Босс. А вы точно продюсер?

1

Повествование от лица Руслана

Чавк.

— А вы точно продюсер?

Блядь.

Вот только что было тепло. Влажно. Ритмично. Член стоял как влитой — упруго, тяжело, кайфово. Девица под столом вошла в темп, даже зубы вроде перестали мешать. Я начал вырубаться, отключать башку от этой суеты. И тут — чавк. Вынырнула.

Холод по головке. Сквозняк от кондиционера долбаный.

Она сидит, смотрит снизу вверх. Глаза масляные, губы блестят, помада размазалась до подбородка. Ждёт ответа. С членом в руке, блядь.

Я молчу секунду. Смотрю на неё. На эти дурацкие ресницы хлопающие. На растерянность.

Пять минут до этого зубами долбила — еле настроил. Теперь ритм сбила. Стояк ещё тут, никуда не делся, но кайф упущен.

— Точно, милая. Не отвлекайся.

Хватаю за макушку. Жёстко. Пальцами в волосы — по корням. Заталкиваю обратно. Она мычит, давится, но берёт. Правильно. Не нравится — вали. Других полно.

Откидываюсь на диван.

Справа — Аркадий и Кир. Мои партнёры. Толстые, старые, дышат тяжело. Рядом с ними сидят две девицы — скучают, в телефоны тыкают. Им даже члена не дадут сегодня. Потому что у этих двоих уже не стоит. Импотенты хреновы. Любовниц держат для статуса, для галочки. А сами — ноль.

Я в зал хожу восемь раз в неделю. С утра кардио, вечером железо. В пятьдесят пять лучше выгляжу, чем они в сорок пять. Не говоря уже о мужской силе.

Аркадий с Киром о чём-то спорят. Вслушиваюсь.

— Трамп сказал — сорок восемь часов, и он выжжет их электростанции, а я тебе говорю! Зассыт! — Аркадий тычет в телефон, где карта какая-то. — Иран, блядь, вообще Ормуз перекрыл. Нефть уже под сто десять.

— Ты вообще не понимаешь, — Кир поправляет очки. — Дело не в нефти. Китайцы сейчас через Пакистан танкеры гонят в обход пролива. Там логистика такая, что…

— Какая логистика? Нет больше на Ближнем Востоке логистики! Иран вчера Кувейт обстрелял. Кувейт, блядь! А Саудовская Аравия уже ПВО стягивает к границе. Это пиздец, а не логистика.

Я смотрю на них. Ни хрена не смыслят. Слова умные выучили — «Ормузский пролив», «инфраструктура», «логистика». Думают, эксперты.

Их дело — бабки считать и на яхтах жопы протирать. А они лезут в политику Ближнего Востока.

Кир поворачивается ко мне:

— Руслан, ты как думаешь, Иран продержится?

— Я думаю, закройте рты оба. И займитесь делом. Лучше бы контракты перечитали.

Обижаются. Молчат.

Делаю глоток виски. Горло обжигает. Девица под столом старается — член стоит, но это привычное дело. Тепло. Влажно. Скучновато.

И тут из общего зала — звук.

Голос. Живой. Берёт первую фразу.

«В лунном сиянье, снег серебрится...»

Я замираю.

Я реальный продюсер. Я шарю в этой теме.

«В лунном сиянье». Старый романс. Его обычно бабки на лавочке поют. Но здесь — не бабка явно. У бабок таких голосов не бывает.

Голос входит тихо. Слишком тихо для караоке. Как будто ей плевать, слушают её или нет.

«Девушка ждёт милого, сидя у окна...»

Член под столом дёргается. Не потому что девица старается — она вообще перестала существовать. А потому что эта хрипотца — как лезвие. Острое, дорогое. Которое входит без боли. А потом ты смотришь — а ты уже весь в крови.

Она не поёт — она выдирает эти слова из себя. Медленно. С надрывом. Без слёз, но с такой болью, что яйца сводит.

«И замирает сердце в ожидании...»

У меня встаёт по-настоящему. Не как от девицы под столом — привычно, скучно. А как от удара. Как будто кто-то сжал член в кулаке и не отпускает.

Я смотрю в сторону общего зала. Не вижу её. Но уже ненавижу. За то, что заставляет меня чувствовать.

Девица под столом пытается вернуть внимание — проводит языком снизу вверх. Я отодвигаю её голову. Не до тебя, блядь.

Последний куплет. Голос берёт высокую ноту и держит. Держит так, что мурашки по лысине. Держит так, что член пульсирует в такт.

Финал. Тишина. Потом хлопки — приглушённые, как будто зал боится спугнуть.

Скидываю девицу с колен. Она выныривает, растрёпанная, рот открытый, глаза обиженные.

— Ты куда?

— Зубы убери. Учись работать.

Встаю. Поправляю ширинку. Член торчит колом — насрать.

Аркадий и Кир что-то кричат в спину. Про Иран, про проливы. Не слышу. Идиоты.

Толкаю дверь в общий зал.

Думаю: там богиня, сейчас войду и увижу сияние вокруг женщины, нечеловеческий же голос... Она явно молода, хороша, красива, с длинными волосами, с упругой грудью, с такими глазами с поволокой.

У меня на таких нюх. Точнее слух.

Вхожу.

Гляжу.

Это она поёт? Это что за чучело?

2

Я стою в дверях общего зала. Присутствующие замерли. Не один я в лëгком ахуе от услышанного.

Свет ламп почти не бьёт в её угол. Видно херово, но то, что я вижу мне уже не нравится.

Зал оживляется.

Она встаёт. Делает несколько шагов и передаёт микрофон какой-то тëтке.

И вот тут я вижу ЕË всю. Целиком.

Волосёнки жидкие, русые, до плеч, собраны в хренов хвостик — половина вылезла, торчит патлами. Лицо никакое. Морщины у глаз лучами. Накрашена плохо. Одета — пиздец. Свитер вязаный, серый, мешок мешком. Джинсы пузырятся на коленях.

Ни задницы, ни боков — ничего. Просто баба. Обычная.

Серая мышь.

Таких я вообще не замечаю. У меня другие бабы. Двадцатилетние, длинноногие, с ногами от ушей. Модели. С тонкими талиями и силиконовыми сиськами. Я к ним привык. Я их трахаю, меняю, забываю.

А тут — это чучело.

И член, сука, всë ещё стоит так, что ствол аж ноет от напряжения.

Почему? Я сам не понимаю. В последний раз такой стояк у меня был в двадцать лет. И на кого? На моделей. На красоток, от которых у всех яйца сворачиваются. А сейчас — на эту мышь?

Я иду к бару. Сажусь на высокий стул. Заказываю виски. Двойной. Отсюда видно всё — и её, и этот убогий столик, и этих её подруг.

Подруги — это отдельный цирк. Две бабы, тоже старые, тоже не красавицы. Но одеты — мать твою — как на приём. Одна в красном пальто, вторая в чёрном кожаном. Стрижки, сумки, цацки. Сидят, ржут, в телефоны тыкают. А она между ними — мышь серая. Вообще никакая. Даже не пьёт почти. Бокал с самым дешёвым пойлом мнёт, в стену смотрит.

Я смотрю на неё и чувствую, как раздражение подкатывает к горлу.

Член дёргается. Я делаю глоток виски. Горло обжигает.

Подруги забирают микрофон. Прутся на сцену. Одна хватает его, вторая подпевает. Орут что-то про любовь. Мерзко. Фальшиво. Голоса нет, слуха нет, а лезут.

Зал хлопает вежливо — потому что страшно выглядит. А я смотрю на НЕË. Она осталась одна. Сидит, мнёт бокал, смотрит в стену. Ждёт, когда этот кошмар кончится.

И тут я замечаю его. С соседнего столика. Мужик. Громила. Рост под два метра, плечи — как дверной проём, руки — как брёвна. Куртка кожаная, засаленная. Джинсы грязные. Берцы. Бритый, шрам на скуле. Татуировки лезут из-под воротника. Он не орёт. Он тихий. Но взгляд — тяжёлый, мутный. Опасный.

Он встаёт. Идёт к её столику. Садится напротив. Молча.

Я сжимаю бокал. Что за херня? Почему меня это бесит? Она — мышь, чучело, серая никто. Но я уже заприметил её. Она моя добыча. А этот — быдло.

Я смотрю на них, но с такого расстояния не слышу ни слова. Только вижу. Как он наклоняется к ней.

Как она сжимается.

Он кладёт руку на её плечо. Она вздрагивает. Он не убирает. Проводит пальцами по шее. Медленно. Собственнически.

Ахуел?

Мне это не нравится. Я допиваю виски. Встаю.

Иду к их столику. По мере приближения начинаю слышать обрывки.

— …ты так пела, мне понравилось... — его голос — сиплый, пьяный. — …выпей со мной…

Она молчит. Он сжимает её плечо.

— …какая шейка… муж есть? Нет? Ну и правильно…

Я подхожу ближе. Слышу уже отчётливо.

— …пойдём ко мне, я тебе такое покажу… — он наливает ей водки. — Пей, певунья. Чего сидишь?

Она мотает головой. Он накрывает её руку своей. Сжимает.

— Я сказал — пей.

Я останавливаюсь у столика.

— Убери руки, мразь.

Он поднимает голову. Мутные глаза. Усмехается.

— Ты кто такой, бля?

— Я сказал — убери, падаль.

Он не убирает. Смотрит на меня. Дружки его напряглись.

— Вали отсюда, — говорит он тихо. — Не лезь не в своё дело, петушара.

Он снова поворачивается к Вере. Сжимает её затылок. Тянет на себя.

— Ты чего такая дерзкая. Пей.

Она всхлипывает. Я вижу, как слёзы смачивают глаза. Она вся сжалась, дрожит.

Всё. Сученыш. Пизда тебе.

Я бью. В челюсть. Хруст — громкий, как сухая ветка. Голова его дёргается, брызги слюны и крови летят на стол. Она вздрагивает, отшатывается назад, сбивает бокал. Лёд разлетается по полу.

Он не падает. Только мычит. Поворачивается ко мне. Глаза уже не мутные. Злые.

— Ах ты, сука…

Он встаёт. Нависает. Выше. Шире. Бьёт — я ухожу. Кулак проносится мимо, задевает плечо. Боль вспышкой, рука немеет. Она вскакивает, отбегает к стене.

— Прекратите! — орёт она. — Прекратите, пожалуйста!

Я бью его в корпус — раз, два, три. Кулак уходит в живот, мягко, но он даже не кряхтит. Только хрипит. Хватает меня за грудки. Пальцы — как клещи, сдавливают ключицы, я чувствую, как трещат кости.

— Я тебя размажу, — сипит он. — Размажу, как таракана!

3

Вокруг поднимается ропот и паника. Кто-то визжит, кто-то орёт «охрана!», стулья скрипят, народ шарахается от нашего столика.

Она смотрит на нас огромными глазами, прижав ладонь ко рту. Вся белая, как полотно. Дрожит.

Он бьёт меня в плечо — ещё раз, боль глухая, простреливает в шею. Я отвечаю — в нос. Кровь брызгает. Горячая, липкая, заливает мне руку, его куртку, стол, белую скатерть. Он орёт — не от боли, от ярости, его голос перекрывает музыку, крики, всё.

Лет десять не дрался уже.

— Сука, ты кровь пустил! Ты, падаль, я тебя…

Он замахивается снова, кулачище летит в мою голову, но тут охрана уже рядом. Двое хватают его под руки, третий встаёт между нами.

— Всё, всё, стоять! Разошлись!

Дружки его вскакивают, матерятся, пытаются вписаться, но их тоже берут. Четверо охранников, здоровых парней в чёрном, быстро разнимают всех.

Громилу оттаскивают к выходу, он орёт, брызгает слюной, его ноги скользят по налитому полу. Дружков выводят следом, через чёрный ход — я вижу краем глаза.

Меня не трогают. Стою, тяжело дышу. Кровь капает с разбитых костяшек на пол. В ушах звон. Вокруг суета, официантки собирают осколки, гости перешёптываются, кто-то уже успокоился и снова пьёт.

Ко мне подходит старший охраны.

— Руслан Сергеевич, вы в порядке?

— Нормально, — цежу сквозь зубы. Губа разбита, во рту железный привкус.

— Может быть, врача?

— Не надо.

Я смотрю на неё. Она стоит у двери, прижавшись спиной к косяку, дрожит, смотрит на меня. Глаза мокрые, огромные, в них — ужас. И что-то ещё.

Появляется управляющий. Дорогой костюм, залысины, пот на лбу. Руки трясутся, он заламывает их, как баба на базаре.

— Руслан Сергеевич, тысячу извинений! Это ужасно, просто ужасно! Мы не должны были допустить, это позор, позор! Эти люди больше никогда не переступят порог нашего заведения, я вам клянусь!

— Да похер, — говорю я, вытирая кровь с губы тыльной стороной ладони.

— Нет-нет, что вы, это наша репутация! Позвольте мне вас проводить, мы обработаем раны, у нас есть аптечка, я лично помогу. Пойдёмте, пойдёмте, тут недалеко…

Управляющий уже делает шаг в сторону подсобки, суетится, показывает рукой.

Я смотрю на неё. Она всё ещё у двери. Вся сжалась, обхватила себя руками, будто замёрзла.

Подхожу. Хватаю за руку. Дёргаю на себя. Она вздрагивает, как от удара.

— Вы… вы куда?

— Со мной.

— Но я… я не…

— Из-за тебя я в это ввязался, — рычу я. — Ты мне будешь раны зализывать.

Она открывает рот, но не говорит ни слова. Управляющий оглядывается, кивает, не моргнув глазом.

— Конечно, конечно. Пройдёмте.

Он ведёт нас по коридору. Проходим мимо кухни, мимо раздевалки, в самую глубь. Открывает дверь в маленькую комнату без окон. Голая лампочка под потолком, пластиковый стол, два стула. Аптечка на стене. Пахнет хлоркой и дешёвым мылом.

— Вот здесь, Руслан Сергеевич. Я сейчас, я мигом.

Управляющий открывает аптечку, достаёт перекись, вату, бинт, пластыри, йод. Раскладывает на столе. Суетится, как наседка.

— Может быть, врача вызвать? Или скорую? Или…

— Выйди, — говорю я.

— Но раны…

— Выйди. Справимся.

Он смотрит на меня, на неё, снова на меня. Понимает. Кивает.

— Я буду в коридоре. Если что — зовите.

Он выходит. Дверь закрывается. Мы остаёмся вдвоём.

Я сажусь на стул. Она стоит, прижавшись к стене, смотрит на меня. Вся дрожит. Глаза — карие, огромные, в них ужас и непонимание. Мнёт край своего дурацкого свитера, пальцы белые.

Блядь. Что я здесь делаю? Зачем притащил её? Вырубил бы того быка — и всё. Нет, потащил за собой, как щенка.

— Садись, — говорю тихо. Киваю на стул.