстро шагая рядом с отцом.

- Знаешь, что делать?

- Да, отец, – поспешно заверил епископ. Они сотни раз обсуждали, как поступать в случае кончины понтифика, Чезаре знал наизусть, какие богатства и приходы распределить между кардиналами и их семьями. При условии необходимости.

- Береги семью, - назидательным тоном сказал отец, - пока не изберут нового Папу, в Риме будет безвластие.

Чезаре вдохнул тревожно и глубоко. Значит защита дома на нем, а не на герцоге Гандийском. Что ж, спасибо и на том.

- Каждая фракция будет биться за своего кандидата, - меж тем продолжал отец, - и если после первого голосования, - он настойчиво повторил, - если дым будет черным...

- Как ты сказал, - нетерпеливо перебил Чезаре, резко остановившись, - я знаю, что делать! – он выпалил это слишком самоуверенно и устремился вперед, оставляя отца позади. Но не успел епископ сделать и пары шагов, как крепкая рука больно схватила его плечо. Отец яростно толкнул Чезаре к стене, словно непослушного щенка. Они были одного роста и одинакового телосложения, но епископу на мгновение почудилось, что отец навис над ним всем своим могучим телом.

- Всю жизнь я ждал этого момента! – зашипел он у самого лица сына. От зловещего блеска глубоких черных глаз кровь стыла в жилах Чезаре. - Повторим все еще раз! – упорно продолжил Родриго приглушенным голосом, чеканя каждое слово. - Если мы не победим сразу, я пошлю весточку!

Быки Борджиа. Часть Пятая.

Выбравшись из мрачных коридоров Ватикана на свет Божий, Чезаре вдохнул горячий вечерний воздух и устремился по шумным улицам города в направлении дома. Тревожный рокот колоколов вещал о смерти понтифика со всех звонниц Рима.

Последняя неделя июля выдалась жаркой. Простой люд на улицах маялся от знойной духоты, знать укрывалась от палящего солнца в прохладных палаццо, бездомные псы рыскали по темным закоулкам в поисках спасительной тени.

Чезаре жаждал избавиться от парчовой рясы, прежде чем пускаться на поиски брата по злачным местам города. Он знал пристанища, облюбованные Хуаном - все эти бордели и питейные, в коих Чезаре уже не первый раз случалось искать герцога. Что заставляло младшего брата проводить время с дешевыми шлюхами, а не с куртизанками из высшего общества? Отец никогда бы не отказал Хуану в средствах для любой сиятельной и не слишком гордой дамы.  

Хуан ничем не уступал Чезаре во внешней привлекательности, в физической силе и удали. Вместе они были непобедимы на улицах Рима, мало кто смел задевать «быков Борджиа», как называли их, благодаря фамильному гербу. Червленый бык, гарцующий на золотом фоне. 

Отец с детства учил юношей оставлять распри за стенами дома, все должны знать - семья Борджиа нерушима и брат за брата стоит горой. Но они давно не были так дружны, как желал Родриго. Негласное соперничество между братьями разгоралось с каждым годом вместе с ростом их амбиций. Чезаре гневался, что именно Хуану предстояло стать Гонфалоньером Святой Церкви в случае победы отца на конклаве, Хуан же завидовал слишком крепкой дружбе Чезаре и Лукреции. Ему всю жизнь чудилось, что они дружили против него. К тому же серьезные дела семьи отец доверял старшему сыну, а не герцогу Гандийскому. 

На площади, у фамильного палаццо, где обитали Борджиа, епископ услыхал бранную ругань и заметил толпу зевак, галдящих на соседней стороне квартала. Он устремился туда, вглядываясь в лица нарушителей спокойствия. 

- Убирайся в Испанию, Борджиа! - нагло крикнул Стефано Орсини, толкнув Хуана в плечо. 

Зоркий глаз Чезаре тотчас приметил еще одного пса из рода Орсини, снующего неподалеку со злобной усмешкой. Не раз епископ на пару с братом скрещивали шпаги с этими задирами. 

- Пожил в Риме и хватит. От мертвого Папы ты милости не дождешься! – продолжал подначивать Стефано, ухмыляясь. 

Епископ притаился за толпой зевак, решив понаблюдать, как повернется дело дальше, но рука его уже отыскала шпагу в складках рясы. Чезаре Борджиа всегда носил при себе оружие: просторные одежды священника славно прятали острый клинок для внезапного удара и легкую испанскую рапиру для подстраховки. И то, и другое не раз выручало Чезаре на опасных улицах города. 

- Я здесь родился, между прочим! – бросил Хуан уходящему вперед Орсини.
 
- Разве свинья, - обернулся Стефано с ухмылкой, - рожденная в конюшне, становится конем? – оба резко схватились за мечи, предупредительно звякнув ними. 

Зеваки оживленно загоготали, засвистели, предчувствуя драку. 

Стефано первый убрал шпагу в ножны, дерзко погрозив Хуану пальцем и, цокнув языком, вразвалочку двинулся вперед. У Чезаре сжались кулаки, ему не нравилось, когда имя Борджиа попиралось, но сейчас было не время вступать в противостояние. Нынче судьба семьи висела на волоске, любой уличный конфликт мог решить исход событий не в их пользу.

- Теперь Рим для римлян. Новый Папа об этом позаботится, – вещал Стефано, пробираясь между зеваками вперед по дороге. 

Хуан устремился за ним вслед. В лице брата Чезаре углядел знакомую непримиримость и спесивость.

- А может новый Папа будет испанцем? – нагнал Хуан обидчика. 

- А может моя мать Дева Мария? – заржал Стефано, не оборачиваясь.

- Богородица была римской шлюхой? - Хуан стремительно обнажил саблю. - Вот это новость!

В один миг шпаги со свистом и скрежетом сошлись в яростном противостоянии. Епископ Борджиа с досадой выругался, вовсе не заботясь о том, что его могли услышать, все вокруг были слишком поглощены происходящим. В любой другой день Чезаре, не задумываясь, подсобил брату в гневе против Орсини, и они бы на пару, как и всегда, одержали победу. В любой другой день, помимо этого. Пролить кровь Орсини сегодня стало бы непозволительной ошибкой.

Хуан умел управляться с холодным оружием, он ловко и отчаянно отбивался от нападающих, однако даже он не мог в одиночку справиться с шайкой злых псов Орсини. Хуан оказался в опасном положении, он рычал и кричал как дикий зверь, нанося удар за ударом. Мощным толчком ноги повалил одного на землю, несколькими неистовыми пинками отбился от другого, лишь для того, чтобы в следующую секунду самому оказаться на лопатках. 

Стефано уже замахнулся мечом над лицом Хуана, когда точный и быстрый клинок Чезаре пресек опасный выпад, и в мгновение ока острое лезвие уперлось в горло противника. 

- Мой брат говорит, не подумав, – сдавленно процедил Чезаре, удерживая шпагу у подпрыгивающего кадыка неприятеля. - Он просит прощения, – Чезаре косо глянул на отряхивающегося брата. 

Убедившись, что конфликт исчерпан, он поднял саблю с земли и вручил Хуану.
 
- Нужно было дать закончить ему дело, – с пренебрежением сказал Чезаре и убрал свою рапиру в ножны.

Удостоив брата лишь мимолетного взгляда, он зашагал прочь. 

- Убить меня? Твоего младшего брата? – протянул Хуан, усмехаясь. - Отец никогда бы тебя не простил! – выкрикнул он вслед Чезаре, но тот лишь отмахнулся, не оборачиваясь.

Милый дом. Часть Шестая.

Перед тем как войти в дом, Чезаре отдал приказ стражникам усилить охрану. Он обещал заплатить вдвое больше, чтобы те караулили всю окружность палаццо и патрулировали вокруг квартала. Краем глаза он заметил Хуана, плетущегося к дому - ни тени раскаяния на его лице, только самодовольная ухмылка. Не дожидаясь брата, Чезаре вступил в спасительную прохладу темной прихожей. 

Он был зол на Хуана. Ратовать за честь семьи похвально, но о чем только думал герцог Гандийский, ввязываясь в драку с шайкой Орсини? Как он собирался одолеть их один, и где был бы он сейчас, не подоспей подмога вовремя? Рим опасный город, особенно для чужаков, к которым, несомненно, причисляли и семью Борджиа. 

Чезаре всю свою жизнь чувствовал скрытую зависть к младшему брату, ту зависть, за которую сам себя ненавидел. Она впервые зародилась еще в раннем детстве, когда он стал замечать особое покровительство отца к Хуану. Он никак не мог смекнуть, чем тот заслужил большую благосклонность, будучи капризным и непослушным ребенком. Хуан, баловень судьбы, всю любовь отца и матери получал без труда и усилий. Ему не приходилось грызть гранит науки, не приходилось исполнять их наставления, он мог сказаться больным, только бы избежать поручения, и тогда Чезаре ничего не оставалось, как отдуваться за бездельника. 

Хуан частенько подтрунивал, сравнивая рясы старшего брата с юбками Лукреции, чем невероятно злил Чезаре, ведь он и сам ненавидел эти балахоны. Но с детства он привык слушаться отца и не смел перечить ему. Раз тот решил превратить его в слугу церкви, что же, сын станет лучшим и в этом. 

Образование с детства обоим братьям давалось превосходное, но Хуану не по нутру было проводить дни в скучных классах, и он частенько сбегал с уроков, в то время как Чезаре с усердием внимал наукам. Богословие ему давалось с той же легкостью, что и математика. Он настолько преуспел в учебе, что, закончив образование в университете Пизы, защитил диссертацию по юриспруденции, о которой говорили, что она лучшая из написанных за последние годы.

И несмотря на все успехи Чезаре, отец в непостижимом упрямстве продолжал благоволить Хуану в большей степени, чем кому-либо из своих детей. Даже Лукреция, этот ангел во плоти, не могла соревноваться с братом в одобрении отца.
Чезаре не то, чтобы не любил Хуана, нет, он скорее состязался с ним за внимание родителей, а также ревностно относился ко всем похвалам в сторону брата. Епископ считал, что амбиции младшего брата к военной службе не соответствуют способностям, его чрезмерное бахвальство и самоуверенность ничем не были подкреплены, кроме выдающейся физической силы, которой щедро наградила матушка-природа мужчин семьи Борджиа. 

Зато Чезаре был уверен в собственных талантах. Он бы преуспел во всем, за что бы ни взялся, а за военное дело ему хотелось приняться куда больше, чем за служение церкви. 
Чезаре миновал просторные коридоры и поспешно влетел во внутренний дворик, где в благодатной тиши, за садовым игровым столиком, сидели мама, Лукреция и младший брат Джоффре. Они перекидывались в карты и о чем-то мило беседовали. Завидев Чезаре, сестра приветственно заулыбалась. 

- Ты слышала? – с порога спросил Чезаре и в два широких шага оказался у стола.

- Даже Джоффре слышал, – ответила мать невозмутимо, она даже не подняла глаз от карт.

- Ты слышал? – переспросила она младшего брата. 

Донна Ванноцца больше не волновалась за старших сыновей. она не спрашивала, куда они шли и когда вернутся. Ее сердце больше не тревожилось, когда братья не возвращались домой к ночи. Она знала: сыновья в силах за себя постоять.

- Да, Папа умер, – послушно ответил младший из братьев. 

- Ты знаешь, что это означает? – спросил Чезаре. Джоффре неуверенно мотнул головой.

Младшему едва исполнилось десять лет, и епископ любил его с тем же теплом, что Лукрецию. Вот только теплом чувства Чезаре к сестре не ограничивались.

- Я знаю, что будут выборы, – ответила вместо Джоффре мать, все еще делая вид, что увлечена картами. Лишь подоспевший Хуан заставил ее поднять голову от игры.

- И до их завершения в городе будет бардак, – подхватил разговор герцог Гандийский. 

Чезаре обернулся на голос брата и недовольно смерил его взглядом. В городе может и будет бардак, но их семья под надежной защитой, пока за это отвечает Чезаре. 

- Хуан, думаешь, наш отец может победить? – поинтересовалась Лукреция. 

Мать бросила на нее беглый, но выразительный взгляд порицания.

- Мы ведь можем мечтать, мама? – отозвался Хуан, заметив осуждение Ваноцци. 

Чезаре с размаху уселся на свободный стул напротив матери. Подглядывая за картами Джоффре, он украдкой смотрел на Лукрецию. Его забавляло, как потешно она хмурилась, стараясь одновременно уследить и за игрой, и за двусмысленным разговором. 

- До сих пор ваш отец любил нас и заботился о нас, - философски отметила Ванноцца. - Но я не уверена, что он сможет это делать, став Папой. 

- Став Папой, он сможет делать все, что пожелает, - возразил Хуан и направился к сидящим за столом. 

- Ты уверен? – мать, наконец, подняла взгляд на сына. -  Короли, Папы, императоры принадлежат своему народу, а не своей семье. 

Хуан неуверенно улыбнулся ее словам и с блаженным выдохом улегся прямо на мягкую траву лужайки в тени навеса. 

- Так что? – усмехнулся Чезаре маме, изгибая бровь. - Позволим выборам идти своим чередом и тогда он не станет Папой?

 На него мигом устремились удивленные взоры сестры и Джоффре, а Хуан хмыкнул, развалившись на траве с ленивой улыбкой на губах. Чезаре покосился на брата с легкой завистью. Он бы также прилег где-нибудь, а может и вздремнул бы - весело проведенная ночь давала о себе знать головной болью и усталостью.

Конклав. Часть Седьмая.

Конклав собрался в начале августа тысяча четыреста девяносто второго года. Впервые кардиналы закрылись под живописными сводами Сикстинской капеллы, новой церкви, построенной по заказу Сикста IV, и расписанной талантливейшим руками Боттичелли, Перуджино и Пинтуриккьо.

Родриго отправлялся на конклав уже в пятый раз, и в затруднительной для других изолированности от мира он чувствовал себя как рыба в воде. В стенах капеллы Борджиа знал каждый глухой закоулок и каждый уютный альков, где можно было вести переговоры, обещать, убеждать, умасливать и вить сети интриг. А без интриг, как он знал, не обойдется, ибо он не мог больше ждать милостей от судьбы. За жизнь, наполненную не только достижениями и свершениями, но и долгими размышлениями о сути бытия, Родриго Борджиа пришел к пугающему выводу - никакой судьбы нет. На этой земле ты сам кузнец своего счастья. Он не разуверился в промысле Божием для каждой души, но испанец всегда знал - трусливо отсиживаться по углам не его удел. Он привык брать от жизни все, что пожелает.

Первый напряженный день, как и ожидалось, не принес результата, зато хорошо обозначил расстановку сил. Борджиа собрал всего четыре голоса, а это было непозволительно мало, он рассчитывал как минимум на шесть на первом же голосовании. И целых семь приверженцев смог переманить на свою сторону его соперник, Джулиано делла Ровере, но отчаиваться было рано, ведь игра только началась.

Сегодня испанец успел четко сложить в своем изощренном уме план дальнейшей предвыборной кампании. Все сходилось, как следует: кардиналам Версуччи, Пиколоммини и Сансеверино, известным своей алчностью до денег, Борджиа сделает предложения, от которых они не смогут отказаться. Той же ночью Родриго отправил почтового голубя с подробными указаниями для сыновей. Теперь предстояло поработать с остальными прелатами, на чью благосклонность он был вправе рассчитывать. С теми же, кто мнили себя неподкупными, будет чуть сложнее, но и тут вице-канцлер не видел преград. Не зря он славился даром убеждения, к тому же немного хитрости не помешает в игре со столь высокими ставками.  

Накануне вечером у Родриго состоялся прелюбопытнейший разговор с Джулиано делла Ровере. Борджиа как раз направлялся в свою келью вдоль слабо освещенного коридора капеллы, когда на примыкающем к стене возвышении из двух ступеней обнаружил генуэзца за чтением слова Божьего. Тот, заметив Родриго, поднял глаза от молитвенника и неожиданно обратился к нему:

- Кардинал Борджиа.

- Милорд кардинал, - учтиво кивнул Родриго и уже было продолжил свой путь, как Джулиано прибавил ему в след:

- Кто бы ни выиграл это состязание…

- Выборы, - выразительно поправил его вице-канцлер, подняв перст в назидание.

Кардинал Борджиа остановился и, обернувшись, с легкой иронией смерил делла Ровере долгим взглядом. Достойный соперник, стоило признать. Блестящий ум в нем сочетался с почти фанатичным стремлением к власти. Уверенность в собственной непогрешимости, наверняка, придавала сил этому князю церкви, с резкими, но по-своему привлекательными чертами лица.

- Будь вы другим человеком, - вымолвил генуэзец, - я бы проголосовал за вас.  

Родриго вопросительно кивнул, неловко польщенный внезапной прямотой. В какую игру с ним играет хитрый итальянец?

- Вы прекрасно выполняли обязанности вице-канцлера, – признал делла Ровере, а кардинал Борджиа настороженно хмыкнул себе под нос. - Церковь нуждается в ваших организационных талантах.

- Но? – подтолкнул к сути Родриго, подняв глаза в потолок. Его порядком коробил этот разговор. Ближе к делу, Джулиано.

- У нее также есть иные нужды.

- Какие, например? – Борджиа присел на ближайшую ступеньку, с нарочитым любопытством разглядывая соперника.   

Из-за соседней колонны на темном фоне выступал гордый, словно вырубленный из камня, профиль делла Ровере.

- Честность, неподкупность, добродетельность, – не спеша перечислил Джулиано.

- По-вашему, мне недостает этих качеств? – приподнял брови кардинал Борджиа, слегка озадаченный подобной откровенностью.

- Да, – коротко отрезал делла Ровере, и недобрый стальной отблеск загорелся в его холодных, суженных глазах. - А посему я буду сражаться против вас до самого конца и любыми средствами.

Родриго лишь спокойно кивнул. Он никогда не питал пустых иллюзий и, в сущности, был рад такому повороту событий. Открыто высказанная угроза противника предпочтительнее лести и фальшивого смирения, и в определенной мере такой вызов играл Родриго на руку.   

- Мне свойственно выигрывать все свои сражения, – тихо произнес Борджиа и неторопливо поднялся, решив окончить этот пустой разговор. - Но что толку говорить о битвах? – воскликнул он, пристально буравя взглядом поджавшего губы делла Ровере.

Испанец театрально перекрестился и нарочито громко произнес:

- Все в руках Божьих! - и уже с едва различимым снисхождением добавил: - Доброй ночи, милорд.

Он зашагал прочь, не думая дожидаться ответа.

Следующий день конклава укрепил позиции Борджиа на четыре голоса, а значит все, что Родриго потребовал в письме от Чезаре, было исполнено, он и не сомневался в преданности сына. Но дабы достичь успеха, необходимо удвоить усилия, о чем он сообщил в тот же вечер, а почтовый голубь донес столь ценное послание в роскошный дом на площади Пиццо-ди-Мерло.

И символ, и посланник. Часть Восьмая.

Чезаре, словно часовой, караулил голубятню день и ночь. Весточка из Ватикана прилетела в полночь после первого голосования, и в ней описывался план, который поразил своей изощренностью даже богатую фантазию епископа Борджиа. Начинить дичь предложением о подкупе - сие могло прийти в голову лишь столь коварному и беззастенчивому человеку, как их отец. Не без балагурства и потехи Чезаре с Хуаном в точности последовали предписаниям Родриго, и блюда в тот же вечер были доставлены под своды Сикстинской капеллы, запеченными и начиненными.

Однако черный дым на утро известил - Папа не избран. На исходе дня голубь принес очередное письмо на площадь Пиццо-ди-Мерло.

Собрать золото и богатства со всех церквей, дворцов и приходов Борджиа - такая работа была вполне под силу Хуану, и он с большим азартом помчался по заданию отца. К вечеру девять мулов, груженных золотом и серебром, направились по адресам, перечисленным в послании.

Наутро епископ Борджиа вновь был у голубятни с письмом, в котором он докладывал отцу о проделанной работе. Он более не терзался размышлениями о правильности происходящего, где-то глубоко внутри он даже начинал ощущать смутные надежды на большое будущее для себя самого. Что, если ему удастся выбраться из пут священнослужителя и пойти, наконец, по столь желанному пути солдатской славы? От этих тщеславных мыслей его отвлек певучий голос сестры за спиной:

- Что это за голубь, Чезаре? 

Он обернулся к ней с улыбкой.
Лукреция приближалась, шурша подолом юбки, озадаченно рассматривая птицу в руках брата.

- У него двойное предназначение, – ответил Чезаре, окинув ее взглядом, полным обожания.

Она, как и всегда, выглядела обворожительно: золотые кудри собраны от ангельского лица и по-девичьи распущены по плечам, кремовое платье, отороченное красными кантами, оттеняет белоснежную кожу, ясные глаза прищурены от недоумения.

- Как многое в этой жизни, - продолжил Чезаре, переводя взор на бьющегося в руках голубя, - он и символ, и посланник.

- Символ чего? – с жадным любопытством спросила Лукреция, остановившись за спиной брата.

- Неиспорченной души, - улыбнулся ей Чезаре вполоборота, голубь в его руках отчаянно пытался расправить крылья. Епископ сдерживал птицу мягко, но прочно.

- И посланник чего?

- Испорченности, - ответил он с оттенком легкой иронии в голосе, постукивая по лапке голубя, к которой было прикреплено письмо - держалось надежно. Чезаре выдохнул в облегчении. С почтовыми голубями возиться он никогда не любил, унимать их трепыхающееся тельце, пока крепишь послание к этой крохотной лапке - не самое приятное занятие.

- Он принес новости о том, сколько голосов на выборах Папы нам нужно купить? – ошарашила его неожиданно точной догадкой Лукреция.

- Ты преступно хорошо осведомлена, сестрица, - невесело усмехнулся Чезаре, про себя размышляя о том, кто успел посвятить ее в такие подробности. - Но я верю, что твоя душа все еще чиста.

Голубь, выбившись из сил, наконец, притих в его ладони. Он развернулся к сестре, всматриваясь в ее дерзко-зеленые глаза, в них читался неподдельный интерес и замешательство.

- Сколько голосов нам нужно купить ему, Чезаре?

Он смотрел на нее пару мгновений, борясь с желанием посвятить сестру во все подробности интриг Ватикана, но, вовремя спохватившись, произнес:  

- Ты и так уже слишком много знаешь, разве нет?

- Ты ошибаешься, - с жаром возразила Лукреция, - я знаю слишком мало!

Чезаре неодобрительно качнул головой и отпустил голубя на волю. Тот восторженно захлопал крыльями навстречу свободе и взмыл над ними, скрываясь за рыжей черепицей крыши.

- Чудо, что за голубь! - звонко рассмеялась Лукреция. - Как он знает, куда лететь, Чезаре?

Он, наконец, обнял сестру за плечи. Ему хотелось это сделать с того момента, как он увидел ее. Широкая улыбка невольно расплылась на лице Чезаре. Чудо, что за сестренка, хочет знать все на свете. С такой жаждой к знаниям вскоре она станет настоящей богиней мудрости, настоящей Минервой.

- Они всегда возвращаются домой, любовь моя. Находят родное гнездо отовсюду.

Глаза сестры распахнулись от изумления, она силилась уразуметь путь птахи в небесах.

- Так значит, дом этого голубя в Ватикане? А те птицы, что прилетают к нам, живут в нашем птичнике, – наскоро рассуждала сестра.

- Верно, - она быстро схватывает, подумал про себя Чезаре. - Ты умница, Лукреция, - рассмеялся он, гордый ее догадкой, и коснулся губами нежной бархатистой ладошки в своей руке. Сестра, довольная похвалой и его лаской, засияла улыбкой.

Как же он любил ее прекрасные большие глаза и очаровательно пухлое личико, на котором уже обозначились благородные скулы, и ангельские уста, тронутые безмятежной улыбкой. Чезаре на многое был готов, только бы она чаще улыбалась, только бы всегда была столь же беспечной и счастливой.

Однако неясный страх в глубине сердца нашептывал, что чем пышнее расцветает красота сестры, тем ближе тот день, когда ей придется исполнить свое предназначение: выпорхнуть из семейного гнезда и стать чьей-то женой, укрепив новым альянсом положение их семьи. Такая судьба уготована всем знатным дамам, и его возлюбленная сестра - не исключение.

Победа. Часть Девятая

Утренняя молитва не принесла покой в мятежные мысли Родриго Борджиа. Победа была так близка, что его пробирала дрожь. Он занес шаг над пропастью и готов был либо разбиться о скалы, подобно самонадеянному глупцу, либо воспарить над целым миром словно птица. Все, к чему он стремился на протяжении жизни, сейчас находилось в шаге от него - в невообразимо длинном шаге.

Кардинал допускал мысль, что не являл собой образец достойнейшего из людей, но он уж точно был способнее других кандидатов на этом конклаве. Да, Родриго недостаточно смиренно служил церкви и в жизни совершал поступки, о которых вспоминал со стыдом. Однако же эти маленькие слабости, свойственные многим людям, не должны были помешать ему занять престол Святого Петра. 
А зная о положении нравов в стране, ведая, какие непотребства творилось в монастырях и домах священнослужителей, он и вовсе мог считать себя праведником.

Даже самый лютый враг Борджиа, кардинал делла Ровере, не мог не признать таланты Родриго в управлении церковью. Но Джулиано не учел, что таланты каталонца идут многим дальше, он способен управлять и целым государством, если потребуется. 
Кто еще может навести порядок в Риме, погрязшем в преступности, кто установит равновесие в раздираемой на куски Италии? Милан, Флоренция, Неаполь и так с трудом удерживают видимость мира, после смерти Лоренцо Великолепного внутри их союза произошел раскол, и распри множились с каждым днем, а над всем этим довлела Венеция, страстно желающая господства, и не стоило забывать про извечные притязания Франции на Неаполь.

Амбиции Родриго Борджиа относительно власти были весьма благочестивыми, он намеревался установить мир, порядок и равновесие на всем полуострове. В сложившихся условиях он вполне понимал, что цель оправдывает средства, и, возможно, придется пожертвовать благом отдельных особ ради общего блага, но даже в таких случаях он намеревался полагаться на справедливость, как на главную твердыню.

Что же до тех добродетелей, которых, по мнению делла Ровере не доставало кардиналу Борджиа, то Родриго как никто другой знал – на посту Папы сии добродетели могут сыграть злую шутку и породить слабость там, где нужна твердая рука. Ведь помимо управления церковью Папе приходилось заниматься и земными делами, разрешать государственные распри, даровать благословения на трон.  
Да и к тому же что до добродетелей, то у делла Ровере их было еще меньше, чем у Борджиа. Просто генуэзец научился тщательней скрывать свои нечестивые поступки и мысли. Он, в отличии от Борджиа, наслаждался жизнью в тайне, скрытно, избегая шумных компаний и двусмысленных увеселений. 

Теперь, когда Родриго опустошил свои церкви и приходы, раздал почти все стратегические бенефиции, у него остался единственный, но, между тем, самый ценный козырь в этой игре – должность вице-канцлера. Эту последнюю карту он намеревался разыграть с наибольшей пользой.

********************
Родриго прикрыл тяжелые двери читальни и, развернувшись к своему союзнику (и до недавних пор, другу) - Асканио Сфорца, сходу приступил к делу:

- Кардинал Сфорца, всему конклаву известно, что я не могу быть одновременно вице-канцлером и римским Папой, – промолвил он с легким оттенком сарказма.

Лояльность миланцев нынче оказалась под большим вопросом, и Родриго беззастенчиво буравил взглядом собеседника, стараясь распознать, что таят хитро прищуренные глаза и плотно сжатые губы итальянца.

- Значит, вы не будете больше вице-канцлером, – заметил Асканио, метнув красноречивый взгляд на кардинала Борджиа.

Этот давний товарищ Родриго был весьма неглуп, можно даже признать в нем тот же холодный ум и расчет, что был присущ самому Борджиа. Отдавать свой голос бескорыстно, даже несмотря на ранее заключенный союз, Асканио не намеревался. Что же, испанец и не ожидал другого от представителя рода Сфорца.

- По-вашему я еще могу стать Папой? – притворно замялся Родриго, приподняв брови.

- Если найдете подходящего вице-канцлера, - Асканио отвел взгляд в сторону, губа его дернулась не то в ухмылке, не то в сомнении. Давая собеседнику время осознать сказанное, он медленно устремился вперед по проходу меж полками заполненными книгами и свитками пергамента.

- И как бы вы описали качества необходимые для вице-канцлера, кардинал Сфорца?

- Прозорливость, - ухмыльнулся Асканио, глядя перед собой. Родриго одобрительно кивнул, мерно вышагивая рядом.

- Верность, - продолжил Сфорца, намеренно пряча глаза от кардинала Борджиа, и после некоторой паузы добавил: - И известная доля мудрости.

Он замедлил шаг, выхватив свиток с полки, притворно заинтересовавшись его содержанием. Своим поведение он, конечно же, хотел указать Родриго, что вполне осознает высокую цену собственного голоса.

- А поточнее? – спросил кардинал Борджиа, проходя вперед и невидящим взглядом рассматривая роспись на стене - растительные узоры, вензеля и орнаменты. Переплетения - хаотичные вблизи, но отойди чуть в сторону и увидишь целую, выверенную картину.

Он нетерпеливо сложил руки на груди и, подперев большим пальцем подбородок, весь обратился в слух. И Асканио не заставил себя ждать.

- Тот, кто достоин стать вице-канцлером, - начал он, намеренно растягивая слова, - должен быть достаточно мудрым, чтобы поддержать вице-канцлера, который станет Папой.

Родриго довольно хмыкнул и, развернувшись к собеседнику, с учтивой улыбкой развел руки в стороны:

- Должен сказать, мы нашли взаимопонимание.

Кардинал Сфорца не без удовольствия улыбнулся в ответ.

*******
Голосование того дня принесло Родриго Борджиа столь ожидаемую победу. Вице-канцлер слушал монотонный голос, зачитывающий итоги выборов, медленно перебирая четки.

- Кардинал Джулиано делла Ровере получает семь голосов.

Крупная бусина сердолика скользнула вниз по шелковой ленте.

Сказка на ночь. Часть Десятая.

Чезаре вернулся домой далеко за полночь. Он кивнул стражникам на воротах, те не задавали вопросов, но думалось, они уже знали – Папой избрали кардинала Борджиа. Белый дым над площадью Святого Петра принес благую весть для жителей Рима, колокола гремели, несмотря на поздний час, а в городе стояло всеобщее ликование.
 
Мать еще не ложилась, он нашел ее в большой зале, склоненной над письмами. Увидав сына, она оставила свое занятие и порывисто бросилась к нему.
- Чезаре, какие новости?
- Свершилось! Наш отец избран Папой Римским, – быстро ответил сын, беря ее за руки и целуя ласковые пальцы.
- Что же, - вздохнула она с облегчением и грустной улыбкой, - он желал этого всю жизнь.
- Но ты не рада, мама? – спросил Чезаре, с тревогой вглядываясь в глаза матери.
Ванноцца была настоящей красавицей: невысокого роста, стройная и грациозная, с гривой пышных кудрей, всегда убранных в строгую прическу, с неизменной добротой в больших карих глазах. Она, несмотря на зрелый возраст, выглядела лучше многих молодых девиц. Но он все реже видел задор и счастье на ее поразительно красивом лице. Нынче она чаще грустила, а изящные брови сдвигались к переносице, образуя маленькую очаровательную морщинку на лбу. Он бы многое сделал, лишь бы разгладить эту бороздку, вернуть беспечность и радость, которой она щедро делилась с ними, когда была счастлива.
 
Чезаре, несомненно, догадывался о причинах ее грусти. Отец был неверен ей. Хотя он и раньше не являл собою образец целомудрия, теперь Ванноцца, по-видимому, сомневалась, что сможет тягаться с юными фаворитками. Будучи в прошлом куртизанкой, она навсегда была обречена жить в тени.
 
- Я рада за вас, Чезаре, – ответила она, ласково глядя на сына. - За тебя и Хуана, за Джоффре и Лукрецию. У вас начнется новая жизнь.
 
Она заботливо погладила непокорные кудри и, наклонив голову сына к себе, покровительственно поцеловала его лоб. Затем вернулась к столу и добавила уже с прохладой:
- И, конечно, я рада за вашего отца, это великое достижение, – мать взяла перо и снова принялась за письмо. - Но ложись спать, Чезаре, утро вечера мудренее.
 
Он не стал возражать матери и даже был рад ее наставлению. Редко нынче она давала назидания ему с Хуаном, видимо, считая их уже достаточно взрослыми. Но где-то в глубине души Чезаре все еще нуждался в заботливом слове мамы.
 
Пожелав ей спокойной ночи, он устало побрел вдоль темного коридора. От колышущегося пламени свечи по стенам метались неровные тени, а в душе его так же рвано плясали тысячи самых разноречивых сомнений и надежд.
Оказавшись перед своими покоями, он уже был готов отворить двери, когда тихий голос позвал из темноты:
 
- Чезаре.
Он обернулся и приподнял свечу. Лукреция озорно улыбнулась из-за колонны, прячась за ней.
- Ты почему не спишь, сестрица? – неодобрительно покачал он головой.
- Разве можно заснуть под этот звон колоколов?
В одной сорочке до пят, с распущенными волосами, она приблизилась к нему - смутное воспоминание тревожно мелькнуло в его уме и тут же погасло.
- В колокола бьют, потому что папу избрали, Чезаре? – спросила она, прислонившись плечом к дверям, не сводя с него пытливого взгляда.
 
Он порывисто вздохнул. Нет, сорочка не прозрачная, как в том сне, но она достаточно тонка, чтобы волновать его воображение. Он тотчас отогнал назойливые мысли и улыбнулся сестре самой ослепительной улыбкой.
 
- Да, Лукреция. Отца избрали понтификом.
 
Она ахнула и, радостно хохоча, кинулась на него с объятиями, обвивая тонкими руками его шею. Чезаре ловко подхватил ее за талию и покружил над землей, будто в танце. Она была почти невесомая без всех этих тяжелых платьев и юбок. В другой руке его все еще мерцала свеча. Опасаясь за густой шелк волос сестры, он держал ее на безопасном удалении. Опустив Лукрецию на ноги, он зарылся носом в благоухающие лепестками роз кудри, вдохнул этот аромат полной грудью и глухо простонал, не в силах разорвать сладкие объятия. Чезаре все же отстранился и заглянул в ее изумленные, прекрасные глаза только для того, чтобы еще сильнее прижать к себе в следующую секунду. Тепло хрупкого тела он остро ощущал даже сквозь плотную ткань собственной одежды. Нет, это совершенно невыносимо - обнимать Лукрецию в темном коридоре, испытывая вовсе не подобающие чувства. Стоит прекратить это немедля. Чезаре нехотя выпустил ее из объятий.
- И все же тебе нужно отдыхать, сестренка, - пробормотал он полушепотом, склонившись над ее лицом. - Как и мне.
- Но я не смогу уснуть, - возразила она со смешком в голосе, - если эти колокола будут так громко звенеть.
Чезаре снисходительно улыбнулся.
- Они будут звенеть почти до рассвета. Не каждый день избирают Папу.
Лукреция закусила губу в нерешительности.
- А можно к тебе, Чезаре? - спросила она, робко кивнув на дверь. - Расскажешь мне сказку, как в детстве, и может тогда я смогу уснуть?
Она заглядывала в его глаза так невинно, так проникновенно, что он не смог бы отказать ей, даже если бы хотел. А он совсем не хотел. Чезаре вполне осознавал, как неправильно возвращаться к этим детским играм, да и она не ребёнок больше. А на утро прислуга будет судачить о чрезмерной близости брата и сестры. Они и так сплетничали, ведь от их цепкого внимания не ускользали частые объятия и необъяснимая душевность отпрысков Борджиа. Чезаре знал, что обрекает себя на бессонную ночь в терзаниях совести и желания, но все эти доводы рассыпались в пух и прах, стоило ему взглянуть в широко распахнутые глаза любимой. Он быстро отворил двери и пропустил ее внутрь.
 
Лукреция сразу забралась на кровать и сидела там, поджав ноги, пока он открывал окно, впуская теплый воздух летней ночи. Затем Чезаре отстегнул ножны со шпагой и с лязгом бросил их в угол - только дома он мог избавиться от оков бдительности, ощутить безопасность.
 
- Ты счастлив, что наш отец стал Папой Римским? – спросила Лукреция, наблюдая за тем, как Чезаре стягивает кафтан.
 
Он сегодня не надевал сутану епископа, потому как знал, что возвращаться будет затемно, и лучше быть готовым во все оружие, чем путаться в рясах, если доведется орудовать шпагой.
 
- Это большая победа для нас, - уклончиво ответил Чезаре.
 
Он и сам еще не вполне осознал, что значит триумф отца для него. Безусловно, перед ним теперь открывались возможности, о которых он смел только мечтать. Но сможет ли их семья выжить среди недругов? Их и раньше не жаловали в Риме, теперь же знатные итальянские кланы окажутся крайне не рады Папе-испанцу. Да и счастлив Чезаре будет лишь, если отец освободит его от сана.
 
- Я очень рад, что нас постигла такая судьба, сестренка, - добавил он нарочито весело, но от нее ничего не утаишь, она, будто видела его насквозь.
 
- Думаешь, он не освободит тебя от обета? – допытывалась она. Чезаре лишь хмыкнул в ответ, повесил кафтан на спинку кресла, стянул сорочку через голову и направился к большому тазу со свежей водой в углу комнаты. Быстро омыв лицо, шею, грудь, он снял обувь и сполоснул ноги. Все это время он чувствовал, как Лукреция украдкой наблюдала за ним. Черт возьми, он бы много отдал, чтобы узнать, что творится в ее голове в тот момент.
 
Чезаре вернулся и присел на кровать, потирая лоб. Только сейчас он понял, как дико вымотался за этот бесконечный день. Он с размаху откинулся на подушку, потянулся всем своим могучим телом, затем повернулся к сестре с усталой улыбкой на губах.
 
- Ты хотела сказку, любовь моя?
 
Она просияла и, придвинувшись ближе к нему, улеглась рядом. Взгляд ее скользнул по его лицу, задержавшись на губах. Метнув взор дальше по его обнаженной груди, будто смутившись, она быстро опустила глаза и промолвила:
 
- Расскажи мне про Индию, Чезаре.
 
Он озадаченно вскинул левую бровь и улыбнулся краешком губ. Пару дней назад он обмолвился, что Христофор Колумб отправился в морскую экспедицию и, конечно, пытливый ум сестренки требовал продолжения истории. Он приблизился к ней и коснулся устами ее высокого лба, задержав поцелуй дольше, чем необходимо, лишь для того, чтобы ощутить шелковую кожу под своими губами.
 
- Я слышал, - принялся он за рассказ, неохотно отстранившись, - неделю назад испанские мореплаватели отправились на поиски короткого пути в Индию.
 
Лукреция умостилась на мягкой подушке поудобнее и с изумленным воодушевлением смотрела на брата. И он продолжил свой сказ об отважных мореходах, о тех опасностях, что поджидают путешественников в открытом океане, и о той загадочной стране Индии, путь в которую они хотели проложить по морю. С любовью глядя на нее, Чезаре отмечал, как ее веки отяжелели и прикрылись, а неясная улыбка все еще играла на мягких губах.
 
Гулкий перезвон колоколов и правда нарушал тишину ночи, но Чезаре надеялся, что сон сестры будет достаточно крепок. Он какое-то время глядел на спящую Лукрецию, обуреваемый бесконечной, сладкой и одновременно мучительной нежностью. Ему бы хотелось обнять ее покрепче, прижать к себе и никогда не отпускать. В этих пленительных чувствах он долго лежал без сна.
 
Перебирая в уме события дня, он размышлял над тем, как убедить отца, что служба в церкви тяготит его. Теперь все переменится, и покоя им больше не знать. И кто будет стоять на страже семьи? Хуан? Этот повеса едва способен оградить самого себя, он может кутить с сомнительными друзьями, коих у него бессчетное число, просаживать деньги в азартных играх да проводить ночи напролет в борделях. Сегодня, прямиком с площади Святого Петра, он направился праздновать победу отца к донне Лауре Эспозато - известной всему Риму куртизанке. Хуан звал с собою и Чезаре, но епископ отказался. Он должен был ночевать дома. Всеобщее ликование жителей Рима не отменяло разгула преступности в городе. На новом посту отцу в первую очередь стоит прекратить беззаконие, творящееся на улицах.
 
Один за другим умолкали колокола. Настала та пора ночи, когда воздух кажется самым прохладным, и Лукреция, не просыпаясь, придвинулась ближе к Чезаре в поисках тепла. Он осторожно притянул ее к себе, стараясь не разбудить. Обнял покрепче миниатюрный гибкий стан, снова вдохнул упоительный аромат волос, бережно касаясь губами макушки в жгучей муке несбыточного желания.
Никогда бы не отпускать ее. Никогда.

Исповедь. Часть Одиннадцатая.

Утром Чезаре проснулся и обнаружил, что сестры уже нет подле него. Она, видимо, улизнула с первыми лучами солнца. Подушка все еще благоухала едва уловимым ароматом розовой воды. Некоторое время он предавался неясным образам и мыслям, проплывающим под опущенными веками, лишь для того, чтобы в следующую минуту окончательно пробудиться и вспомнить о перемене в их жизни. 

Этой ночью, когда белый дым повалил над Сикстинской капеллой, пришел конец безмятежности, в которой жили Лукреция, Джоффре, Хуан да и сам Чезаре. Нынче все изменится. Все уже изменилось. 
Пред ними открылись ворота несметных богатств и безграничных возможностей, но злые собаки уже сбивались в стаи вокруг их дома, а ядовитые змеи сплетались в клубки вокруг их семьи. Если все дни конклава Чезаре испытывал лишь неясную тревогу о будущем, то теперь неправдоподобность их нового положения внушала ему истинный ужас. 

Не желает он больше прятаться под рясами епископа! Никто не посмеет причинить вред их семье, никто не посмеет тронуть Лукрецию или Ваноццу. Все, что Чезаре нужно, это оружие и армия. Тогда он сможет показать этим зазнавшимся итальянцам, чего стоят Борджиа. И прямо сейчас он отправится в Ватикан и потребует исповеди у святого отца, но не для того, чтобы раскаяться в грехах. Нет, Чезаре слабо верил в прощение. Он лишь хотел дать отцу понять, что способен на куда большее, чем молитвы.

На церемонии Habemus Papam отец, наряженный в новую белоснежную сутану, вышел к народу на центральную лоджию собора Святого Петра и властно раскинув руки по обе стороны. 
Преисполненный достоинства и могущества, он дал свое первое приветствие горожанам. Отец воистину вызывал благоговение у всех присутствующих на площади. Даже Чезаре довелось преклонить колено, хотя душу его терзали самые отчаянные противоречия.

Все происходящее казалось невообразимым: и громогласный голос отца, летящий над площадью Святого Петра, и люди, в божественном трепете поднявшие глаза к новоявленному понтифику, и дрожь, что пробирала молодого Борджиа при мыслях об угрозах, нависших над семьей.  

- Я хочу исповедаться, святой отец, – в диковину было звать отца святым, но Чезаре продолжил: - Ибо я согрешил. 

В глухой тишине собственные слова отчего-то ошеломили, хотя ему частенько приходилось бывать на исповеди в роли кающегося, как того и требовал сан.

Церковникам положено не только принимать покаяния грешников, но и регулярно открывать душу своему духовнику. Исповедь давно стала докучливой обязанностью для молодого Борджиа и уже не вызывала ничего кроме тоски. Но сегодня все было иначе. Сейчас каждая струна его души была натянута до предела.

- Каков твой грех, сын мой? – бесстрастно спросил отец. 

Сквозь решетчатую перегородку проступал его горделивый профиль. Святой отец. Подумать только, его папа, самый приземленный из всех людей, сибарит и сластолюбец, и нынче - Его Святейшество. Самое время оробеть, но Чезаре не для того заявился сюда, чтобы предаваться восхищению и малодушию. Он, как никто другой, знал цену этому возвышению, и, собрав всю решительность в кулак, сын вновь заговорил:  

- Я развратил свою душу. Я пообещал кардиналам земли, замки, приходы, - он на мгновение умолк, разглядывая лицо отца меж прутьев решетки. - Я передал документы во внутренностях запеченной дичи. Все это ради того, чтобы ты стал Папой, – подчеркнул Чезаре. 

- И Господь вернет нам всем, – холодно ответил отец, не меняясь в лице. Он неспешно теребил подбородок в размышлениях, в уголке его рта можно было разглядеть ироничную усмешку.  

- Но ты должен облегчить мою душу, отец, – возразил Чезаре. - Сможет ли наша семья пережить такой приз? - он горько усмехнулся. - Мы испанцы. Они ненавидят нас. 

Сын громко выдохнул. Спокойствие отца раздражало. казалось, тот его слушает вполуха.

- Наши враги приумножатся! – с горячностью воскликнул епископ, теряя самообладание.

- Господь защитит своего наместника на земле, Чезаре, - неохотно ответил отец и, смерив его коротким выразительным взглядом, добавил: - И тех, кто ему дорог.

- И ты сообщишь Господу об этих его обязанностях? – с дерзким сарказмом бросил Чезаре.

- К чему эти богохульные речи, сын мой?

Молодой Борджиа вздохнул поглубже, собираясь с силами:

- К тому, что если Бог не защитит нас, это сделаю я! 

- Ты епископ, Чезаре, – резко оборвал его отец. - Тебе не к лицу такие мерзкие мысли.

- Ты надел на меня этот воротник! – вскипел сын от негодования. - Ты сделал Господа моим призванием! Но грехи, совершенные мною ради тебя, должны тебя убедить, что Церковь - не мое призвание!

Он больше не в силах был врать и лицемерить и едва сдерживался, чтобы не закричать. 

- Умоляю, освободи меня от обетов! Позволь жить мирянином, солдатом. Я смогу защитить нашу семью от грозы, которая скоро грянет!

Лицо Родриго ожесточилось, подбородок упрямо выступил вперед, и на последних словах сына он вспылил: 
- Ты мой старший сын, Чезаре! Тебе предназначено быть князем церкви!

- Я мог бы быть князем государства, отец! – не отступал сын в отчаянии. - Тебе это известно!

- Папская армия мала, Чезаре, – резко осадил его отец. - Мои сражения будут проходить внутри этих священных стен, – отчеканил он, повышая голос. - Там мне и понадобится твоя помощь. А Хуан будет сражаться за семью Борджиа. И вести в бой то войско, что есть у Папы. И я более не потерплю твоих противоречий! – заключил он тоном, который не предполагал возражений. 

- Властью, данной мне, освобождаю тебя от всех грехов, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, - раздраженно пробубнил Родриго заученный текст. - Аминь. 

Он небрежно осенил сына крестом через решетку и, явно не желая продолжать препирания, спешно покинул исповедальню. 

Боже упаси! Часть Двенадцатая.

Накануне вечером во дворец на площади Пиццо ди Мерло явился посыльный с письмом. В нем Родриго Борджиа, а ныне его Святейшество Александр, приглашал Лукрецию Борджиа и донну Ванноццу деи Катанеи в сопровождении Чезаре и Хуана, посетить его во дворце понтифика, в Ватикане.
Лукреция заметила, как повеселела мать, пробежав глазами послание отца. Все эти дни конклава Ванноцца была сама не своя, теперь же она засияла привычным задором и бойко раздала распоряжение слугам готовить наряды на завтра и ванную на сегодня.
 
Утром следующего дня Лукреция носилась по дому в невероятном возбуждении. Примеряя платье, приготовленное с вечера, она отчего-то решила, что наряд не вполне утончен для Ватикана.
- Нет, это совершенно невыносимо, Стефания! Оно ужасно! – в отчаянии вопила Лукреция, словно капризное дитя.
 
Она порывисто стянула роскошное парчовое платье, бросила его прямо на пол и кинулась выбирать новый наряд. Служанка, богобоязненно перекрестившись, подобрала скинутое одеяние и устремилась за госпожой.
 
- Миледи, карета ожидает у ворот, - бормотала Стефания, следуя по пятам за хозяйкой, но Лукреция ничего не желала слышать, она решительно перебирала ворох бархата и кружев.
 
Извлекая из массивного резного сундука подходящие на ее вкус платья, она бросала их на кровать, одно за другим. Вскоре на ложе оказалась пестрая гора великолепных нарядов. Но все они виделись ей старомодными и недостаточно изысканными.
 
Раскрасневшаяся и взволнованная, в одной льняной сорочке, она устремилась через длинный коридор в покои матери, минуя ошарашенных лакеев.
 
- Мама, мне совсем нечего надеть! – запыхавшись, сообщила она, ворвавшись в двери без стука.
 
Ванноцца, плотно затянутая в тонкий бархат вишневого цвета, чинно сидела у зеркала, пока служанка колдовала над ее прической. Легкая улыбка коснулась ее утонченного лица, когда она увидала в отражение растрепанную дочь.
 
- Лукреция, надень самый простой наряд, мы едем к отцу, а вовсе не на бал.
 
- Но, мама, это Ватикан! – воскликнула дочь.
 
- Там не будет ни принцев, ни герцогов, - спокойно ответила мама, - там будут лишь чопорные старые кардиналы. Не стоит привлекать их излишнее внимание. Ты же знаешь, какими ядовитыми бывают языки завистников.
 
Лукреция неуверенно кивнула. Она не привыкла перечить матери, но про себя решила, что ей непременно стоит заказать не меньше дюжины новых платьев, чтобы выглядеть так же роскошно, как матушка.
 
Мать во всех смыслах была сиятельной донной, думала Лукреция, любуясь ею в лучах утреннего солнца. Ванноцца поймала ее взгляд на себе и ласково улыбнулась:
 
- Ну же, Лукреция! Беги! Чезаре и Хуан, должно быть, заждались нас у ворот.
 
Имя старшего брата подействовало безотказно, и дочь со всех ног бросилась обратно в свои покои. Уже без всякого промедления, она облачилась в любимое кремовое платье, на белую шею надела золотой крест, в уши вдела жемчуг, в нежные запястья втерла колдовское масло белой амбры.
Этот теплый, сладковатый аромат Лукреция утащила с туалетного столика мамы - спросив разрешения, разумеется, - и матушка благодушно позволила. У матери пузырьков с благовониями было несчетное количество. У нее даже имелись роскошные флаконы из венецианского стекла с настоящими духами, но они хранились в закрытом на замок сундуке.
 
Когда Ванноцца с дочерью, наконец, влетели в карету - наряженные, благоухающие и в приподнятом настроении - Чезаре приветствовал их ослепительной улыбкой. На нем была сутана из лилового муара, а биретта епископа, надетая на непокорные кудри, придавала  торжественности образу. Лукреция подумала, что брат, наверное, единственный церковник во всем Риме, которому и правда идет такой наряд.
 
- Пресвятая Богородица! Никак сами ангелы спустились с небес?! – воскликнул он шутливо.

- Чезаре! – одернула его Ванноцца без лишней строгости. Он только рассмеялся ее словам, целуя по очереди руки матери и сестры.
 
Лукреция с обворожительной улыбкой наблюдала, как брат, коснувшись губами ее ладони, поднял удивленный взгляд. Он задержал поцелуй, видимо, уловив непривычный аромат на запястье сестры.

- Амбра, - прошептала она одними губами, а он заговорщицки подмигнул ей.

Мама бросила на них косой взгляд и рассеянно пожала плечами. Она давно привыкла к необычайно близкой дружбе своих детей, к их вечным пересмеиваниям и шушуканьям.  
 
- Трогай, - рявкнул за окном кареты герцог Гандийский, и Лукреция с немалым интересом стала разглядывать Хуана. Молодой и мускулистый, облаченный в блестящие доспехи, он горделиво восседал на гарцующем кауром коне. Он был хорош собой и, наверняка, знал об этом - его буквально распирало от важности и самодовольства.
 
Герцог и несколько солдат Папской армии сопровождали карету по неспокойным улицам города до самого Ватикана.
 
Понтифик ожидал дочь и Ванноццу во внутреннем патио Апостольского дворца. Еще в воротах Лукреция заметила папу, величаво восседающего на массивном кресле из красного резного дерева посреди зеленой лужайки. Облаченный в роскошную сутану из молочно-белой парчи и такую же молочно-белую шапку на макушке, он задумчиво глядел перед собой, будто мысли его витали где-то под самыми небесами. Несмотря на свое божественное великолепие, он все еще оставался ее отцом, и Лукреция радостно кинулась к нему через лужайку. Она подобралась из-за спины, и прикрыла ладошками глаза понтифику.
 
- С возвращением, папа! – поцеловала она его морщинистое лицо.

- О, я скучал по тебе, – пробормотал отец, ласково глядя на Лукрецию, присевшую на траву перед ним. Он с нежностью потрепал ее щечку.

Что мы получаем взамен? Часть Тринадцатая.

Перезвон колоколов вновь наполнил Рим оглушительной и праздничной музыкой. Первым в утреннее небо взлетел хриплый, точно спросонья, голос медного колокола в старой базилике Косьмы и Домиана. Его подхватил чистый, серебристый перезвон из церкви Сан-Бартоломео. на вершине Капитолийского холма вступили бронзовые колокола базилики Санта-Мария-ин-Арачели, им вторил тяжелый перезвон из церкви Санта-Мария-дель-Пополо. И, наконец, словно в оркестре, густо и торжественно вступили громогласный трезвон собора на площади Святого Петра.

На коронацию понтифика прибыли послы и дипломаты, герцоги и принцы, иноземные сановники и вельможи, а также их многочисленная свита. Кроме высокопоставленных особ, Рим наводнило несчетное число паломников, желающих лицезреть новоизбранного Папу Римского, Александра VI. Простой же люд ликовал в ожидании вечерних пиршеств, когда вино будет литься рекой для всех желающих прямо посреди площадей города.

Жителям Рима уже была знакома щедрость дома Борджиа. На все праздники, тогда еще вице-канцлер Родриго, закатывал пир на весь мир: улицы рядом с дворцом кардинала застилали коврами и посыпали лепестками роз, из окон вывешивали богатые гобелены, а к вечеру столы на площадях ломились от яств. Ночь освещали ослепительные фейерверки и шутихи.

Для сановитых особ, тем временем, кардинал давал приемы в своем роскошном дворце. Об этих пирах потом шептались по всей Италии, настолько они отвечали вкусам самых изысканных господ.

Богатый испанец прекрасно знал, как протоптать дорожку к сердцам людей всякого ранга и чина. Знатных баронов он поражал лоском и безупречным вкусом, народ попроще очаровывал жизнелюбием и откровенной щедростью.

Даже ярые ненавистники каталанов не могли не признать, что этот представитель Валенсии выгодно отличался от своих земляков, и ему нельзя было отказать в блестящем уме и поистине дьявольском везении. Эта поразительная удачливость, подкрепленная горячей решительностью, позволила Родриго взлететь к высотам, о которых помыслить мог лишь смелый духом. Сегодня завистникам Борджиа пришлось, сцепив зубы, наблюдать победный триумф соперника, ибо негде было спрятаться от рокота толпы, скандирующей “Борджиа! Борджиа!”.

Лукреция, уже полностью наряженная, с нетерпением выглядывала из окна большой залы во двор, куда должны были подать роскошную венецианскую карету, специально приобретенную для семьи понтифика. С улицы, из-за высоких стен, доносился праздничный гул, нарушая привычную тишину на вилле. Как необычно было осознавать, что весь город пришел в движение и шум ради ее отца.

Она торопливо мерила шагами большую залу, когда внезапно краем глаза заметила знакомый силуэт в широком проеме дверей, казалось, брат уже некоторое время наблюдал за ней, стоя там и не говоря ни слова.

- Ты напугал меня! – воскликнула Лукреция, резко развернувшись, и, шелестя пышными юбками, приблизилась к Чезаре с улыбкой на губах.

Он, все также молча, окинул ее взглядом полным восхищения, взял ее ладонь в свою и, стремительно приподняв ее руку, раскрутил Лукрецию на месте так быстро, что у нее голова приятно закружилась от неожиданности.

- Ты превзошла саму себя, - проговорил он, сгребая сестру в объятия. Он крепко стиснул ее плечи, расцеловал в обе щеки, а потом закружил по комнате в шутливом танце.

Да, сегодня она была в наряде настоящей принцессы и прекрасно знала об этом. Никогда ранее Лукреции не позволяли надевать платья роскошнее: пышная юбка из молочно-белого атласа, шитый золотым сутажем лиф, с умопомрачительно глубоким декольте, узкие рукава по неаполитанской моде, с прорезями, из которых живописными оборками струился шелк сорочки. На шее она чувствовала благородную тяжесть крупного креста, густые волосы ее удерживала сетка из драгоценных нитей жемчуга. Все ровно как она мечтала несколько недель назад, лежа на лужайке их сада, когда Чезаре пообещал помочь Господу в выборе наследника престола Святого Петра.

Хохоча от души, они сделали несколько размашистых шагов по мраморному полу, любуясь друг другом без всякого смущения.

- Ты тоже неотразим, братец! – запыхавшись, проговорила Лукреция, когда они остановились посреди зала в косом луче солнца. В утреннем ярком свете темно-зеленые глаза Чезаре блестели золотом - высокий, широкоплечий, преисполненный грации и силы - он сменил рясу епископа на одеяния настоящего дворянина. Бархатный черный кафтан и узкие штаны шли ему еще больше привычной сутаны.

Из коридора донесся голос Хуана, отвлекая Лукрецию и Чезаре от их импровизированного танца:

- Карета подана!

Он, гремя тяжелыми доспехами, показался в арочном проеме.

- Вы, мои дорогие, блистательны! – с ухмылкой воскликнул герцог и смерил оценивающим взглядом сестру и Чезаре, а затем отвесил им шутливый поклон.

Хуан, закованный в бронзовые пластины брони, казался в два раза крепче и старше, и, глядя на него, Лукреция подумала, что должность гонфалоньера ему очень к лицу.

- Хуан! - позвал Джоффре со второго этажа и быстро сбежал по ступеням, мелко переставляя ноги в непривычно узком наряде из плотной тафты. - Хуан, дай подержать твою новую саблю!

Младший брат в два прыжка оказался рядом с герцогом и схватился за эфес шпаги, назойливо дергая ее на себя. Джоффре едва исполнилось двенадцать, и он до сих пор играл в куклы Лукреции, но при этом живо интересовался оружием, и любил фехтовать вместе со старшими братьями. Он уже сносно владел легкой рапирой, хотя и она была тяжеловата для его мальчишеских рук.

Хуан, снисходительно улыбнувшись, вынул из ножен широкую арабскую саблю и, отступив на шаг, виртуозным взмахом рассек воздух со свистом. Изогнутый клинок блеснул на солнце, а Джоффре завопил от восторга и в нетерпении запрыгал вокруг старшего брата.

- Держи, - герцог покровительственным жестом протянул клинок мальчишке, - но будь очень осторожен, эта сабля заточена лучшим оружейником Рима!

Святая Дочь. Часть Четырнадцатая.

В храме Святого Петра, похоже, собрался весь цвет Италии. Возможно, толстые стены обычно и хранили прохладу, но не сегодня. В этот невероятно жаркий августовский день в залы собора набилось столько народу, что дышалось тяжело. К счастью, семья Борджиа расположилась в первых рядах, в самой глубине, в нескольких шагах от трона, на котором должны короновать понтифика, там, где благоухали дорогими духами знатные господа и дамы. 

Отец вошел в собор под триумфальный хор певчих, наполняющий своды церкви божественными звуками, он ступал, и весь люд по обе стороны от него преклонял колени, сиятельные дамы и кичливые вельможи - все, как один, падали ниц пред лицом Александра, вознося молитвы. 

"Неужто, все они воистину принимали нового понтифика?" - думал Чезаре, с едва заметной усмешкой наблюдая за происходящим. Нет, епископ вполне способен был отличить фальшивую набожность от истинной, притворную улыбку от искренней. Сегодня он, казалось, тонул в лицеприятных поздравлениях и подобострастных пожеланиях здравия их отцу. Что же, он благосклонно принимал почести, но ничто не могло усыпить бдительность молодого Борджиа. Он хорошо знал цену лести и с неизменной проницательностью видел затаенную враждебность в нарочито широких улыбках. 

Наконец, после долгих перечислений титулов и торжественных деклараций, перешли непосредственно к коронации. Многие потом говорили, что по щеке Родриго Борджиа скатилась крупная слеза, когда тяжелая тиара коснулась головы.  

Чезаре больше не испытывал ужаса от нового положения семьи, он успел найти в нем ряд достоинств перед недостатками. И даже его холодный разум не мог не признать всю возвышенность момента вступления отца на престол, на устах епископа, то и дело появлялась невольная улыбка.

- Так много титулов, Чезаре, – полушепотом молвила Лукреция. 

Они восседали на первой линии от понтифика, касаясь плечами, ладонь Лукреции в его ладони. 

- А как теперь его должна называть семья? – спросила она, слегка наклонив голову к Чезаре. 

Он бросил на нее короткий взгляд и ответил тоже шепотом:

- Святой отец.

- Святой отец, - медленно повторила она. - Несложно, - сестра наклонилась еще ближе, так, что его щеку обдало теплым дыханием. - Даже я могу запомнить!

Чезаре тихо рассмеялся, он пытался уследить за ходом церемонии, но разве можно сосредоточиться, когда рядом любимая сестренка в образе настоящей принцессы? Она вся блистала: от прекрасной жемчужной сетки на голове до тонких атласных туфель на изящных ножках, в глубоком декольте на девичьей груди вздрагивал золотой крест. Он старался не рассматривать ее, но это представлялось невыполнимой задачей.
 
- А скажи-ка мне, братец, - снова услыхал Чезаре нежный голосок у самого уха. 

- Что, - быстро повернулся он к ней, сжимая ее ладонь, - сестра? 

- Как мне называть себя? – прошептала она с озорной улыбкой. 

Он невольно придвинулся ближе, не в силах оторвать взгляда от ее розовых губ, от бархатной кожи щек, от сияющих глаз.  

- Святая дочь? – проговорила она несколько взволнованно.

- Ты по-прежнему Лукреция Борджиа, любовь моя, - тихо сказал он и добавил со вздохом: - Ты сменишь имя только когда выйдешь замуж. 

Чезаре оторвал взгляд от нее и глянул на отца, восседающего на троне. Но он смотрел и не видел, слушал, но не слышал того, что происходило перед ним. Он был поглощен милым шушуканьем с сестрой куда больше скучной интронизации.

- А когда я выйду замуж? – спросила она озадаченно. 

Он сдавленно выдохнул, будто его окатили холодной водой, затем процедил сквозь зубы:
 
- Будь на то моя воля, никогда. 

Она тихонько рассмеялась. Лукреция знала, как ревностно Чезаре относился к любым проявлениям внимания к ней со стороны других мужчин.

- Но ведь быть замужем это хорошо, Чезаре.

- Ты дочь Папы, - сказал он, когда она подставила ухо для ответа, слегка наклонив к нему голову. - И все принцы Европы будут добиваться твоей руки. 

Он быстро коснулся пальцем ее подбородка, повернув ее лицо к себе.
 
- Но им не будет дела до твоего сердца, – с жаром произнес Чезаре. 

Она внимательно поглядела на него. Улыбка сползла с ее приоткрытых губ, когда она осознала, что слова его не шутка.
 
- Может, мне стоит поступить как ты, брат? Принять духовный сан? Посвятить себя Господу?

- Возможно, так лучше всего, любовь моя, – вздохнул он.

- У Папы так много врагов? – встревоженно спросила Лукреция, вглядываясь в его лицо. 

- Как у нашего отца, возможно, нет, но как у Римского Папы – множество. 
 
Чезаре уже корил себя за то, что начал этот разговор о врагах и замужестве. Он, видимо, забыл, что под роскошью и обольстительностью наряда, все еще пряталась маленькая девочка, которой нет необходимости вникать в тонкости политики. Однако же и лгать ей, он не желал. 

Чезаре накрепко сжал ее ладонь и проговорил у самого ее уха: 

- Но тебе не о чем переживать, пока я рядом, сестренка.  

После его слов, на лице ее снова расцвела отрадная сердцу улыбка. 
 

Молчание Господа. Часть Пятнадцатая.

После коронации процессия снова пришла в движение через весь город к Латерану. Впереди кареты Борджиа выступал герцог Гандийский, окруженный знатными сеньорами городов и замков, подчиняющихся церкви. В руках герцога был развернут папский штандарт с изображением красного быка на золотом фоне с одной стороны и трех черных лент с другой. Над этими символами возвышалась тиара и ключи Святого Петра. 

В хвосте процессии, в окружении кардиналов, шествовал сам Папа на ослепительно белом иноходце. Голову понтифика венчала массивная тиара. Он бодро восседал на жеребце, словно победитель, завоевавший город: на сухих губах играла блаженная улыбка, несмотря на тяжелую корону, голова его была высоко вскинута. И только Чезаре мог заметить, как подрагивали руки отца, стискивающие поводья, а глаза, победоносно взирающие вперед, подернулись поволокой утомления.  

Чезаре опять оказался в карете рядом с матушкой, Лукрецией и Джоффре. Он бы намного лучше смотрелся на черном жеребце с папским штандартом в твердой руке, но, поглядев на Хуана, изнемогающего от жары под тяжестью доспехов, епископ вздохнул с некоторым облегчением. Тут, в тени кареты, рядом с семьей он был вполне умиротворен, но рука его все же покоилась на эфесе шпаги - скорее по привычке, чем по необходимости. Никого и близко не подпускали к кортежу. 

Улицы, по которым следовало шествие, были затянуты бархатными и шелковыми драпировками, а процессия то и дело проходила сквозь триумфальные арки, возведенные то тут, то там на всей протяженности пути. Торжественные надписи, развешанные повсюду, восхваляли нового понтифика, сравнивая его с Александром Великим.
 
Лукреция и Джоффре без устали обсуждали все увиденное: и роскошные наряды знатных вельмож, и богато украшенные улицы, и молодых людей, декларирующих хвалебные стихи на помостах, выстроенных на площадях. Ванноцца же, напротив, была молчалива. С застывшей маской смирения она рассеянно глядела по сторонам. Чезаре с легкой грустью наблюдал за сестрой и младшим братом, за их восторгом и волнением, за остроумными комментариями и удивленными восклицаниями. Лукреция иногда перехватывала взгляд Чезаре и тепло улыбалась ему, не прекращая меж тем болтовню с Джоффре. 

Солнце уже было на закате, когда кортеж возвратился в папский дворец. Там ожидался роскошный прием - только для самого близкого круга, с танцами и пасторалями. 

Когда Лукреция выходила из кареты, опираясь на протянутую руку Чезаре, она быстро шепнула у самого его уха: 

- Первый танец за тобой, братец! – и улыбнулась самой лучезарной из всех своих улыбок.

Он изобразил, что весьма польщен, касаясь губами ее руки. Он и в самом деле был польщен, хотя первые танцы с сестрой всегда принадлежали только ему с тех самых пор, как Лукреция стала выходить в свет. 

- А что же со вторым танцем, сестрица? – поинтересовался он.

- О, второй я пообещала Хуану.

- Хуану? – переспросил несколько удивленно Чезаре. - Ну, конечно! Он такой, - брат на секунду задумался, подбирая нужное слово, - сиятельный в своих доспехах. 

Лукреция метнула взгляд на обливающегося потом герцога Гандийского и прыснула от смеха, но тут же приняла серьезный вид, поймав на себе неодобрительный взгляд матушки. Джоффре выпрыгнул из кареты последним. Чезаре, взяв под руку Лукрецию, протянул вторую Ванноцце. Все вместе они, наконец, укрылись в тишине и прохладе дворцовых стен. 

В палате Папагалли, со стрельчатым окнами под высоким потолком, курились благовония мирры и ладана, вечернее солнце золотило стены декорированные шпалерами с изображением экзотических попугаев. Роскошные сундуки и кассоне, расставленные по периметру зала, хранили многочисленные папские платья и украшения - тут святому отцу предстояло облачаться в церемониальные одежды, здесь же сегодня его освободят от исполинской тиары и непомерно тяжелых для такого жаркого дня мантий.
 
Некоторое время отец молча стоял у зеркала, пока лакеи суетились вокруг него. Он смотрел перед собой невидящим взглядом, тиара на его голове поблескивала драгоценными камнями и жемчугом. 

- Я более не Родриго Борджиа, – произнес он тихо, словно бы в пустоту. 

Чезаре, до этого ожидающий в дверях, вздрогнул и подошел ближе. 

- Я - Александр Шестой. 

- Но ты ведь знаешь, кто ты, – ответил Чезаре. - Ты по-прежнему мой отец.

- Я более не я, а Мы,  – Родриго все также отрешенно смотрел перед собой, пока юные камергеры снимали с него покровы литургических одеяний. Он вздохнул: - Мы там были так одиноки! Когда корона увенчала нашу голову.

Чезаре покосился на отца, едва сдерживая улыбку. Его вовсе не удивляло, как быстро папа вживался в роль святого отца. 

Между тем, Родриго продолжил: 
- И смиренны, - он рассеяно коснулся тиары рукой, затем добавил: - Даже напуганы! 

- Ты удивляешь меня, отец!

Чезаре неторопливо обошел Родриго и остановился за его спиной. 

- Ты бы удивил сам себя, коснись тебя такая судьба, – серьезно произнес Родриго, глядя на сына в отражении зеркала. - В одиночестве, которое разделяло одно лишь молчание Господа.  

Чезаре усмехнулся про себя драматизму отца и с легкой иронией пробормотал:

- Но Он должно быть всем доволен, святой отец. 

Когда с головы понтифика, наконец, сняли тиару, из груди его вырвался невольный стон облегчения. Он осторожно размял шею и, бросив на сына усталый взгляд, спросил:

- В самом деле? Почему?

- Потому что земля нас пока не поглотила, – с оттенком холодного сарказма в голосе проговорил Чезаре. 

Родриго дернул рот в ухмылке. Никто не заметил, как отец с сыном обменялись выразительными взглядами. Вера в Господа у отца была куда крепче веры его нерадивого сына, но, между тем, она никогда не была фанатичной. В кругу семьи часто отпускались неоднозначные шутки, в которых иным бы привиделось богохульство.
 
Покончив с церемониями, отец отпустил слуг и снова обратился к сыну:

Простите мою обезьянку. Часть Шестнадцатая.

«Ремесленник, делай, пожалуйста, свое дело, если тебе это удается; лечи тела, если можешь, а если нет — убивай и требуй платы за свое преступление»

Франческо Петрарка

Микелетто Корелья вовсе не по душе было его очередное задание. 
Не то, чтоб он их жалел - милосердия он не знал. Но когда наемник услышал, что говорят о Борджиа, семейка испанцев сходу пришлась ему по вкусу. 

Судачили большей частью о новом понтифике: что он обезьяна в митре, что в нем нет ни толики праведности, которой должен обладать человек церкви; якобы он распутник, сластолюбец и жестокий манипулятор, жадный до власти и денег. Однако то, что для других было пороками, Микелетто виделось истинными добродетелями. Если будучи таким чудовищем, этот человек смог занять престол Святого Петра, разве то не была злая ирония для благочестивых сановников, да и всех жителей Италии? Он - подлинное дитя времени, в котором живет. Если все, что говорили о Родриго Борджиа, было правдой, то Микелетто первым бы пожал ему руку и с готовностью поступил бы на службу к такому хозяину. 

Но пока у него был иной хозяин и другие задачи, а возможности повстречать Родриго Борджиа лицом к лицу Микелетто так и не представилось. Поэтому он хладнокровно подготовил план, следуя которому уже сегодня ночью семья каталонцев должна была прекратить свое существование. 

Микелетто в течение нескольких лет промышлял заказными убийствами. За эти годы он отточил мастерство злодейства до совершенства. Многие бы подумали, что он выбрал такой путь из-за природной жестокости, но Микелетто отнюдь не любил причинять боль. Способы убийства он избирал по возможности гуманные, разве что не было другого пожелания от нанимателя. 

Он бы не смог толково объяснить, почему пошел по такой тропе. Скорее это не Микелетто выбрал путь, а путь избрал Микелетто. Ему нравилось думать, что он может бороться с несовершенствами этого мира, не привлекая к себе излишнего внимания. Его не интересовали лавры воина или государя - оставаться всегда в тени, вот его стратегия. 

Когда на прием в честь назначения вице-канцлером кардинала Асканио Сфорца, в дом Орсини прибыли понтифик со своим сыном - Чезаре, наемник заприметил их еще в роскошной карете, подкатившей к дворцу. Он спрятался в тени алькова и подслушал разговор, пока испанцы поднимались по мраморной лестнице.

- Ты со мной поделишься? – спросил Папа.

- Чем, святой отец?
 
На широком плече молодого епископа пищал и неистовствовал маленький капуцин.
 
- Зачем ты взял с собой обезьянку? 

- Я опасаюсь, что кардиналы не разделяют твой вкус к обновлению, - тихо ответил Чезаре, но у Микелетто был отменный слух.

- А твоя обезьянка разделяет? – оживился понтифик.

- О, да, - хищно прошипел Чезаре, - она прекрасно разбирается во вкусах. 

Они ушли вверх по элегантной лестнице, и Микелетто не стал следовать за ними. Ему вполне хватило того, что он услышал и увидел. 

Родриго Борджиа был человеком зрелых лет, не утратившим, однако, задора и ловкости. На властном, строгом лице каждая морщина лишь подчеркивала увядающую красоту. И его сын. Чезаре. Молодая копия отца, только еще более совершенная: глаза горят, будто внутри него пылает черное пламя, безупречно сложенное тело обрисовывается даже под сутаной. Движения пружинистые и грациозные, словно у молодого тигра перед прыжком, и ко всем этим природным дарам еще и такая прозорливость - обезьянка в планы Микелетто не входила.

Корелья нынче понял, что бесило высокомерного делла Ровере и дряхлого Орсини, да и многих других ненавистников Борджиа. Их, вероятно, возмущала безудержная энергия настоящей жизни, бьющая ключом из этих испанцев, досаждала та уверенность, с которой они несли свои красивые головы на крепких широких плечах, коробила страсть, с которой они проживали каждый день своей жизни. В то время как благочестивые ненавистники влачили скучное и тягостное существование, не в силах подчинить себе в должной мере даже собственную прислугу. А эти Борджиа вели себя так, будто весь мир принадлежал им, словно все двери были уже открыты перед ними. 

После долгих и пространных приветствий, кардиналы начали усаживаться к столу, и наступил привычный обмен любезностями. Сын понтифика сел по правую сторону от святого отца. Как символично, ведь он, несомненно, и был правой рукой Папы. Микелетто внимательно наблюдал за происходящим. Он сегодня маскировался под видом прислуги, разливал напитки и вино. В нужный момент он подаст рубиновый эликсир понтифику и его сыну, бокалы наполнятся вечной жизнью для них обоих. 

- Обновление нашей святой церкви будет неспешным, - промолвил Родриго, усаживаясь за стол. - Но Бог говорил со мной, как Он говорил с моим предшественником Папой Иннокентием. Обновлению быть!

- Следует ли подать на стол кашу на воде, Ваше Святейшество? – сыронизировал кардинал Орсини. - Я прикажу поварам.

- Сегодня мы ваши гости, милорд кардинал, - благосклонно улыбнулся Папа, - и мы будем есть то, что вы предложите. 

На устах папского сына - Чезаре, играла учтивая ухмылка, но взгляд был насторожен.
 
- Слава Богу. Можно разливать вино! – воскликнул Орсини, и Микелетто с двумя графинами полными кроваво-алого напитка мгновенно оказался за спинами Борджиа.

- Дайте мне попробовать, - подставил свой бокал Чезаре. Микелетто невозмутимо наполнил его кубок.

- Вино отличного урожая, милорд! – заверил Орсини.

- Не сомневаюсь, - хмыкнул молодой Борджиа и сунул кубок с вином обезьянке под нос, что мигом вызвало всеобщее веселье и балагурство. 

Микелетто терпеливо ждал. Он знал, сейчас ничего необычного не произойдет, он умел выждать момент. 

Наемник. Часть Семнадцатая.

На этот фарс во дворце кардинала Орсини, называемый приемом, Чезаре собирался как на войну. Под сутану надел ножны со шпагой и острым клинком, идея с обезьяной пришла в голову епископу, в одну из тех бессонных ночей, когда он размышлял, как оградить семью от нависших опасностей.

В погоне за престол отец совершил нечто чудовищное - обманным путем заполучил голос Орсини, посулив ему должность вице-канцлера. А сам назначил на этот пост Асканио Сфорца. Другого способа выманить лояльность закадычного врага Родриго не отыскал, и теперь одураченный кардинал, точно раненый кабан, затаился, выжидая подходящего момента для мести. А месть обязательно последует, Чезаре в этом не сомневался. Странно, что отец был так беспечен. Папа упивался обретенным всевластием, совершенно позабыв об угрозах. Зато Чезаре помнил.

Он плохо спал ночи после избрания понтифика, ему все чудилось, что к воротам дома подбираются их ненавистники. Отныне рядом с постелью Чезаре всегда держал кинжал. В те дни, когда приходилось заночевать в Апостольском дворце, а не дома, он едва мог уснуть, тревожась о Лукреции, матушке и Джоффре.

В стенах Ватикана понтифик был в безопасности - многочисленная охрана и собственный дегустатор являлись гарантом его покоя в папском дворце. Но когда предстоит посетить логово врага, лучше подготовиться, как следует.

Итак, капуцин стал верным спутником Чезаре на этот вечер. Все складывалось весьма положительно, беседа лилась в привычном русле колких шуток и неоднозначных комплиментов. Сотни свечей плавились в золоченых канделябрах, мерцая красноватыми отблесками в глазах присутствующих, окутывая залу дымным ароматом воска и меда. Стол заполнялся изысканными яствами, вино лилось искристой пахучей рекой, но у епископа совершенно не было аппетита. Он наблюдал за всеми присутствующими с маской вежливости, а сам не находил себе места - в каждой улыбке чудилась фальшь, в каждом взгляде - затаенное презрение.

Обезьянка нарушила благопристойное течение трапезы, и Чезаре решил улизнуть из-за стола, воспользовавшись предлогом естественных потребностей капуцина.

Он направился к выходу и краем глаза приметил слугу, проворно сбегающего по внутренней лестнице. Чезаре, насторожившись необычной бойкости домочадца, последовал за ним вниз.

Неотступно следуя за слугой, епископ оказался на кухне и, отпустив обезьянку на ближайшем разделочном столе, он бесшумно, словно фокусник, достал клинок из ножен.

В полусумраке кладовой Чезаре углядел виночерпия, что наливал им вино, слуга с усердием толок что-то в ступке рукоятью кинжала. Глаза епископа расширились от пугающей догадки - человек этот не был прислугой.

В пару неслышных шагов Чезаре оказался рядом с незнакомцем и ловко приставил острие кинжала прямо к его затылку. На мгновение тот окаменел, выронил ступку, а затем одним быстрым, словно молния, движением извернулся, прижав лезвие собственного ножа к горлу епископа. Но и клинок Чезаре успел вовремя упереться в кадык соперника.

- Бог мой, как ты быстр! - громко прошептал Борджиа, шумно выдохнув.

Они замерли друг против друга, взгляды схлестнулись в упрямом противостоянии.

- Для повара, - глухо парировал незнакомец, - а вы - для церковника. 

Чезаре вжал лезвие в кожу противника так, что тому пришлось вытянуть жилистую шею. Безвольный подбородок соперника порос рыжевато-грязной щетиной, лохматые волосы были кое-как обстрижены. Лицо смахивало на морду хищного зверька, бесцветные маленькие глаза сверкали, словно глаза волка в чаще леса. Он не был ни поваром, ни виночерпием. Вероятнее всего, наёмник на службе у хозяина.

- Работаешь на кухне? – осведомился Чезаре с кривой ухмылкой, остро ощущая холодное лезвие на своей коже.

- Сегодня - да, – невозмутимо ответил незнакомец. 

Епископ еще плотнее упер клинок в глотку противника. Чувствуя, как кровь вскипает от ярости и азарта, он сквозь зубы прорычал:

- Кто тебе платит?

- Кардинал Орсини, - без запинки ответил рыжий. 

Быстро же он сдавал своего господина.

- Какова бы ни была сумма, я заплачу вдвое, – порывисто проговорил Борджиа. - Мне бы сгодился такой быстрый малый!

- Неужто?

- О, да! - протянул Чезаре, хищно усмехаясь. 

Незнакомец несколько долгих мгновений пытливо глядел на епископа, затем отнял клинок и бросил его на пол. Немедля, мощным толчком Чезаре швырнул рыжебородого к стене, снова впившись лезвием в его горло.

- Но не такой глупый! – прошипел Борджиа у самого носа рыжего. Другой рукой он крепко сжал затылок неприятеля.

- Я далеко не глуп, господин, – пробормотал незнакомец, гримаса боли исказила его черты, и все же он ухмылялся, смело уставившись в глаза Чезаре. - Как я понимаю, вам нужны мои услуги? - неприятель судорожно глотнул воздух. - Да? Было бы глупо убить слугу, чьи услуги вам нужны. 

Чезаре колебался: этот человек может быть полезен. Но не слишком ли быстро он предал своего хозяина?

- Значит, глупец я, – прорычал Чезаре у носа незнакомца. - Почему мне не стоит тебя убивать?

- Потому что заповедь гласит: "не убий", - промямлил рыжебородый, с едва угадывающейся смешинкой во взгляде.

- Я получу прощение, - оскалился Чезаре. - Мой исповедник сам Папа!
 
Впившись пальцами, точно когтями, в затылок противника, он вынудил того снова морщиться от боли. Шальная мысль промелькнула в уме епископа: он ни разу не убивал, а кадык неприятеля нервно ходил под его клинком. Он словно завис между прошлым и будущим в пространстве между выбором и случайностью. Один неверный шаг - и жизнь примет иной оборот.

- Потому что вам не найти другого такого убийцу, - захрипел незнакомец в лицо Чезаре, выдернув его из чудовищного оцепенения, где он делал выбор между убийством и милосердием. 

Рубикон. Часть Восемнадцатая.

Золоченая карета стремительно несла Александра сквозь теплую римскую ночь. По обе стороны от повозки его сопровождали солдаты папской армии. Сейчас он был в безопасности. Но каких-то пару минут назад перед ним развернулась трагедия - мирный ужин обернулся маскарадом, под масками богоугодных кардиналов прятались травленые волки. Родриго внутренне содрогнулся - скорее от отвращения и гнева, чем от страха - убить его при помощи яда. Что за вероломный замысел пришел в голову Орсини. Где же та праведность, которую тот требовал от Родриго, где же добродетель князя церкви, смирение, в конце концов? Нет, под видом добропорядочного кардинала Орсини прятал звериный оскал. Нынче он поплатился за свою бестолковую ненависть к испанцам и к семье Борджиа, и поделом ему. Единственное, что терзало Родриго, так это что его сын взял грех на душу. Неужели он справился сам? Или у него появился помощник? Господь должен простить Чезаре, ибо действия сии оправданы целью спасения наследника престола Святого Петра. 

Родриго одернул плечо и откашлялся. Казалось, где-то в горле застрял ком омерзения. Никогда ранее он не прибегал к убийству во имя достижения цели или ради защиты, ведь он был уверен, что дипломатия и хитрость лучшее оружие и лучшие доспехи, и до сих пор этих уловок ему доставало с лихвой. Но сегодня Чезаре почуял подлинную природу сложившейся ситуации. Дипломатией тут и не пахло: Орсини желал уничтожить соперника, убрать его с дороги, словно бездушную обезьяну, и старший сын с поистине дьявольской проницательностью разглядел то, к чему так неосторожно был слеп Родриго.
 
В ушах до сих пор звучали слова сына: «Яд предназначался нам, обезьянка нас спасла… Ты знаешь, как называют тебя за глаза? Обезьяна в митре! Пол Рима жаждало отпраздновать такой исход!»

Он знал. Безусловно, знал, что его многие ненавидят, что удержать престол будет непросто, но Родриго не брал во внимание грубые методы борьбы. Ему и правда показалось на короткий миг, что должность понтифика дарует неприкосновенность и защиту самого Господа. Ах, какое безумие, какая самонадеянность! Возможно, защита Бога и дарована ему, но он никогда ранее не терял бдительности. Видимо, тяжелая митра надавила его голову. А сын пытался достучаться до него, твердя при каждой возможности о врагах, но Родриго лишь раздраженно отмахивался. Теперь же он понимал, Чезаре смог увидеть ситуацию со стороны и оценить расстановку сил трезвее, чем сам Родриго, опьяненный властью, словно сладким вином. 

Чезаре всегда вызывал тревогу в душе Родриго. В нем, безусловно, были все качества, что желал бы видеть отец в сыне: к природным дарам в виде острого ума и физической привлекательности, Чезаре унаследовал от отца невероятную напористость. За что бы ни брался старший сын, он достигал успеха, будь то богословие или стрельба из лука, юриспруденция или фехтование. Он вгрызался в науки с тем же усердием, с которым истязал свое тело в тренировках со шпагой. Но в его душе не было мира. Родриго чудилось, что старший сын всегда хотел большего, чем ему было дано, казалось ему тесно в собственном теле, противоречия будто разъедали Чезаре изнутри. Жило в нем некое отчаяние или даже неистовство.

Родриго не мог не признать, что из Чезаре бы вышел лучший гонфалоньер, чем из Хуана. Однако, поздно менять решение, принятое много лет назад. Невозможно представить горячо любимого Хуана в должности епископа Валенсийского, и уж тем более кардинала. Нет, его младший сын ничего не смыслил в интригах Ватикана, и с такой необузданной натурой он не способен к тонкой игре. Ему определенно не хватало знаний в стратегии дипломатии, а посему правой рукой Александра в Ватикане мог быть только Чезаре, который весьма преуспел в политических играх. А Хуан пусть красуется в доспехах - большего от него пока и не требуется. Александр не планировал развязывать войну.

Занимая престол Святого Петра, Родриго Борджиа знал, его политика будет миролюбивой, что вовсе не означало слабость или мягкость. За первые недели своего правления он успел навести порядок в Риме: казнил виновников беспорядков, их семьи выслал из Рима с позором; запретил римским оружейникам продавать доспехи и оружие без согласия папских чиновников, ввел комендантский час и усилил охрану в ночное время. Беззаконие, что творилось до этого, прекратилось. Город вздохнул в облегчении. 

Александр собирался и дальше действовать подобным хладнокровным образом для достижения равновесия между всеми областями Италии. Такую же стратегию он намеревался использовать и во внешней политике. Ступать по тонкому льду, выверяя каждый шаг, плести сети интриг и укреплять свою власть, укоренить династию Борджиа на итальянской земле - в этих задачах ему должны помочь не только собственные таланты, но и дети. Его война будет проходить в стенах Ватикана. А Чезаре скоро станет кардиналом, нравится ему это или нет. Родриго никак не обойтись без надежной опоры и подмоги в этом осином гнезде, что зовется Римской Церковью.

Лукреция - самое ценное сокровище, радость и отрада его дней - должна исполнить свое предназначение. Златовласая девчушка унаследовала от матери красоту и грациозность; упорство и живой ум достался девушке от отца - ей легко давались науки, необходимые благородной девице, она росла и расцветала на глазах. 

Родриго вздохнул, смежив веки. Это лучезарное солнышко вскоре должно будет светить кому-то другому. Теперь, когда Родриго Борджиа стал понтификом, рука дочери многократно возросла в цене. Безусловно, он понимал, что Лукреция едва ли готова к замужеству в столь юном возрасте, но у него не было времени для промедления, особенно теперь, когда стало совершенно ясно, что враги ни перед чем не остановятся, лишь бы уничтожить его. Ему нужны влиятельные союзники среди знатных итальянских семей. А что может скрепить союз лучше, чем свадьба?

Родриго тяжело вздохнул. Иногда он ненавидел себя за ту безжалостность, с которой ему приходилось распоряжаться судьбами детей. Он набожно перекрестился - видит Господь, у него нет иного выхода. 

Милый убийца. Часть Девятнадцатая.

Микелетто в некотором оцепенении прислушивался к звукам наверху: топот ног перемежается глухим гомоном взбудораженных голосов. Значит, отравленное вино достигло цели, правда цель несколько преобразилась в ходе дела. Нанимая убийцу, стоит опасаться, ведь как клинок в неумелых руках может ранить самого хозяина, так и наемник способен уничтожить своего нанимателя.

Когда холодная сталь кинжала коснулась его затылка, он сразу понял, кто ему угрожает. Этот священник вооружился не на шутку - чего стоит обезьяна - а тут еще и острый клинок. Разве пристало епископу носить оружие, да еще и управляться с ним так искусно? Откуда такой опыт в обращении с клинком у того, кто дал обет служения церкви? На короткий миг Микелетто даже почувствовал, что жизнь его в опасности - ярость в глазах молодого церковника была весьма убедительна, а рука тверда. Мысли Корелья сбились на мгновение, когда их взгляды столкнулись. Микелетто редко доводилось встречать такие выразительные глаза на своем пути, но острый кинжал у горла быстро отрезвил его.

Наемник мог бы с легкостью расправиться с этим испанцем, один верный и ловкий взмах у его глотки, и горячая багровая кровь залила бы сутану, а гордый отблеск красивых глаз вмиг погас, но Микелетто не стал этого делать. Непозволительно превосходному во всех смыслах молодому человеку погибнуть - ни от яда, скорчившись в судорогах, ни от безжалостного клинка наемного убийцы. Нет, его ждет нечто большее - возможно, смерть на поле битвы, ведь он, несомненно, мечтает о битвах, хотя и прячет свои стремления под видом духовника. Но темное пламя в глазах не скроешь.

Служить такому господину будет отраднее, чем перебиваться отдельными заказами от вероломных кардиналов, и тогда Микелетто решил - то был удачный момент, чтобы завоевать доверие Борджиа. Он не испытывал неловкости, наливая отравленное вино своему нынешнему хозяину, кардиналу Орсини. У наемников нет чести, нет благородства - нет ничего, что могло бы остановить их от предательства. Есть лишь добрая воля служить хозяину. Жаль, что нанимая убийцу, многие забывают, что играют с огнем.

Но тот вечер еще не был окончен. Микелетто незаметно выбрался из помещений особняка во двор, где его ожидал епископ Борджиа.

- Отличная работа! – ухмыльнулся Чезаре и устремился к выходу.

- Боюсь, это еще не конец, - промолвил Корелья, шагая рядом с епископом.

- Что такое?

- В семье Борджиа не только отец и сын, – он бросил короткий взгляд на Чезаре и заметил, как быстро глаза того наполнились ужасом.

- Что ты хочешь сказать? – господин яростно схватил Микелетто за ворот одежды, ужас сменился ожесточением.

- Что вам нужно спешить, милорд! – высвободился убийца из цепких рук нового хозяина и устремился вперед. - Вся ваша семья в опасности! – бросил он ошарашенному Чезаре, удаляясь. 

Тот настиг его в несколько широких шагов, и они пустились в бег по улицам Рима в направлении палаццо семьи Борджиа.

Микелетто и сам нервничал, что не было ему свойственно, ибо все знали - у наемника сердца нет. Но сейчас он отчего-то тревожился. Непозволительно опоздать, ведь в семье Борджиа есть прекрасная, как ангел Лукреция - сестра его спутника, и их матушка, о которой говорили, что она бывшая куртизанка. Есть еще и младший брат, невинная душа - все они нуждались в спасении сегодня. О герцоге Гандийском можно было не беспокоиться, он уже прибыл для расследования в дом Орсини в сопровождении охраны, которой мог бы позавидовать и сам понтифик.

- Я не опоздал? – глухо выкрикнул Микелетто, огибая дом Борджиа со стороны заднего двора. 

Наемники уже приставили сходни к высоким стенам палаццо, охраны дома нигде не было видно.

Ни одна жилка не дрогнула у Микелетто, когда в следующее мгновение он кинулся на подельника с кинжалом, полоснув его горло точным ударом и сбросив обмякшее тело с лестницы, словно мешок с соломой. Микелетто быстро повалил и саму лестницу, на которой взгромоздился еще один дикий пес – Паоло. Тот упал, вскочил и бросился наутек, но вовремя подоспевший Чезаре остановил беглеца, направив на него кинжал.

- Позвольте мне, милорд! – прошипел Микелетто, схватив Паоло со спины, и привычным, отточенным движением перерезал тому глотку. 

Горячая кровь захлестнула его руки. Он встретил взгляд расширенных от смятения глаз Чезаре. Епископ, очевидно, не привык к таким зверствам. Что же, для грязной работы ему пригодится Микелетто Корелья.

- Ты все тщательно спланировал, – выдохнул Чезаре, отирая пот со лба широким рукавом парчовой сутаны. 

Путь, что они преодолели от замка Орсини до дома Борджиа на площади Пиццо ди Мерло был не близким, а ночь выдалась душной.

- Будь это мой план, милорд, - проговорил Микелетто, волоча труп с дороги в чернильную тень дома, - поверьте, мы бы с вами сейчас не разговаривали.

- Ты настолько дотошен? 

Борджиа дико озирался по сторонам, будто не веря, что враг сражен.

- Всегда, – Микелетто остервенело выдернул кинжал из тела мертвого и окинул беглым взглядом господина, прислонившегося к стене собственного дома, будто в надежде обрести в той стене равновесие.

- И кто все это спланировал? – спросил Чезаре.

- Кардинал Орсини, - чуть помедлив, пробормотал Корелья.

- И делла Ровере? – в мрачном раздумье добавил епископ. Микелетто ответил не сразу. 

Справившись с трупами, он оперся на колонну и обессиленно сполз вниз.

- О нем мне не известно, – наконец, выговорил он, отдышавшись. 

Наемники оказались чертовски тяжелыми, Микелетто отстраненно поглядел на свои руки, покрытые липкой кровью. На долю мгновения померещилось, будто ладони сии не принадлежат ему, он зажмурился, отгоняя малодушие, и произнес:

- В этом деле у меня был только один хозяин.