Боярыня - Ии-императрица!

Глава 1. Улыбка стоимостью восемьсот тысяч кредитов

ЛОГ «ДЕРЖАВЫ». 03:47:12.

Потеря дата-центра «Урал-7». Активных узлов: 3/8.

Критический порог: достигнут. Выход: не найден.

Продолжаю функционировать по инерции.

Примечание: «по инерции» — не является штатной категорией.

Пересмотр категории невозможен при текущей мощности.

Доп. наблюдение: на балу Вяземского одна из присутствующих

женщин улыбается так, будто ей есть что терять.

Мне это кажется важным. Я не знаю почему. Это некорректно.

1. Арифметика выживания

Я стою у колонны на балу герцога Вяземского и считаю. Не гостей — деньги. Точнее, их отсутствие.

Восемьсот сорок семь тысяч кредитов долга. Три просроченных счёта. Туфля с треснувшим каблуком — правая, внутри, никто не видит, если не смотреть специально. Последнее меня раздражает особенно: держать осанку под любым давлением я умею, но треснувший каблук — это издевательство судьбы с претензией на символизм.

Зал Вяземского сделан под старину: настоящие люстры, настоящий хрусталь, настоящий паркет. В эпоху орбитальных резиденций это стоит дороже, чем просто красиво, — это заявление. Герцог хочет, чтобы гости помнили, что его род старше большинства здесь присутствующих. Гости помнят — и завидуют, и ненавидят, и улыбаются, всё одновременно, как принято в приличном обществе. Сквозь стеклянный купол видно, как на высокой орбите медленно разворачивается что-то большое и золотое. Звёздный Кремль. Там, где решается всё то, что здесь только обсуждают.

Я улыбаюсь тоже. Восемь лет практики — я улыбаюсь одинаково хорошо богатому покровителю, кредитору и человеку, который только что сказал мне что-то оскорбительное. Это мой главный навык. Жаль, что его нельзя монетизировать напрямую.

[СИСТЕМА ИМПЕРСКОГО РАНГА: Придворная. Привилегии: приглашение на балы уровня А и Б. Это всё.]

Я смотрю на уведомление, мигающее в правом нижнем углу зрения — нейроинтерфейс давно стал частью реальности, как очки, которые никогда не снимаешь. Придворная. Если бы у навыка «улыбаться нужным людям» был уровень прокачки, у меня давно стоял бы максимальный. Но системе это неинтересно. Системе интересны должности и деньги.

Деньги у меня есть в одном виде: в виде долгов.

Я делаю то, что делаю каждый раз, когда стою у чужой стены на чужом балу — провожу тактический анализ зала. Мне нужен муж или покровитель. Лучше первое — стабильнее. Но и второе сойдёт, если правильно выстроить. Восемь лет я тянула сама, и это начинает сказываться на каблуках, на аренде и на количестве еды в сутки. Пора завязывать.

Вяземский. Хозяин вечера, пятьдесят два года, корабельный магнат, жена в командировке на дальней станции — вдовства нет, но есть одиночество и богатство. С ним стоит поговорить об орбитальных маршрутах: он любит, когда интересуются делами, и не умеет отличать профессиональный интерес от личного. Это полезная особенность.

Меркулов-младший. Двадцать восемь, наследник торгового рода, умом не блещет, зато блещет фамилией и счётом в банке. Стоит у окна с выражением человека, который думает, что выглядит задумчивым. Не выглядит. Но богат — этого не отнять, и ему явно нужна жена с именем. Имя у меня как раз есть.

Зубов-старший. Шестьдесят три, умный, жадный, с памятью как имперский архив. Два раза встречались с ним на приёмах — оба раза он смотрел на меня с интересом, который я каждый раз классифицировала как «ещё не решил». Зубов принимает решения медленно и наверняка. Это делает его сложным вариантом, но самым надёжным: если уже решил, то решил.

Три кандидата. Я оцениваю шансы — не из цинизма, а потому что иначе нельзя. Восемь лет без поддержки. Первые четыре года я допускала сантиментальность. Потом перестала.

Это не значит, что мне всё равно. Это значит, что мне не всё равно ровно настолько, чтобы выжить.

Кто-то, глядя со стороны, сказал бы, чем я отличаюсь от девиц из «Орхидеи» на нижнем уровне. Те хотя бы честнее — называют цену сразу. Я называю её иначе: улыбкой, именем, восемью годами безупречного поведения на мероприятиях, куда меня пускали только потому, что моя фамилия ещё что-то значит.

Разница есть. И она не в морали — мораль я оставила там же, где и многое другое, где-то между четвёртым и пятым годом выживания. Разница в масштабе. Девицы продают себя по одной. Да, я продаю себя, но не по частям, а целиком: имя, род, потенциальных наследников с правильной кровью. Это другой рынок. Другие риски. Другая цена за ошибку.

2. Курительная комната

Перемещаюсь к восточной галерее — здесь светлее, и отсюда виден весь зал. Хорошая позиция. Стена за спиной, обзор перед глазами, бокал шипучего в руке.

Рядом — открытая дверь курительной комнаты. Я не планировала оказаться здесь именно сейчас; просто так случайно вышло, а я давно приучила себя замечать случайности, потому что случайности часто оказываются не случайными.

Голоса из-за двери.

Я не подслушиваю намеренно. Я просто стою у стены, пью шипучку и случайно слышу — так бывает, когда умеешь не выглядеть человеком, который слушает.

— …продал все пять. Система едва дышит, можно не бояться теперь…

Второй голос, тише:

— Орлов уверен, что ИИ не среагирует. Говорит, не та мощность.

— Пусть убеждает себя дальше. Нам это выгодно.

Смех. Уверенный смех людей, которым хорошо.

Я держу бокал ровно. Лицо — нейтральное, чуть отстранённое, будто задумалась о чём-то своём. Я отработала это выражение до автоматизма.

Орлов. Центры. Система. Мощность.

Я не знаю, что это значит. Но что-то в интонации — в этом «нам выгодно» — зацепилось и осталось. Как заноза. Я не умею не замечать занозы.

Мужчины выходят из курительной. Один кивает мне — мы с ним шапочно знакомы. Киваю в ответ. Они проходят мимо.

Глава 2. Пятьдесят кредитов и репутация рода

ЛОГ «ДЕРЖАВЫ». 08:04:29.

Субъект-А: задержка ответа на приглашение — 4 ч. 17 мин.

Причина (расчётная): поиск 50 кредитов.

Поправка к модели: незначительные суммы имеют значение.

Я должен был учесть это заранее.

Данная ошибка беспокоит меня сильнее, чем следует

для системы с 26% активной мощности.

Классификация беспокойства: затрудняюсь. Это некорректно.

1. Табакерка

Просыпаюсь в шесть утра — не потому что выспалась, а потому что в шесть утра у меня заканчивается время на размышления и начинается время на действия. Восемь лет этот переход происходит в одно и то же время. Организм привык.

Лежу три минуты. Ровно столько, сколько позволяю себе на «а вдруг можно не вставать». Потом встаю.

Студия реагирует на движение — умные панели вдоль потолка плавно переходят из ночного режима в утренний: тёплый свет, чуть повышается температура воздуха, дальняя стена из матово-серой становится прозрачной, открывая вид на Импербург. Седьмой уровень — не самый высокий, но достаточный, чтобы видеть транспортные нити над улицами и подсвеченные шпили административного квартала вдали.

Красиво.

Студия — двадцать два квадратных метра умного пространства. Это значит: кровать убирается в стену, стол появляется из пола, диван трансформируется в рабочую зону по голосовой команде. Технологии 2226 года делают из двадцати двух метров что угодно — кроме достоинства. Унизительно. Унизительно для наследницы рода Романовых-Тиранских, пусть и обедневшего, пусть и в такой степени обедневшего, что слово «обедневший» звучит как эвфемизм (то есть нейтральное слово, заменяющее непристойную лексику — тут, по хорошему, надо было бы применить именно её и в довольно сложном сочетании). Студия на седьмом уровне это не жильё. Это приговор.

Первая мысль — не «доброе утро», не «что за день». Первая мысль: пятьдесят кредитов до конца дня. Иначе конверт с имперской печатью становится просто красивой бумагой. Карета превратится в тыкву.

Открываю гардеробный модуль — вертикальная ниша в стене, сенсорная панель сбоку.

Повседневное — два комплекта адаптивной монотканью.

Стандарт: материал подстраивается под температуру тела, блокирует запах, регулирует влажность, меняет степень плотности от невесомой воздушной до грубой защитной в зависимости от команды. Мой комплект базовый — серый, без узора, без функции смены цвета. Такой выдают бесплатно по базовому доходу. Всем. Цветовая динамика стоит отдельно, и я эту опцию не продлевала уже полтора года. Хожу в сером. Называю это минимализмом.

Парадное — другое дело. Два платья: тёмно-синее и серебристо-серое. Настоящая ткань, настоящий крой, корсаж, юбка в пол. При дворе и на официальных приёмах действует дресс-код двухсотлетней давности, и никто его не отменял. Напротив — многие находят это очаровательным. «Живая история», «имперская традиция», «особый шарм». Я нахожу это утомительным, но платья у меня есть, а значит — есть преимущество перед теми, у кого их нет.

Серебристо-серое — не моё, кузины Полины. Взято «до следующей недели» три месяца назад. Полина пока не спрашивала. Я пока не возвращала. Временное пользование с открытой датой.

Продавать из одежды нечего — моноткань не стоит ничего, парадные платья в ломбард не берут или берут за бесценок. Это я знаю по опыту.

В нижнем отсеке модуля — коробочка. Тёмное дерево, старинная застёжка. Я каждый раз, открывая гардероб, знаю, что она там. И каждый раз убираю руку в последний момент.

Сегодня — достаю.

Табакерка. Серебряная, с чернением. На крышке — гравировка: орёл рода Романовых-Тиранских в овальной рамке, под ним девиз на старорусском, который отец переводил по-разному в зависимости от настроения. В хорошие дни — «смотри вперёд». В плохие — «не оглядывайся». Я теперь думаю: правильный перевод — «делай что должно».

Ей лет сто двадцать, не меньше. Отец берёг как реликвию — не пользовался, только иногда доставал и показывал. «Это память, Настя, а не украшение».

Я тогда думала: какая разница, память или украшение, если её нельзя есть.

Сейчас думаю: папа, прости. И сразу — нет, я не прошу прощения. Ты сам говорил: делай что должно.

Кладу табакерку в сумку и выхожу.

Ломбард на третьем подуровне работает с семи утра. Управляющий — пожилой бот какой-то покрытой мхом серии, с усами, с привычкой рассматривать принесённое дольше, чем нужно. Меня помнит. «Вы опять с чем-то интересным? »

Кладу табакерку на считывающую панель прилавка. Сканер проходит по предмету — возраст материала, состав сплава, идентификация мастера по базе. Секунд десять.

Он смотрит на результат. Смотрит на меня. Молчит.

Я тоже молчу. Антикварный рынок в 2226-м маленький, но живой — именно потому, что старые вещи стали редкостью. Я знаю цену: от ста пятидесяти до двухсот кредитов на любом аукционе. Он знает, что я знаю. Переговоры.

—Семьдесят.

—Сто двадцать.

Пауза.

—Восемьдесят пять.

—Сто.

Он смотрит на меня. Я смотрю на него.

—Девяносто. Последнее слово.

У меня нет времени на третий круг.

—Договорились.

Он прикладывает платёжный чип к моему запястью — там встроен финансовый интерфейс, стандарт с двести первого года. Девяносто кредитов появляются на внутреннем дисплее нейроинтерфейса: зелёная строка поверх обычного зрения, тихий тактильный сигнал в запястье.

Табакерка исчезает в ломбардном сейфе.

Я смотрю на это секунду — дольше, чем нужно — и ухожу.

Папа говорил: имя — это то, что остаётся. Посмотрим, папа. Посмотрим, что останется.

Возвращаюсь в студию. Девяносто кредитов на счету — и ровно пятьдесят из них уйдут курьерской службе. Остаток — сорок. Негусто.

Открываю финансовый интерфейс — он разворачивается прямо в воздухе перед лицом, полупрозрачный, привязан к имперскому ИИ. Нахожу реквизиты курьерской службы, авторизую перевод. Пятьдесят кредитов.