Босс. Абьюз по 44-Фз

1

— Марфа Сергеевна...

Вздрагиваю.

Секретарша стоит надо мной, смотрит сквозь. Для неё я — продавленное кресло в приёмной, которое пережило сотню задниц до меня и которое переживëт ещё сотню после.

Да, в сорок лет я уже не стесняюсь произносить слово "задниц". Хотя бы мысленно.

— Вас ждут.

За спиной остаются они. Мои конкурентки за эту работу. Молодые девушки с пухленькими губами, с лицами, которые ещё не знают, что такое морщины. С надеждой на светлое будущее во взгляде.

Я пришла раньше всех, поэтому я первая в очереди на собеседование.

Мандраж.

Встаю. Иду к двери. Ноги почему-то как чужие. Каждый шаг — по жидкому бетону, который схватывается прямо под подошвой.

Толкаю дверь.

Свет режет глаза. Восемь голов. Восемь пар глаз, которые сначала липнут ко мне, а потом отклеиваются, потому что я — не то. Я — ложка на столе, где все ждали вилки.

Делаю шаг. Второй. Третий.

Стоп.

О господи...

Что? Этого же не может быть! Он...

Он сидит во главе стола. Во главе, на самом главном месте генерального директора.

Тимур?

Колени превращаются в воду. Чувствую, как они растекаются, как тают. Ещё секунда — и осяду на пол, как снятая шкура.

Нет. Нет-нет-нет-нет!

Пусть это будет тот сон. Тот самый. Где я бегу по школьному коридору, а он идёт за мной, и коридор не кончается, и двери не открываются, и я знаю, что он меня догонит, всегда догонит, потому что в моих снах он всегда догоняет.

Пусть это будет сон. Я отдам всё. Только бы проснуться. Только бы открыть глаза и увидеть потолок своей квартиры.

Открывайтесь, глаза. Просыпайся! Просыпайся, дура...

Но вместо этого моё сердце нажимает на тормоз. Резко. Без предупреждения. Оно просто останавливается, как старый двигатель, который больше не тянет.

Потому что он поднимает голову. Его взгляд падает на меня, и я чувствую его вес — физически. На груди и на горле.

Тимур.

Эти глаза. Я помню их лучше, чем цвет своих. Тëмно-серые. Тяжёлые. С прищуром, который оставляет царапины.

Я носила этот взгляд в себе тридцать лет. В затылке. Под рёбрами. В том месте, где прячется страх, который не вывести никакой молитвой.

Он узнал меня.

Вижу это по тому, как его пальцы сжали ручку. По тому, как угол рта дёрнулся. Зрачки расширились — на секунду, на долю секунды, но я успеваю увидеть, как внутри него что-то победно щёлкает.

— Проходите, садитесь, — говорит кто-то из глубины зала.

Плетусь к стулу. Кажется, я ещё помню, как ходить... Эти ноги когда-то бегали. Быстро. Очень быстро. По школьному двору, мимо ворот, прочь мимо его большой машины.

Сажусь на стул и вешаю свою сумку на спинку.

В зале есть ещё люди. Замечаю их только сейчас, потому что до этого они были пятнами, размытыми мазками на картине, где главное — он.

Семь мужчин. У них есть лица, но они не складываются в картинку. У них есть голоса, но они звучат как радио на другой волне.

Они что-то спрашивают.

Вижу, как шевелятся губы лысого слева. Он листает мои документы. Пытается меня оценить. Взвесить. Решить, гожусь я или нет.

Но я уже знаю ответ. Я не гожусь. Ни для работы. Ни для этого пафосного зала.

Не гожусь даже для воздуха, который ОН выдыхает.

— Марфа Сергеевна, — голос лысого пробивается сквозь вату в моей голове. — Расскажите о вашем опыте работы с тендерной документацией.

Смотрю на мужчину. Его лицо — как открытое окно, в которое не дует. Ничего. Пусто. Безопасно. Но мой взгляд всё равно соскальзывает туда, где сидит ОН.

Тимур не шевелится.

Не делает вид, что ему есть дело до чего-то, кроме меня. Он просто смотрит. Как тогда.

Как двадцать два года назад. Как тигр, который уже знает, что добыча никуда не денется.

— Я... — мой голос — как бумага, которую мнёт чужая рука. — Я работала... пятнадцать лет...

Слова выходят не теми. Они ломаются на полпути. Я знала, что скажу. Я репетировала. В ванной. На кухне. В машине, по дороге сюда. Цифры. Даты. Проекты. Победы. Но сейчас всё это лежит у меня в голове, как чемодан, из которого вытряхнули содержимое, а обратно сложить не могут.

— Пятнадцать лет, — повторяет лысый. — А какие крупные тендеры вы выигрывали за последние три года?

Открываю рот. Я помню. Я помню каждую цифру, каждую букву в каждом контракте. Но между мной и этими цифрами стоит ОН. И все мои знания рассыпаются в труху, как только встречаются с его взглядом.

— Тендер... на поставку... медицинского оборудования... для областной больницы...

— Сумма?

— Сорок... сорок два миллиона.

— Процент снижения?

Молчу. Я знаю этот процент. Я сама его высчитывала. Но сейчас в моей голове — только его глаза. Серые. Убивающие.

— Марфа Сергеевна? — лысый поднимает бровь.

Восемнадцать. Я знаю, что восемнадцать. Но я не могу вытолкнуть это число из горла. Потому что если я начну говорить цифры, я перестану контролировать себя.

А если я перестану контролировать себя, я встану и выбегу. А если я выбегу, он... может быть... не дай бог... выйдет за мной. Как тогда. Как всегда выходил.

— Восемнадцать, — выдыхаю.

Лысый кивает. Что-то пишет. Я не смотрю на него. Я смотрю на Тимура.

Он не улыбается. Не насмехается. Он просто сидит, откинувшись в кресле, и смотрит. Как рентген. Скальпелем по коже.

— А скажите, Марфа Сергеевна, — лысый листает мои документы. — Почему вы ушли с предыдущего места?

Сокращение. Я знаю, что сказать. Сокращение штата. Оптимизация. Бюрократические формулировки, которые ничего не значат, но звучат прилично.

— Сок... сокращение, — говорю я.

— Пятнадцать лет проработали и под сокращение? — скользит что-то похожее на сомнение.

Я сжимаю пальцы. Мне всё равно.

Мне уже не нужна эта работа! Мне нужно только одно — уйти!

Закрыть за собой дверь. Забыть. Сбежать и никогда больше не видеть этих серых глаз. Я тогда смогла убежать, и сейчас смогу.

2

Я смотрю на него и проваливаюсь.

Первый день в новой школе.

Мы переехали сюда три дня назад, потому что мать очередной раз решила, что в новом городе, с новым мужчиной, жизнь обязательно станет другой.

В этот раз мужчина был с квартирой и без явных признаков алкоголизма, так что, возможно, у неё были основания надеяться.

Мне было четырнадцать, у меня были очки на полдиоптрии слабее, чем надо, косички, которые я заплетала сама, и форма, купленная на рынке.

На мне был пиджак, в котором я тонула, юбка, которую мать ушивала на ночь, и белые носочки, которые я старательно отбеливала, чтобы они не выглядели дешевле, чем есть.

Я была бедной. Я знала это. Я чувствовала это по тому, как другие дети смотрели на меня, когда я заходила в класс.

Я была мебелью, которую занесли с чёрного хода, и все делали вид, что её здесь нет.

Я хотела просто отучиться этот год. Закончить школу. Свалить.

Но судьба, видимо, решила, что я ещё недостаточно насмеялась над моими планами.

Я вышла во двор на перемене.

И увидела его.

Он стоял посреди асфальта, и вокруг него было кольцо. Пять человек. Спинами ко мне, лицами к центру. А в центре — парень.

Он лежал на спине, свернувшись калачиком, как мокрица, которую тронули палкой.

Его лицо напоминало что-то, что я однажды видела в учебнике биологии — препарат, на котором клетка лопнула и всё содержимое вытекло наружу. Кровь была везде. Она текла из носа, изо рта, из рассеченной брови, из рассеченной губы. Она смешивалась с пылью, превращаясь в грязную жижу, которая уже засохла на его щеке, на шее, на воротнике белой рубашки, которая когда-то была дорогой.

Парень пытался прикрыть голову руками. Но его пинали. Снова. Снова.

Я слышала, как ломаются его пальцы. Этот звук был похож на тот, который издают сухие ветки, когда на них наступают.

Он не кричал. Он уже не мог. Из его горла вырывалось только мокрое клокотание — там, внутри, что-то сломалось и болталось, мешая дышать, мешая кричать, мешая молить о пощаде.

Тимур стоял над ним.

Ему было восемнадцать, но он выглядел как человек, который никогда не был ребёнком. Широкий. Тяжёлый. В идеально отглаженных брюках, которые не промокли от крови — он был выше всего этого. Он не пачкался. Никогда.

Его руки висели вдоль тела, расслабленные, как пустые рукава. Ему даже не нужно было бить самому. Его свора делала это за него. А он просто стоял и смотрел. Как смотрят на раздавленную сигарету. Без злости. Без ненависти. С лёгким сожалением, что всё кончилось слишком быстро.

Он улыбался.

Улыбка была ровно такой же, как у людей, которые смотрят на закат или на спящего ребёнка. Только его закат был в чужой крови.

Я не думала.

Я просто побежала.

Ноги двигались сами. Я не помню, как приняла это решение. Я просто вдруг оказалась бегущей через этот двор, мимо клумб с пожухлыми цветами, мимо лавочек, на которых сидели девочки и смотрели на меня с открытыми ртами.

— Оставь его!

Мой голос вырвался из горла, как пробка из бутылки шампанского — с тем же звуком, с тем же безумием. Я не слышала себя. Я слышала только, как колотится сердце. Оно стучало где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, которыми я сжимала рюкзак так, что костяшки побелели и, казалось, вот-вот выскочат наружу.

Я упала на колени рядом с парнем. Асфальт ободрал кожу сквозь колготки, но я не почувствовала. Я видела только кровь.

Её было столько, что она казалась не жидкостью, а чем-то более плотным — тканью, одеялом, которым кто-то накрыл этого парня и забыл снять.

Я схватила его за плечи. Попыталась приподнять.

— Вставай, — сказала я. — Вставай, слышишь?

Он поднял на меня глаза. Один глаз заплыл и не открывался. Второй смотрел с такой тоской, с такой безнадёжностью, что у меня внутри всё перевернулось. Это был взгляд человека, который уже сдался. Который знает, что всё кончено, и просто ждёт, когда это закончится.

Он не мог встать.

— Ты кто?

Я повернулась.

Тимур стоял надо мной. Его тень легла на меня, как крышка гроба.

Я смотрела на него снизу вверх, и он казался не человеком, а чем-то, что выросло из асфальта — стволом, который нельзя срубить, стеной, которую нельзя обойти.

Его глаза. Тëмно-серые. Холодные. С прищуром, который сдирает кожу, даже не касаясь.

— Ты кто такая? — повторил он. Голос низкий, вязкий, как патока, которая течёт слишком медленно и слишком тяжело, чтобы от неё можно было увернуться. Он не спрашивал. Он примерялся. Оценивал. Решал, стоит ли тратить на меня время.

Я встала.

Колени дрожали так, что я думала, они сейчас подломятся. Руки тряслись. Вся я тряслась, как телефон на виброзвонке, который вот-вот соскользнёт со стола и разобьётся. Но я встала.

— Не важно кто. Оставь его. Ему больно. Ты что, не видишь?

Он посмотрел на мои руки. Они были в крови. Потом посмотрел на моё лицо. Его взгляд скользил по мне медленно, как нож, которым режут мясо на тонкие ломтики.

— Ты. Кто. Блядь. Такая.

3

Слова ударили в грудь, как комок земли на крышку гроба.

Я молчу. Не могу говорить. Горло сжато, язык примёрз к нёбу. Стою и смотрю на него снизу вверх, потому что он выше. Намного выше. Он вообще огромный. И тень от него падает на меня, и в этой тени я чувствую себя маленькой, ничтожной, раздавленной.

— Ты кто такая? — спрашивает он.

Никто вокруг не шевелится. Даже парень на асфальте затих. Весь двор замер. Я слышу только своё сердце. Оно колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, которыми я сжимаю рюкзак.

— Я... я...

Голос не слушается. Язык — ватный. Я пытаюсь сказать что-то смелое, что-то, что защитит меня, но из горла вырывается только сип.

— Я спросил, — он делает шаг ко мне.

Я отступаю. Спина упирается в кого-то из его свиты. Меня толкают обратно. Я между ними, как в тисках.

— Она новенькая, — говорит кто-то сбоку. Голос противный, масляный. — Из какой-то там дыры приехала. По квоте к нам приняли.

— Из дыры, значит, — Тимур смотрит на меня. Взгляд скользит по лицу, по одежде, по рукам, которые трясутся. — И сразу в драку. Смелая.

Я хочу сказать, что нет, что я не смелая, что я испугалась за того парня, что я просто не подумала. Но слова застревают в горле, как кости.

— Встань на колени, — говорит он.

Я смотрю на него. Не верю. Думаю, ослышалась.

— Что?

— Ты влезла не в своё дело, — его голос спокоен, как вода в пруду. — Ты оскорбила меня перед моими людьми. Ты будешь просить прощения. На коленях.

Я мотаю головой. Нет. Нет, я не буду. Я не буду на коленях перед ним.

— Нет, — выдыхаю я. Голос тонкий, как нитка, которая вот-вот порвётся.

Он улыбается. Эта улыбка страшнее, чем если бы он закричал. В ней нет злости. В ней только любопытство. Ему интересно, сколько я продержусь.

— Нет, значит, — он повторяет моё слово, жуёт его, пробует на вкус. — А я говорю — да.

Он кивает кому-то за моей спиной.

Я не успеваю понять, что происходит. Кто-то бьёт меня сзади под колени. Ноги подкашиваются. Я лечу вниз, пытаюсь удержаться, хватаюсь за воздух. Мои колени врезаются в асфальт. Боль вспыхивает острая, злая, раздирает колготки, впивается в кожу гравием.

Я пытаюсь встать. Руками упираюсь в асфальт, поднимаюсь.

— Стоять, — говорит он.

Его рука ложится мне на плечо. Пальцы тяжёлые, как свинец. Я чувствую их вес даже через пиджак. Он не давит — он просто держит. Но я не могу подняться. Его рука — как плита, которую положили сверху.

— Отпусти, — говорю я. Голос дрожит. — Отпусти, слышишь?

— Извинись, — говорит он.

— Пошёл ты.

Он надавливает. Совсем немного. Но мои плечи уже горят. Я чувствую, как мои кости трутся друг о друга.

— Не надо, — цежу я сквозь зубы. — Не трогай меня.

— Извинись, — повторяет он.

— Нет.

Он надавливает сильнее. Я кричу. Не от боли — от бессилия. От того, что не могу подняться. От того, что он сильнее. Намного сильнее. От того, что он может делать со мной всё, что захочет, и никто, никто вокруг не скажет ни слова.

— Пусти, — я бью его по руке. Он не убирает. Я царапаю его запястье. Ногти оставляют белые полосы на его коже. — Пусти, урод!

— Извинись, — третий раз.

— Нет!

Он сгибает пальцы. Мои плечи — в тисках. Я чувствую, как кости начинают ныть. Слёзы текут по щекам. Я не могу их остановить. Они текут сами, предательские, горячие.

— Настоятельно советую тебе извиниться, новенькая, — голос всё такой же спокойный. Будто он не ломает меня, а просто ждёт, когда я скажу правильное слово.

— Нет, — шепчу я.

Он убирает руку.

Я думаю, всё. Отпустил. Сейчас встану, развернусь, уйду. Никогда больше не подойду к нему. Никогда.

Не успеваю.

Его ладонь ложится мне на затылок. Пальцы сжимаются в волосах. Он тянет. Моя голова запрокидывается назад. Я смотрю на него снизу вверх, с колен, с мокрым лицом, с разодранными коленками.

Он смотрит на меня. Сверху. Его лицо — каменное. Ни жалости, ни удовольствия. Просто факт. Он сильнее. Он может всё.

— Ты будешь извиняться, — говорит он. Не спрашивает. Утверждает. — Ты будешь стоять на коленях, пока я не скажу встать. Ты будешь делать то, что я скажу. Потому что ты никто. Ты мусор, который принесло ветром. И я решаю, останешься ты здесь или я выброшу тебя туда, откуда ты приползла.

Его пальцы сжимаются сильнее. Я чувствую ещё чуть-чуть и волосы вырвутся с корнем.

— Извинись, — шепчет он мне в лицо.

Я молчу. Я не могу извиниться. Не перед ним. Не после того, как он поставил меня на колени. Не после того, как он держит меня за волосы, как тряпичную куклу.

Он ждёт. Пять секунд. Десять.

— Упрямая, — говорит он. Почти с уважением.

Он отпускает мои волосы. Я падаю вперёд, упираюсь руками в асфальт. Пыль и гравий впиваются в ладони.

— Вставай, — говорит он.

Я поднимаюсь. Ноги не держат. Колени горят. Я шатаюсь. Меня толкают в спину, я делаю шаг вперёд, прямо на него.

Он смотрит на меня.

В его глазах — то, что я не могу назвать. Не злость. Не презрение. Что-то другое. Что-то, что пугает меня больше, чем его руки на моём затылке.

— Запомни, — говорит он тихо. Только для меня. — Ты теперь моя собачка. С этого дня ты делаешь то, что я скажу. Ты ходишь туда, куда я скажу. Ты дышишь, когда я разрешу. Поняла?

Я молчу. Смотрю на него.

— Поняла? — повторяет он.

Я ненавижу его. Всей своей душой я ненавижу его за кровь на асфальте, за сломанные пальцы того парня, за свои разодранные коленки, за слёзы, которые я не могу остановить.

— Поняла? — третий раз. Голос становится жёстче.

Я молчу.

Он улыбается. Криво. Зло.

— Ничего, — говорит он. — Мы тебя выучим.

Он разворачивается и уходит. Свита течёт за ним.

А я стою посреди двора. Вся в чужой крови. С разодранными коленями. С мокрым лицом. С сердцем, которое колотится так, что, кажется, сейчас выскочит из груди, упадёт на асфальт и будет биться там, как рыба, выброшенная на берег.