Борьба за женщин - 2

Глава 1

От автора:                                                      

     События, описанные в предыдущей повести, происходили во времена одного из относительно непродолжительных глобальных потеплений, характерных для последней ледниковой эпохи (специалисты называют ее Вюрмским оледенением). Продолжалось оно четыре-пять тысяч лет. Затем ледниковая эпоха вернулась. Но через восемь-девять тысяч лет ее опять прервало неожиданное глобальное потепление, которое продолжалось еще меньше, чем предыдущее, – приблизительно две-три тысячи лет. К этому времени относятся события нашего нового повествования.                      

1                                                          

     На большой зеленой опушке высокого хвойного леса поблизости от извилистой речушки стояло с полсотни шалашей, покрытых кожами животных. То было стойбище первобытных людей племени номариев. Их конусообразные нехитрые жилища теснились вокруг широкой круглой площадки, темнеющей голой землею, с островками редкой затоптанной травы. В центре этой площадки чернело большое кострище. Посреди него горел маленький костер. Номарии владели способом добывания огня путем трения. Но дело это было хлопотное. Поэтому они предпочитали все время поддерживать небольшой огонь, который легко превращали в большой, если требовалось приготовить пищу или обогреться. Еще вчера здесь пылал огромный костер, на котором жарились туши добытых на близлежащей равнине лошадей. Сейчас их кости лежали в кучах по краям площадки, сметенные туда после завершения общеплеменного пиршества. Если в ближайшие дни охота окажется неудачной, то эти кости люди будут догладывать, а если удачной, то выбросят их за пределы стойбища, где они станут поживой собак и волков, которые часто появлялись вблизи селения в надежде на такую добычу. Площадка эта служила не только местом приготовления пищи, общих трапез, но также местом разного рода племенных сходок, советов и даже празднеств, которые, правда, в те далекие времена, то есть тридцать тысяч лет назад, были лишь зачаточной формой содержательных, красочных, увлекательных праздников гораздо более позднего времени, когда стали развиваться искусства и верования у первобытных людей современного типа.

     Сейчас на площадке было многолюдно. Здесь стояли или сидели на кучах хвороста, а то и просто на земле десятки людей: мускулистых мужчин, в одних только набедренных повязках из звериных шкур, а также длинноволосых, с висящими грудями, женщин. Были тут и подростки – девочки и мальчики. Они выделялись среди остальных юной, еще не огрубевшей наружностью. Выделялись также иные мужчины и женщины, которые не считали нужным хоть сколько-нибудь прикрывать свою наготу: несмотря на возраст, они так и не обрели ни чувства, ни понятия стыдливости. Несколько в стороне резвилась тоже совсем нагая детвора.

     Среди людей этого племени выделялись и те немногие из них, что имели белую кожу и светлые волосы, тогда как номарии преимущественно были смуглые, черноволосые или темнорусые. Когда немногим более ста лет назад кроманьонцы, а номарии были кроманьонцами, пришли в здешние края, то есть в центральную Европу, они столкнулись с местными жителями – неандертальцами, а точнее с тремя родами небольшого племени туканов, оказавших им упорное сопротивление. Гораздо более многочисленные, рослые, да и воинской смекалкой несколько превосходящие их, кроманьонцы одолели аборигенов. Всех побежденных врагов, как убитых, так и плененных, по своему обыкновению, они съели. Этой страшной участи повезло избежать лишь нескольким женщинам, которые понравились номариям-мужчинам. Те взяли их в жены. Смешение крови повлияло на внешность некоторых кроманьонцев следующих поколений. У одних неандертальские черты проявились незначительно, у других несколько более заметно, у третьих сильно.

     Почему же смуглы были европейские кроманьонцы, жившие в описываемое нами время? Как известно, предки современных людей вышли из северо-восточной Африки. И поначалу вряд ли уступали смуглостью эфиопам. По мере продвижения в глубь Евразии они, особенно те из них, что осваивали территории в северном направлении, несомненно, становились светлее, насколько позволяла степень воздействия солнечных лучей. Прежде, чем начать заселять центральную Европу, кроманьонцы приблизительно две тысячи лет жили в восточной Европе и, конечно, успели неплохо освоиться в ее довольно суровых природных условиях. Однако этого времени недостаточно для того, чтобы заметно изменилась пигментация кожи и волос. «Настоящими белыми» европейцами кроманьонцы стали гораздо позже.  

     Завершая описание облика номариев, добавим, что волосы на голове у многих были перехвачены на уровне лба тесемочкой из волокнистой коры дерева, у некоторых собраны и стянуты узелком на затылке, откуда спадали в виде конского хвоста. Грудь многих мужчин и женщин украшали бусы из зубов убитых животных.

     Некоторые мужчины держали в руке копье. Копья других лежали на земле, в ногах людей. Все номарии, представители сильного пола, считались охотниками и воинами. Поскольку войны случались редко, а охотиться приходилось часто, то их преимущественно называли охотниками. Никто сегодня не собирался идти на охоту, поскольку немало мяса осталось еще от вчерашней ловитвы. Но людей везде и всегда подстерегала опасность нападения хищников. Поэтому ради собственной защиты и защиты женщин и детей мужчины старались не расставаться хотя бы с основным своим оружием, копьем, и держали его если не в руке, то где-нибудь поблизости, в то время как прочее их вооружение, дротики, палицы могли находиться в другом месте, обычно в жилище, дожидаясь, когда хозяин возьмет их на охоту.

Глава 2

2

     Убегавшие молодые охотники, убедившись в отсутствии погони, остановились и сошлись в одном месте. Они негодовали на Кэсиана, которого считали единственным виновником постигшей их беды. Растерянно смотрели юноши на родное стойбище. Оно находилось от них на расстоянии восьми – десяти хороших бросков дротика. Зоркие глаза хорошо видели хаотично расположенные островерхие жилища, казавшиеся отсюда игрушечными, фигурки людей, столпившихся на краю селения и наблюдавших за происшедшим на их глазах драматическим событием. Под яркими лучами солнца стойбище отчетливо выделялось на фоне елового и соснового леса, несколько затемненного при боковом освещении.

     Соплеменники встретили «старшаков» отнюдь не как победителей. Потрясенные случившимся они огорченно-осуждающе безмолвствовали.

     «Старшаки» взяли за руки, за ноги Кэсиана и другого убитого юношу, отнесли их за шагов сто от стойбища и бросили в траву. Если бы те были людьми чужого племени, номарии их, конечно же, съели. Но сородичей этот народ уже с давних времен не употреблял в пищу. Поэтому пришлось столько хорошего, с точки зрения каннибалов, мяса отдать на съедение зверям.

     Никто не подошел к убитым, чтобы оплакать их и проститься с ними. Родителей погибшие юноши лишились еще в детстве (далеко не всем в те времена удавалось дожить до возраста, когда дети их становились взрослыми). Менее же близкая родня не решалась подойти к мертвым, опасаясь разгневать главенствующих в клане «старшаков», только что вновь подтвердивших свою свирепую репутацию.

     Находясь уже в стойбище, «старшаки» некоторое время еще продолжали воинственно шуметь. При этом многие кулаками и оружием грозили ушедшим от погони молодым охотникам. Те, конечно, поняли, что изгнаны из племени. Такое наказание считалось самым суровым после казни: изгнанники обрекались на мучительную борьбу за жизнь, в ходе которой, как правило, довольно скоро погибали: или от когтей хищных животных, или от голода. Но это правило было верно только для тех случаев, когда в изгнании оказывался один человек. Даже у двоих оставалось немало шансов выжить. А уж пятерым вообще можно было особенно не беспокоиться за свое будущее. Все же для наших изгнанников постигшая их кара была весьма тяжкой. Почему? Об этом пойдет речь в дальнейшем.

     Самое разумное было уйти подальше от стойбища, откуда исходила немалая опасность, и поскорее заняться обустройством нового места жительства, а главное, поиском пропитания. Вчерашнее пиршество было столь обильно, что молодые охотники долгое время утром не хотели есть. Но сейчас, а близилась уже середина дня, желание пищи появилось и было все сильнее. Но даже оно не могло заставить их уйти отсюда. Одна из причин этого крылась в привычном образе мыслей и поведения. Юноши хотя и были уже велики и могучи телом, но сознание их в какой-то мере еще оставалось детским. Они привыкли, что в детстве часто наказывали и прощали за баловство, что какая бы вина ни была, всегда со временем все о ней забывали и снова относились к ним совершенно также, как и прежде, словно никакого плохого поступка и не было совершено. Им казалось, что и теперь должно быть подобным образом. В самом деле, разве они не понесли уже наказания? Понесли. Заслуженно или нет, это уже другой вопрос. Раньше тоже не всегда наказывали справедливо. Надо только немного подождать. Страсти в племени поулягутся.  «Старшаки», конечно, сменят гнев на милость. Они же уже дали выход ярости. После этого они всегда «хорошими» становятся. Через некоторое время можно будет вернуться в стойбище. Жизнь снова пойдет своим обычным чередом, как будто ничего плохого и не случилось.

     Все же не все изгнанники оказались не способны оценивать действительность и смотреть в будущее реалистично и серьезно.

     – Есть хочется. Идти охотиться надо, – сказал долговязый мощный детина по имени Хорр, а по прозвищу Кривой. Из-за детской шалости он лишился глаза и с тех пор к нему пристала эта кличка.

     Его предложение нашло понимание у товарищей: было совершенно ясно, что не приходится рассчитывать на остатки вчерашнего пиршества.

     – Но у нас только два копья, – заметил Мард, коренастый юноша с ранними залысинами на висках и густой, как у зрелого мужчины бородою.

     – Можно пойти в лес, сделать палицы, – предложил Лум.

     – Разве хорошие сделаешь без рубила или резца? – ответил ему Хорр.

     – А зачем нам рубило, резец, если у нас Зубан есть? Он какую хочешь ветку или сучок перекусит. Получше рубила справится, – рассмеялся Молон. Лицо его имело явные неандертальские черты, но во всем остальном это был типичный кроманьонец.  В своей шутке он явил образчик грубого первобытного юмора, который, впрочем, кому-то казался весьма остроумным. Неслучайно раздался дружный хохот. Не смеялся только один из юношей. Шутка товарища вызвала у него совершенно иную реакцию. Он вспылил и чуть не бросился на Молона с кулаками. При этом оскалил свои огромные зубы. Именно этим зубам он и был обязан своим обидным прозвищем, которое товарищи в общении с ним употребляли едва ли не чаще его настоящего имени Куж.  Даже для неандертальца такие зубы были бы слишком велики. Они, конечно, являлись признаком атавизма, который, однако, приписывать родству с пленными неандертальскими женщинами было бы не справедливо: номарии тоже когда-то были палеонтропами.

     – Да он не только ветку или сучок – он ствол дуба перегрызет, – сквозь смех проговорил Хорр.

    Куж и на него готов был броситься с кулаками. Такое бурное проявление обиды и негодования позабавило друзей. Они продолжали смеяться. Неожиданное веселье на некоторое время облегчило тяжелое душевное состояние, в котором находились изгнанники.

Глава 3

 3

   Определившись в какую сторону идти, охотники за женщинами, не теряя больше времени, двинулись в путь навстречу приключениям.

     За двадцать восемь дней, к тому моменту, когда события нашего повествования, снова начали бурно развиваться, они значительно удалились от родного стойбища, но были еще далеко от территории обитания неандертальцев. Им бы удалось преодолеть гораздо большее расстояние, если бы не необходимость много охотиться, чтобы прокормиться в пути.

     За эти двадцать восемь дней во взаимоотношениях наших путешественников произошли такие поразительные изменения, что в них трудно поверить. «Старшаки» совершенно отказались от своего главенствующего положения. От их повелительного, спесивого, пренебрежительного отношения к молодым охотникам не осталось и следа. Между спутниками установились по-настоящему дружеские отношения. Что же явилось тому причиной? «Старшаки» быстро поняли, что оказались в условиях, совершенно отличных от тех, в которых жили в племени. С ними не было могучего Герана, авторитет которого служил главным оплотом утверждения господства «старшаков». Численное преимущество тоже не было сейчас на их стороне, а в своем силовом превосходстве над молодыми охотниками они отнюдь не были уверены. Даже более того, двоих из них они немало побаивались – гиганта Хора и, как ни странно, низкорослого Лума. Не раз «старшаки» с удивлением наблюдали, как тот в силовых забавах юношей одолевал в борьбе всех, даже того же Хора. В беге же, правда, только на самые короткие дистанции, измерявшиеся от одного куста до другого и равные приблизительно девяноста и ста пятидесяти метрам, он вообще не оставлял никаких надежд своим соперникам, побеждая с очень большим отрывом от них. Сородичи часто подбивали самых сильнейших борцов и бегунов племени, а ими были «старшаки», вызвать его на состязание. Однако те отнюдь не торопились это делать.  Юноши не допускались к участию в силовых забавах «старшаков», а если допускались, то только в случае, если кто-то из последних сам желал вызвать кого-нибудь из молодых охотников на состязание. Конечно же, это делалось не с целью соблюсти возрастные категории, как, например, в современном спорте. Нет, просто «старшаки», слишком опасались, что обнаружится силовое превосходство какого-нибудь молодого охотника над теми, благодаря кому в основном держалось господство «старшаков» в племени, опасались, что это придаст ему дерзости, которая подтолкнет к неподчинению им и пренебрежению другими законами. Однако, если действительно появлялся юный богатырь, способный одолеть сильнейших мужей, а тем более вождя, то какие бы ни существовали правила, придуманные для того, чтобы он не узнал об этом своем превосходстве, со временем оно все равно становилось очевидно и ему самому и окружающим, потому что не одни только состязания выявляли и показывали всем истинные мужские качества, но в не меньшей мере и охота, а охотились «старшаки» и юноши вместе. Чтобы обезопасить себя и выгодные им устои племени, «старшаки» торопились принять такого молодого охотника в свое привилегированное сословие. Поэтому появлялись восемнадцатилетние и даже семнадцатилетние «старшаки». Их называли «гераями». Как правило, именно они со временем становились вождями племени. Был «гераем» и Геран. Мог бы стать «гераем» и Лум, но ему не везло. Дело в том, что охота номариев преимущественно была чрезвычайно энергетически затратна. Особенно часто они применяли такой способ, который называли «гонялками». Заключался он вот в чем. Охотники делились на пять групп, которые располагались по кругу на расстоянии двух-трех километров друг от друга. По сути, это была ловушка. Она раскидывалась там, где уже находились животные, или с очень большой вероятностью должны были скоро появиться. Охотники умело скрывались в густой растительности. Группа, к которой животное оказывалось ближе, чем к остальным, старалась незаметно подкрасться к нему на расстояние досягаемости броска дротика, чтобы завершить охоту в самом ее начале. Однако животное редко подпускало к себе настолько близко, поскольку такая ловушка располагалась, как правило, на открытой равнине, где довольно трудно было долго продвигаться незаметно. Вспугнутое животное бросалось прочь от людей и уже через несколько секунд не оставляло им никаких надежд в состязании на скорость. Но на сколько человек уступал четвероногому существу в быстроте, на столько же превосходил его по уму, придумавшему эффективные способы охоты. Нет, он не собирался состязаться в скорости с полным сил животным. Люди гнали его, умело направляя в сторону соседней группы охотников. Те появлялись из своего укрытия, когда гонимое животное проносилось невдалеке мимо. Продолжать гон была их очередь. Эту своеобразную эстафету они передавали третьей группе, третья – четвертой, четвертая – пятой,    та – первой. Животное было вынуждено преодолевать неоднократно страшный для него губительный круг, теряя скорость и становясь более досягаемо для дротиков. Изощренная выдумка людей обеспечивала им выигрышное положение – пока одна группа гнала животное, остальные отдыхали. В конце концов, охотники догоняли изнуренное животное и поражали его своим смертоносным оружием или же, загнанное, оно падало и тоже становилось их добычей. Подобным образом люди порой охотились даже на целые стада оленей, косулей, овец, козлов, лошадей. Конечно, такой способ охоты требовал очень хорошего умения бегать длинные дистанции. Все мужчины-номарии были отличными, как бы сейчас сказали, стайерами и марафонцами. (Примечание: стайерами называют бегунов, состязающихся на дистанциях от двух до четырнадцати километров, марафонцами – состязающихся на сверхдлинные дистанции – двадцать, тридцать километров и более). Естественно, что комплекцией своей они очень походили на современных спортсменов этих квалификаций – были сухощавыми. Правда, имели значительно более развитую верхнюю часть тела. Лум же обладал, как уже говорилось, мощным телосложением. Оно, конечно, было довольно массивно. Люди с таким телосложением, как правило, не могут хорошо бегать длинные дистанции. Исключительно выносливый, Лум все же умел их хорошо бегать. Но не так хорошо, как соплеменники. Обычно он бежал последним. Зато никто другой не мог так близко, как он, подкрасться к животному и, неожиданно появившись из укрытия, пока намеченная жертва не успела опомниться, стремительным спринтерским рывком сократить расстояние между собой и ею, чтобы сделать ее более легкой мишенью для своего дротика или копья. Однако номарии редко охотились таким способом, потому что были мало удачливы в нем. А когда охотились, то дротик Лума обычно первым настигал спугнутое животное. После этого оно сразу замедляло шаг или останавливалось, чтобы через несколько мгновений рухнуть, испустив дух. Это позволяло другим охотникам осыпать его дротиками. И потом никто из «старшаков» не соглашался признать, что главная заслуга в этой добыче принадлежит молодому охотнику. Кроме того, всегда находился кто-то из них, кто нагло утверждал, что именно его дротик первым поразил животное. Лум же, с детства воспитанный непрекословить «старшакам», не смел оспорить такого лгуна. Когда охотились на медведя, наш герой думал, что появилась возможность показать всем свою силу, свою смелость. Но всех желающих выйти один на один с мохнатым свирепым великаном оттеснял большой любитель охоты на медведей Геран, потомучто победа над грозным повелителем леса очень поднимала авторитет мужчины среди соплеменников, а о своем авторитете среди них вождь проявлял немалую заботу.

Глава 4

4

   Охотники останавливались на ночевку задолго до наступления сумерек: требовалось немало времени для подготовки к ночлегу.

     Завершался двадцать восьмой день путешествия. Место, к которому приблизились наши искатели приключений, идеально подходило для ночевки: они подошли к огромному вековому дубу, под большими ветвями которого можно было укрыться даже от проливного дождя. Рядом с дубом росло несколько мелких, ниже роста человека, дубков. В шагах ста отсюда темнела чаща дубняка, где можно было набрать сколько угодно хвороста для костров (охотники жгли пять-шесть костров, располагая их по кругу, в середине которого спали). Между этим лесом и упомянутым выше дубом находился густой кустарник с едва возвышавшимися над ним молоденькими деревцами. При боковом освещении лес был в основном затемнен, и на его фоне очень ярко и красиво выделялись некоторые крайние деревья, попадающие под прямые лучи солнца. Набегающие дуновения северного, но теплого ветра, мягко колыхали листву деревьев и кустарника, шумели в ветвях дуба, около которого остановились путники. Лес был слева от них. Справа, в двух-трех тысячах шагов отсюда темнел другой лес, преимущественно хвойный. Между лесом слева и лесом справа ярко зеленела равнина.  К западу она простиралась до низких гор на горизонте, сейчас коричневато-синих, местами лиловых. Ослепительно сияющий диск солнца уже был близко от их вершин, но время заката еще не наступило, хотя его приближение уже предвещали розоватые и рыжеватые оттенки на краях облаков в голубом небе. Охотникам казалось, что вся трава на равнине перед ними сама собой светится. Такое впечатление было оттого, что довольно низкое уже солнце просвечивало каждую травинку.

     Набежал новый легкий порыв ветра, принесший с собою запах влаги.

     «Вода? Да, вода. Может, там река? – подумал Лум. – Хорошо бы искупаться сейчас».

     Охотники сбросили с плеч сумы, скатки, положили рядом с ними оружие и, взяв с собой только копье или палицу, пошли в дубняк собирать хворост. У дуба остались только Молон и Мард. Они деловито уселись на землю, расчистили на ней между собою от травы маленькое местечко и положили на него собранную по пути сухую траву. Мард положил на нее тоже подобранные по пути две сухие палочки и стал держать их. Кончик третьей палочки Молон вставил между ними и, удерживая ее вертикально, принялся энергично в ладонях вращать вправо-влево. Так трением добывался огонь.

     – Держи прямее, прямее держи… Ну-ка дай я начну, – сказал недовольно-поучающе Мард.

     – Ты сам держи свои палочки получше: покрепче сжимай, чтоб не расходились, – ответил Молон, и работа пошла.

     Из наших путников только эти двое занимались добычей огня, так как оказались наиболее способными к этому. С каждым разом сноровка их возрастала. Они уже так наловчились быстро добиваться желаемого результата, что восхищенные друзья говорили, что, когда они вернуться в родное стойбище, то у номариев уже не будет надобности жечь постоянно костер, поскольку они расскажут им об удивительном умении Марда и Молона.

     Скоро около дуба выросла большая куча хвороста. Молон и Мард уже раздували появившийся огонек и осторожно подкладывали на него пучки сухой травы и тоненькие веточки. Пламя разгоралось. Остальные охотники, освободившиеся от своего занятия, окружили Марда и Молона и с радостным волнением наблюдали за чудом рождения огня. Уже горел маленький костер. Охотники не собирались делать его больше: пока нужно было лишь поддерживать пламя. Вокруг того места, где располагались на ночлег, сложили пять небольших куч хвороста. Их подожгут, когда сгустятся сумерки.

     Охотники начали ужинать. Достали из сум остатки жареного мяса и принялись есть. Только один Лум не стал этого делать: он был сыт, потому что, пока шел по полю, часто ловко ловил выпрыгивающих из-под ног крупных кобылок, которых тут же отправлял в рот. Попутчики его брезговали есть насекомых. Поэтому с жадностью ели сейчас.

     Куда больше, чем есть, Лум хотел освежиться водой. Нет, не пить: с полчаса назад им попался по пути ручей, и они вдоволь утолили жажду. Им владело сейчас большое желание окунуться в чистую прохладную воду. Лум знал, что она есть поблизости: в запахе хвои и других запахах, приносимых сюда порывистым ветром, снова и снова чувствовался запах проточной воды. По-видимому, река протекала около находящегося на северной стороне леса или в его глубине, близко от края. Лум звал с собой товарищей. Те сказали, что обязательно тоже пойдут купаться, как только съедят свои запасы пищи. Это не так уж быстро можно было сделать, поскольку мясо первобытные люди обычно не дожаривали и нужно было немало времени, чтобы его хорошо прожевать. Лум не собирался их ждать.

     Отправившись на поиски воды, он ощутимо облегчил груз, который нес в пути: оставил здесь скатку, дротики, вынул из сумы и положил на траву запасные наконечники, резец и рубило. Последний, весьма важный предмет обихода первобытных людей и более тяжелый, чем любая другая вещь, которую несли наши путники, был один на всю группу. Его несли по очереди. Сегодня была очередь Лума. Вынув почти все содержимое сумы, он, однако, не оставил кусок мяса, ничуть не уверенный, что найдет его, когда вернется.

     По мере того, как шел, он с каждым порывом ветра все явственнее чувствовал запах воды.

     Любой человек в те времена, приближаясь с открытого места к лесу, особенно незнакомому, обычно испытывал невольное напряжение, а то и страх, ведь там мог находиться подстерегающий его хищник, который хорошо видел подходящего человека, но сам ему не был заметен. Подобное чувство начинало овладевать понемногу и Лумом, несмотря на то, что в набегающих волнах воздуха запах зверя вроде бы не чувствовался. Охотник знал, что гамма ощущаемых запахов бывает коварно-обманчивой, что запах животного может теряться в других запахах, из-за чего не раз приходилось упустить добычу или столкнуться с неожиданной опасностью.

Глава 5

5    

     Проснулся наш герой, когда уже совсем рассвело. Множество солнечных лучей пронизало лес вокруг. Ярко зеленели листва, хвоя на ветвях деревьев. Стволы сосен горели бронзовым оттенком. Над верхушками деревьев сияло голубое небо. В темной водяной глади реки отражались лес, небо и над этим отражением поднимался белый пар.

     А где же возлюбленная?! Ее нет здесь! Лум вскочил на ноги, стал бросать во все стороны встревоженные ищущие взгляды и нигде ее не видел. Он взвыл от огорчения и досады.

     На песке были ее следы, уходящие в реку. Она ушла к своим. Она ушла! Она бросила его! Даже не разбудила, чтобы попрощаться. Не разбудила, потому что боялась, что он не отпустит ее. Значит, не хочет продолжения их отношений. Значит, он не понравился ей!

     Молодым человеком овладело отчаяние. У его ног лежало копье, ее копье. Почему она оставила его? Конечно, она взяла с собой на свидание копье, потому что небезопасно идти одной в лесу. Возможно, ее стойбище совсем не близко отсюда. Счастье, что ее сородичи не появились здесь, когда они предавались любовным ласкам. Соплеменники не пришли искать ни ее, ни того парня, которого нечаянно убил он, потому что знали, что те пошли на свидание и потому не вернулись ночевать в стойбище. Наверно, так. Но зачем она оставила свое копье? Забыла? Нет. Не могла забыть: кто забудет об оружии, когда нужно идти по лесу? Она оставила копье ему. Потому что думала, что он безоружен: она же не знала, что его копье лежит здесь поблизости, в зарослях. Это забота о нем! Она боялась оставить его без защиты оружия. Она не испугалась риска пойти обратно без копья. Ради него. Значит, он совсем не безразличен ей! Мысль об этом умерила огорчение, приятно согрела душу, наполнила ее надеждой. Он сейчас же пойдет искать ее! Он найдет ее! Да, но там ее соплеменники. Они, конечно, не обрадуются ему. Придется драться. Ну что ж, он будет драться. Ради такой женщины стоит. Да, но он же один… А сколько их? Не один, не два, а больше. Но разве он один?! Он же не один!

     Только сейчас Лум вспомнил о своих соплеменниках, отправившихся с ним добывать женщин. Да, сейчас он позовет их! О, они обрадуются. Он с ними нагрянет на чомо. Вряд ли чомо больше их. Они низкорослые все. А номарии все быки. Да к тому же ударят неожиданно. Мужчины чомо не выдержат. Им конец. А все женщины их достанутся номариям. Да, но это же война… Возлюбленная возненавидит его как врага. Разве он этого хочет? Нет, он этого не хочет! Как же быть?!

     Расстроенный, словно обессиленный Лум опустился на песок пляжа. Им начинало овладевать отчаяние. Но вскоре он приободрился духом, потому что у него появилась идея, которая ему показалась очень хорошей. Вот что он сделает. Он скроет от сородичей, что здесь чомо. Они пойдут дальше. А завтра он им скажет, что ему надоело это путешествие, и он возвращается обратно, в стойбище. Они, конечно, скажут ему: «Дурак, тебя же убьют там». А он ответит: «Может, и нет. А если убьют, то и пусть: это лучше, чем так скитаться». Конечно, очень его удерживать не будут – среди старшаков сразу найдутся желающие стать вожаком отряда. Пусть идут к другому племени чомо. А он прибежит сюда. Он подкрадется к ее стойбищу, будет высматривать ее из укрытия, дождется, когда она отойдет от стойбища одна и тогда вновь появится перед ней. Он просто возьмет ее за руку и уведет с собой. Так он и поступит.

     Лум встал, но прежде, чем пойти к соплеменникам, конечно, поднял копье возлюбленной. Взял его с особым, приятным чувством: это была вещь любимой женщины, она держала ее в своих руках.

     По привычке охотника первым делом осмотрел наконечник. Сразу заметил, что он высечен из камня менее искусно, чем наконечники копий номариев. Все же был достаточно острым. Проверил рукой надежно ли держится на древке. Кремневое лезвие так было крепко примотано к древку легкой, прочной лыковой веревкой, что ряд тугих витков ее в основании наконечника был тоже, как каменный. Копье имело еще одно острие – другой конец древка чернел, закаленный на огне. Наш герой оценил изобретательность неандертальцев, дававшую возможность охотнику не остаться безоружным, если кремневый наконечник сломается или соскочит с древка, что случалось отнюдь не редко.

     Лум, надев суму через плечо, вошел в заросли и отыскал вчера оставленное здесь свое копье. Пройдя лощинку, выбрался из нее и из густых зарослей подлеска туда, где кустов и мелких деревцев было гораздо меньше и пространство между стволами сосен хорошо просматривалось. В ноздри сразу ударил запах сырого мяса. Взглянув вправо, откуда исходил этот запах, юноша увидел много разбросанных свежеобглоданных костей на земле между основаниями сосен. Он сразу понял, что это останки нечаянно убитого им неандертальца. Страшную догадку подтверждала светлая копна волос под одним из кустов. За нею чуть виднелась затемненная, окровавленная, изувеченная часть головы, точнее, то, что осталось от нее.

     Были перекусаны даже толстые берцовые кости. Значит, труп достался в добычу сильному хищнику. Нет, хищникам: на земле осталось множество следов. Охотник стал рассматривать их. Они преимущественно были плохо видны, потому что землю густо покрывала опавшая бурая хвоя. Но местами все же чернели прогалины. Лум принялся разглядывать их и оторопел: оказалось, что пока он столь беспечно предавался утехам любви, совсем поблизости происходило пиршество целой стаи огромных свирепых лесных волков. Наш герой удивленно-озадаченно почесал затылок: у него появилось немалое сомнение в том, что при такой любвеобильности ему с его женщиной удастся добраться до стойбища номариев. На какое-то мгновение ему стало не по себе при мысли, что точно также и его обглоданные кости лежали бы сейчас на берегу, если бы хищники не удовольствовались только мясом неандертальца. Наш герой был неприятно поражен тем, что увидел и понял здесь. В то же время испытывал огромную радость, понимая, как ему повезло. И снова в глубине сознания шевельнулось чувство вины перед незнакомцем, благодаря которому обрел долгожданное счастье и избежал верной гибели. Лум повернулся и зашагал прочь отсюда.  

Глава 6

6

     Провожая взглядом удаляющихся иноплеменников, Лум произнес мысленно: «Так значит, это ронги… Вот кто… Неужели они уже здесь?! А я-то подумал, было, что убийцы моих сородичей из племени, где люди еще огонь не приручили…» Последние слова пришли ему на ум, потому что он вдруг вспомнил жуткие слухи о ронгах, о которых говорили, что они иногда даже живыми поджаривают пленных. Так что использовать огонь уж точно умеют. «Но почему же тогда они ели сырое мясо?! Да они вообще не жгли костра – весь хворост остался, – размышлял Лум. – Они боялись жечь огонь. Они боялись чомо. От костра дым идет. Огонь, дым в ночи очень видны. Они боялись, что чомо их заметят. А уходить не хотели – добычу оставить жалко было… Как же наши не смогли отбиться?! Наших же было девять. А тех только четверо. А я один их всех уложил!»

     Наш герой не знал, что врагов было не четверо, а восемь. Это был охотничий отряд. Ронги находились на опушке леса, когда вдруг заметили номариев. Те шли еще далеко от места своей будущей стоянки. Опускающееся к горизонту солнце слепило им глаза. Поэтому ронги увидели их раньше, а увидев, сразу спрятались в кусты и траву, оставшись незамеченными чужаками. Умело скрываясь в зарослях, видели, как иноплеменники собирали хворост, разожгли костер, сели есть. Ронги подкрались к номариям и неожиданно напали на них. Никто из ужинавших не успел даже встать, чтобы оказать сопротивление. Напавшие жестоко перебили товарищей Лума.

     Убийство нескольких иноплеменников и сохранение их тел для общеплеменного пиршества считалось у ронгов большим успехом, превосходящим по значимости и заслуживающим большей славы, чем даже добыча стольких же крупных животных. Победа приобретала еще большее значение ввиду того, что в последние дни племя жило впроголодь. Нельзя сказать, что ронгам-охотникам изменила удача. Нет, просто не всегда удавалось добыть столько пищи, сколько требовалось для всего племени, которое, как мы уже знаем, было очень большим. Такие периоды недоеданий не являлись редкостью в жизни ронгов. Тем не менее племя давно не делилось на части, что позволило бы легче прокормиться, как поступали другие большие племена. Несколько позже будет сказано, почему ронги этого не делали.

     Расправившись с номариями, воины незамедлительно поспешили сообщить сородичам о своей блестящей победе, которую, пожалуй, иначе назвать и нельзя было, ибо достигнуть ее удалось совсем без потерь, благодаря умело выполненному тактическому приему. К племени отправились четверо молодых быстроногих воинов. Зачем понадобилось столько гонцов, когда, казалось бы, и одного достаточно было? Дело в том, что часть пути предстояло пройти в сгущающихся сумерках и в ночной темноте, когда слишком много рыскало в поисках добычи хищников: у четверых посланцев было больше шансов донести известие до соплеменников, чем у одного.

     Перед дорогой гонцы подкрепились мясом, которое не успели доесть номарии. Оставшиеся охранять добычу воины, проводив посланцев, собрались, было, хорошо разжечь пока маленький костер, чтобы поджарить какого-нибудь убитого, как вдруг увидели поднимающиеся клубы дыма над лесом за полем. Ронги поняли, что там стоянка каких-то людей. При этом сообразили, что убитые ими иноплеменники наверняка никакого отношения к этим людям не имеют: если б у них были родственные или союзнические отношения, то они не стали бы располагаться на ночлег здесь, а пошли бы к ним. Наш герой, находившийся тогда в том лесу, не мог ощутить запаха дыма, потому что до встречи его с незнакомкой неандертальцы еще не разожгли огонь, а после был слишком поглощен страстью.

     Ронги поспешили затушить костерок. Затем легли на землю и стали с тревогой наблюдать из-за травы за лесом, темневшем по другую сторону поля. Они опасались, что чужаки заметили дым от здешнего костерка. Впрочем, им можно было не беспокоиться по этому поводу: дымок, который исходил от маленького огня, сразу подхватывался северным ветром и рассеивался. Они все больше убеждались, что их присутствие не замечено местными жителями. Окончательно успокоились, когда сгустились сумерки. Тогда ронги приступили к давно жадно ожидаемой трапезе, последствия которой нами уже описаны. Конечно, они досадовали на то, что нет возможности поджарить пищу, но и в сыром виде она доставила немало удовольствия гурманам-каннибалам.

     Они помнили, что один из остановившихся здесь иноплеменников, ушел в лес. У них не было сомнения, что он отправился туда, привлеченный запахом воды: его приносили сюда порывы ветра. Конечно, ронгов не удивило то, что он не возвращается и даже не показывается им на глаза: наверно, видел, как они расправились с его соплеменниками. Они были уверены, что он уже далеко отсюда, а скоро и вообще забыли о нем. Поэтому необычайно изумились, когда рано утром вдруг увидели, как он вышел из леса и преспокойно зашагал прямо к ним, как к своим.

     Зоркими глазами ронги разглядели, что пока чужак смотрит только себе под ноги. Воины сразу легли на землю. Наблюдая за ним из-за травы, скоро убедились, что он и не подозревает об их присутствии. Воспользовавшись тем, что Лум смотрит себе под ноги, незаметно для него перебрались в кусты, чтобы устроить ему засаду. Что произошло потом, читатель уже знает.

     Но вернемся к гонцам. Когда они удалились на некоторое расстояние, то, обернувшись, увидели на небосклоне клубы дыма. Поскольку дым поднимался в той стороне, откуда гонцы шли, то они решили, что это, конечно же, их товарищи, занятые приготовлением пищи, разожгли большой костер.

     Воины шли быстро. Время от времени даже бежали. Поэтому достигли места стоянки своего племени гораздо раньше, чем ожидали, когда только-только наступила ночь. Известие чрезвычайно обрадовало соплеменников. Многие были голодны. Никому не хотелось ждать утра, чтобы двинуться в путь: всем хотелось быстрее вкусить желанную пищу. К тому же опасались, что оставшиеся с нею воины не смогут уберечь добычу от хищников. Поэтому племя сразу двинулось туда, где имелась возможность утолить голод. Нужно заметить, что в те времена, если добыча оказывалась слишком тяжелой для того, чтобы ее принести в племя, то все сородичи отправлялись к ней. Быстро сняться с места и отправиться в путь для ронгов не составляло труда, потому что уже давно они вели кочевую жизнь.