Бойся ведьму, дракон

Глава 1

В окна лился мягкий золотистый свет ранней осени. Было еще тепло, по-летнему, но в самом воздухе уже чувствовалась та особенная прозрачная грусть, которая бывает только в начале сентября. Пылинки танцевали в солнечных лучах, пересекающих мою лабораторию, и я, помешивая варево в котле, поймала себя на мысли, что мне это нравится. Тишина, покой и аромат сушеного зверобоя.

— Ты опять положила всего три лепестка календулы, — раздался скрипучий, словно несмазанная дверь, голос из угла.

Ворон Крах сидел на своей жердочке, нахохлившись и склонив голову набок. Его черный глаз-бусина неодобрительно поблескивал.

— Четыре, — поправила я, не оборачиваясь. — Я положила четыре.

— Три, — настаивал он. — Я считал. Ты вечно кладешь три, когда рецепт велит четыре. Потом зелье пенится не с той стороны, а виноват, конечно, Крах.

— Он прав, хозяйка, — поддакнул наглый голос от моих ног.

Черный кот Себастьян терся о мои щиколотки, норовя проскользнуть между мной и котлом.

— Он прав. Пенится оно всегда не с той стороны. В прошлый раз, когда ты забыла про луну, у меня усы двое суток вились штопором. Я до сих пор заикаюсь, когда вижу полынь.

— Ты всегда заикаешься, когда видишь полынь, потому что знаешь, что я настою её на спирту и буду протирать тебе уши от клещей, — парировала я, ловко перехватывая его попытку запрыгнуть на край очага. — А ну брысь!

Себастьян грациозно, будто так и задумал, приземлился на все четыре лапы и принялся вылизывать пушистую грудь.

— Грубость, — констатировал он, не поднимая головы. — И неблагодарность. Я, между прочим, слежу, чтобы твоя юбка не загорелась. А он следит, — Себастьян мотнул головой в сторону ворона, — чтобы твоя репутация ведьмы не пострадала от кулинарных ошибок.

— Это не кулинария, — процедила я сквозь зубы, добавляя в котел щепотку серебристой пыльцы. Жидкость послушно зашипела и поменяла цвет с болотного на бирюзовый. — Это «Слеза Дриады», настойка для смягчения кожи после долгой зимы. И без вас бы справилась.

— «Слеза Дриады»? — Крах каркнул так, словно я сказала неприличное слово. — Да в «Слезе Дриады» основной ингредиент — роса с осиновых листьев, собранная на утренней заре, а не эта твоя мучная пыльца из лавки толстяка Грега!

— Это не мучная пыльца, это... ох, да что я с тобой спорю! — я смахнула выбившуюся прядь темных волос со лба. — Лети на двор, лови мышей.

— Я ворон, — оскорбился Крах. — Я мышей не ловлю. Я питаюсь падалью. А твой эликсир сейчас свернется, потому что ты мешаешь против часовой стрелки, а рецепт, если бы ты соизволила его перечитать, велит мешать по часовой.

Я замерла, замерев с ложкой в воздухе. Ложка, и правда, описывала круги против солнца. Чертыхнувшись про себя, я сменила направление. Зелье довольно булькнуло.

— Видишь? — Крах довольно взъерошил перья. — А я молчу.

— Ты не молчишь, — вздохнула я. — Ты говоришь без остановки последние сто лет.

— Зато кот молчит, — заметил ворон.

Я опустила глаза. Себастьяна у ног не было. Холодок пробежал у меня по спине. Я резко обернулась.

Мой черный, пушистый, бесполезный кот сидел на подоконнике открытого окна, спиной к улице, и с самым невинным видом смотрел на меня, помахивая хвостом. А за его спиной, на столе, где сохли травы, ровным слоем была рассыпана моя запасенная, сушеная мята. Та, которую я собирала на болоте, рискуя жизнью.

— Себастьян, — голос мой был тихим, но в нем звенела сталь.

— Мята, — мечтательно протянул он. — Пахнет так... летом. Я подумал, ей нужно проветриться. А то лежит кучей, скучно ей.

— Мне нужно было для зелья! — воскликнула я, подлетая к столу. Спасать было уже нечего: мята перепуталась с шерстью, пылью и осенним пухом.

— Ты не говорила, — парировал кот, спрыгивая с подоконника и снова оказываясь у котла. Он демонстративно понюхал воздух над ним. — Хм. А пахнет вроде ничего. Но, кажется, ты переборщила с корнем дягиля. Будет отдавать тиной.

— Всё! — я выпрямилась во весь рост, уперев руки в бока. Ведьминский фартук был в пятнах, волосы растрепались, а на душе кипело благородное негодование. — С меня хватит! Никакого ужина! Ни крошки!

Себастьян, который как раз уселся, чтобы намывать мордочку, замер с лапой на весу.

— То есть как? — его голос потерял всю свою насмешливость.

— А вот так! — я повернулась к Краху. — И тебе, о всевидящее око, ни кусочка сыра! Будешь сидеть на своей жердочке и думать о своем поведении!

Крах обиженно завозился и спрятал клюв под крыло, демонстративно отвернувшись.

— Тирания, — буркнул он в перья. — Чистой воды тирания. Я всего лишь хотел, чтобы зелье удалось.

— А я хотела, чтобы мята осталась в пучке! — отрезала я.

Себастьян поднялся, неторопливо потянулся, выгнув спину колесом, и подошел к самому котлу. Он сел рядом, поднял на меня свои огромные желтые глазищи и... жалобно мяукнул. По-настоящему, по-кошачьи. Без слов.

Я скрестила руки на груди, пытаясь сохранить суровое выражение лица.

Глава 2

Тишина, которую мы с трудом восстановили, продержалась недолго. Себастьян, сделав вид, что дремлет у очага, на самом деле следил за мной одним прищуренным глазом: не передумаю ли я насчет ужина? Крах обиженно молчал, уткнувшись клювом в крыло, но я знала — он тоже наблюдает. Вороны вообще те еще шпионы.

Я уже собралась снимать котел с огня — зелье вышло на славу, бирюзовое, как весеннее небо, — когда за окном послышались голоса. Точнее, сначала послышался тяжелый топот, от которого дрожали половицы в сенях, а уж потом голоса.

— Эльза! Ты дома, что ли? — прогудел низкий, раскатистый голос, похожий на отдаленный гром.

— Дома она, куда денется, — ответил второй, чуть повыше, но такой же основательный.

А затем добавился третий — звонкий, мелодичный, словно ручеек зажурчал:

— Ой, девочки, подождите, я дверь не закрою, ветер поднимется...

Я вздохнула и улыбнулась. Мои любимые клиентки пожаловали. Или не очень любимые — смотря по тому, с чем пришли.

Себастьян мгновенно ожил, уши встали торчком.

— О, Грета пришла, — довольно мурлыкнул он. — У нее всегда найдется кусочек вяленого мяса в кармане. Она хорошая.

— Ты думаешь только о еде, — каркнул Крах, тоже оживляясь. — Эльфийка пришла. Ольнара. У нее голос, как у скрипки, но в прошлый раз она принесла какую-то траву, от которой у меня несварение случилось.

— Так не жри все подряд, — парировал кот.

Дверь распахнулась без стука. В деревне со стуком не принято — все равно все слышат, что кто-то идет, а если не слышат, значит, не хотели, чтобы слышали.

Первой ввалилась Грета. Орчиха была огромна — под два метра ростом, с широкими плечами и руками, которые могли поднять телегу с лошадью заодно. Коротко стриженные темные волосы торчали ежиком, а на левой скуле темнела старая татуировка — родовой знак. Одета она была в простую холщовую рубаху и кожаный жилет, руки по локоть в муке — видно, от теста оторвалась. На поясе висел здоровенный нож, но не для битвы, а чтобы капусту шинковать. Грета была лучшей пирожницей в округе.

— Здорова, ведьма, — прогудела она, заполняя собой половину комнаты. — Дело есть.

Следом втиснулась Эста. Эта была пониже, но не менее внушительная. Рыжие косы, заплетенные в две толстые косы, лежали на груди, а в ушах позвякивали медные серьги с волчьими клыками. Эста работала в кузнице вместе с мужем и пахла железом и углем. На щеке у нее красовалась сажа, а ладони были в мозолях. Она улыбнулась мне широко, по-доброму, и махнула рукой.

— Привет, Эльза. Не выгонишь?

И последней, почти неслышно, скользнула Ольнара. Эльфийка в деревне была существом редким и немного неуместным, но Ольнару здесь любили. Она держала пасеку и торговала медом на ярмарке. Высокая, тонкая, как тростинка, с длинными серебристо-русыми волосами, заплетенными в сложную косу. Огромные миндалевидные глаза цвета весенней листвы смотрели на мир с легким удивлением, будто она до сих пор не верила, что живет среди этих шумных, пахнущих потом и землей созданий. Ольнара носила простое льняное платье, перетянутое плетеным поясом, и на плече у нее висела холщовая сумка, из которой торчали сухие цветы липы.

— Здравствуй, Эльза, — пропела она, складывая руки на животе. — Прости, что без спросу. Но Грета сказала, что к вечеру пойдет дождь, а нам до заката управиться надо.

Себастьян уже терся о ноги Греты, подняв хвост трубой и оглушительно мурлыча.

— Здравствуй, здравствуй, пушистый, — Грета нагнулась (с хрустом в пояснице) и выудила из кармана жилета кусок вяленого мяса. — На, подавись.

Кот деликатности не проявлял — сцапал мясо и утащил под лавку, откуда тут же раздалось довольное чавканье.

— Я смотрю, порядки тут не меняются, — усмехнулась Эста, оглядывая комнату. Взгляд ее упал на Краха. — И этот здесь. Здорово, пернатый.

Крах важно кивнул, но с жердочки не слетел — ждал, может, и ему перепадет.

Я вытерла руки о фартук и обвела взглядом свою разношерстную компанию.

— Ну, рассказывайте, с чем пришли. Только коротко, зелье стынет.

Первой заговорила Грета, почесывая широкий подбородок:

— У меня спина. Совсем замучила. Месить тесто целыми днями — не шутка. К вечеру разогнуться не могу, сплю на животе, потому что на спине лежать — огнем горит. Дай чего-нибудь. Мази там, или настойки. Чтоб полегче.

Я кивнула, мысленно перебирая ингредиенты. Для Греты нужно что-то основательное, с медвежьим жиром и корнем окопника.

— Сделаем, — коротко ответила я. — Заходи завтра утром, мазь будет готова.

Грета довольно кивнула и отошла к окну, рассматривая мои травяные пучки.

Эста шагнула вперед, теребя косу.

— У меня проблема с мужем, — начала она и тут же осеклась, покосившись на Ольнару. Та деликатно отвела взгляд, делая вид, что рассматривает корешки на полке.

— Ну? — подбодрила я. — Что стряслось?

— Да ничего не стряслось, — Эста вздохнула. — Работает он, как проклятый. Целыми днями в кузнице, приходит затемно, валится с ног. А мне... ну, ты понимаешь. Детей хочется. А он все некогда да устал. Ты бы чего-нибудь... для бодрости ему? Или чтоб разжечь немного?

Глава 3

Ночь прошла на удивление спокойно. То ли Себастьян все еще переваривал Гретино мясо, то ли Крах обдумывал стратегию по захвату моей сырной заначки, но они оба молчали. Я закончила с зельями, разлила «Слезу Дриады» по темным склянкам, разложила травы для просушки и с чистой совестью завалилась спать.

Утром меня разбудил настойчивый запах жареного хлеба. Я приоткрыла один глаз и увидела Себастьяна, который сидел на моем сундуке и демонстративно жевал краюху, стащенную откуда-то.

— Доброе утро, соня, — промурлыкал он с набитым ртом. — Завтрак подан. Вернее, то, что от него осталось.

— Это мой хлеб? — спросила я хрипло.

— Был твоим, — философски заметил кот. — Теперь он — мой топливный материал. Я же не виноват, что ты хранишь съестное в зоне моей досягаемости. Это просто плохая логистика с твоей стороны.

Крах сидел на подоконнике открытого окна и чистил перья. Утреннее солнце золотило его черное оперение.

— Сыром пахнет из твоей сумки, — каркнул он, не оборачиваясь. — Я тоже хочу топливный материал. И вообще, кот, поделись, не будь свиньей. Хотя ты и есть по сути свинья, только в черной шкуре.

— Я кот, — парировал Себастьян, облизывая усы. — Коты не делятся. Это противоречит уставу.

— С каких это пор у котов есть устав?

— С тех самых, — многозначительно ответил кот и спрыгнул с сундука, унося остатки хлеба под лавку.

Я вздохнула, села на кровати и потянулась. За окном сияло утро — яркое, прозрачное, с легкой паутинкой на траве и запахом прелых листьев.

— Ладно, — сказала я, поднимаясь. — Завтракаем по-человечески. То есть, — я покосилась в сторону лавки, откуда доносилось довольное чавканье, — я завтракаю по-человечески, а вы получаете положенную порцию. Без воровства.

Из-под лавки донеслось невнятное «м-р-р-р», что могло означать как согласие, так и глубокое презрение к моей наивности.

Через час, вооружившись корзиной, парой ножей разного размера и мешочком для корешков, я вышла из дома. Себастьян трусил впереди, задрав хвост и периодически оглядываясь — не отстаю ли я. Крах перелетал с ветки на ветку вдоль тропинки, не желая снижаться до пешего хода.

— Знаешь, хозяйка, — изрек ворон, когда мы миновали околицу, — я тут подумал. А почему мы вообще должны тащиться в этот лес? У тебя же есть магия. Наколдовала бы травы прямо дома.

— Затем, что магия не работает без ингредиентов, — ответила я, перешагивая через лужицу. — Это как печь пироги без муки.

— Ну, Грета вон печет, — заметил Себастьян. — И без магии обходится.

— Грета — орчиха. У нее другие методы. Например, сила и напор.

— А у тебя что? — кот покосился на меня с явным скептицизмом.

— У меня — вы двое, — усмехнулась я. — Самое эффективное оружие массового раздражения.

Крах довольно каркнул, приняв это на свой счет.

Лес встретил нас шелестом листвы и терпким запахом увядания. Солнце пробивалось сквозь начинающую желтеть листву, рисовало кружевные тени на тропинке.

— Куда идем? — деловито осведомился Себастьян, обнюхивая очередной пень. Пень ему явно не понравился, потому что он брезгливо отряхнул лапу.

— Сначала на болото, за мятой, — напомнила я ему. — Которую ты вчера угробил.

Кот сделал вид, что внезапно оглох, и принялся вылизывать лапу с таким сосредоточенным видом, будто от этого зависела судьба мироздания.

— Я думаю, — подал голос Крах с моего плеча, — что наш пушистый друг просто пытается уйти от ответственности. Типичное кошачье поведение. Уклонение и симуляция.

— Я не симулирую, — буркнул кот, не поднимая головы. — Я моюсь. Это гигиена.

— Ах, гигиена, — ворон каркнул так, что это прозвучало как «вранье чистой воды». — А то, что ты вчера в лужу наступил и потом об меня вытирался — это тоже гигиена?

— Это было сотрудничество, — парировал Себастьян. — Я делился с тобой влагой. Бесплатно, между прочим.

Я закатила глаза и прибавила шаг. Болото встретило нас влажным теплом и комарами.

— Ненавижу это место, — заявил Себастьян, провалившись лапой в мох. — Сыро, противно, пахнет тиной и эти кровососы... — он сделал неуклюжий взмах лапой, пытаясь поймать особо наглого комара, и чуть не свалился в трясину.

— Аккуратнее, — предупредила я. — Если ты утонешь, я тебя вытаскивать не буду.

— Еще как будешь, — уверенно заявил кот, выбираясь на кочку. — Кто тебе тогда по ночам на ухо мурлыкать будет? Кто мышей ловит?

— Ты не ловишь мышей, — напомнил Крах. — Ты их рассматриваешь. С безопасного расстояния. И, кажется, даже дружишь с некоторыми.

— Это дипломатия, — оскорбился Себастьян. — Стратегические союзы. Тебе не понять, ты просто летающая голова с клювом.

— Я хотя бы не сплю в корзине с бельем, — парировал ворон.

— А зря! Там мягко!

Я опустилась на колени у края трясины, где вовсю зеленели заросли мяты, и принялась срезать стебли. Мои фамильяры продолжали перепалку, и это было даже удобно — я могла работать, не отвлекаясь на их попытки «помочь».

Глава 4

Набрав мяты, мы двинулись дальше. За болотом начинался смешанный лес, где в тени дубов и кленов прятались целебные корешки. Окопник нашелся быстро — у старого пня, где земля была особенно жирной и влажной.

— Смотрите, какой жирный, — похвасталась я, выкапывая толстый корень.

— Жирный, — согласился Крах. — Прямо как Себастьян после зимы.

— Я не жирный, я пушистый! — возмутился кот, который как раз уселся на солнышке и наблюдал за моими трудами. — Это разные вещи. Пушистость создает оптический объем.

— Ага, — каркнул ворон. — Оптический. А то, что ты в дверь с трудом протискиваешься — это тоже оптическое?

— Я не протискиваюсь, я грациозно прохожу! — Себастьян встал и прошелся вдоль пня, демонстрируя эту самую грациозность. Выглядело это довольно комично — пузо почти касалось земли, но вид у кота был такой гордый, будто он выступает на королевском балу.

— Ладно, хватит, — оборвала я. — Помогите лучше. Крах, посмотри, нет ли поблизости женьшеня. Ты сверху видишь.

Ворон нехотя взлетел и покружил над оврагом.

— Есть там что-то похожее, — каркнул он. — Но не уверен. Может, это просто сорняк. Я в женьшене не специалист, я специалист по сыру и критике.

— По критике ты точно специалист, — буркнула я, направляясь в указанную сторону.

Женьшень оказался женьшенем — старым, толстым, с характерным запахом. Я набрала сколько нужно, прикидывая, что Эстиному мужу хватит на месяц, а там, глядишь, и дети пойдут.

— Интересно, — задумчиво протянул Себастьян, наблюдая за моими манипуляциями, — а если бы у людей вместо детей сразу рождались коты, мир был бы лучше или хуже?

— Определенно хуже, — каркнул Крах. — Представляешь, везде эти пушистые морды, орут, требуют еду, спят на подушках...

— Это называется «уют», — обиделся кот.

— Это называется «анархия», — парировал ворон.

— А я думаю, — вмешалась я, вытирая пот со лба, — что если бы у людей рождались коты, человечество б вымерло за одно поколение. Потому что коты неспособны себя прокормить, даже когда вырастают.

Себастьян сделал вид, что не расслышал, и принялся изучать бабочку, пролетающую мимо.

На опушку, к старому дубу и акации, мы вышли ближе к вечеру. Солнце уже клонилось к закату, тени стали длиннее, но было все еще тепло.

— Осторожно, колется, — предупредил Крах, когда я полезла в заросли акации.

— Я помню, — буркнула я, царапая руку о ветку. — Вот же...

— Язык, — автоматически напомнил ворон. — Приличные ведьмы не ругаются.

— Я не приличная, я деревенская, — отрезала я. — И вообще, кто установил стандарты приличия для ведьм? Какой-нибудь совет магов в столице, который ни разу в жизни не лазил по кустам за корой?

— Резонно, — согласился Крах. — Хотя могла бы и заклинание какое применить, чтобы ветки расступились.

— Могла бы, — согласилась я, отдирая кусок коры. — Но заклинания тратят силы, а силы мне еще понадобятся, чтобы варить все, что мы насобирали. И чтобы терпеть вас двоих до вечера.

— Мы не такие уж невыносимые, — промурлыкал Себастьян, который нашел мышиную нору и застыл перед ней в стойке. — Мы очаровательные.

— Ты сейчас про нору или про себя? — уточнил Крах.

— Про всех сразу, — кот не отрывал взгляда от норы. — Мы — команда. Эльза — мозг, я — душа, а ты, Крах... ну, ты типа совесть, только без тормозов.

— У воронов нет совести, — важно изрек Крах. — У нас есть принципы.

— Какие, например?

— Например: «Не ешь то, что не можешь утащить». И: «Если видишь блестящее — бери, потом разберешься».

— Философия уровня «камень», — фыркнул кот и прыгнул в нору.

Из норы донеслось сначала удивленное «мяу», потом возня, потом какое-то шипение, и наконец оттуда задом наперед вылетел Себастьян — чумазый, с мокрой от земли шерстью и круглыми от ужаса глазами.

— Там... — выдохнул он. — Там кто-то есть!

— Мыши? — уточнила я.

— Не мыши! — кот отбежал на безопасное расстояние и уставился на нору. — Там что-то большое и злое!

Из норы высунулась морда барсука. Он посмотрел на нас с выражением глубокого разочарования во всем кошачьем роде, фыркнул и скрылся обратно.

Крах каркнул так, что с дуба посыпались листья. Это был даже не смех, это была истерика в чистом виде.

— Ты... влез... в барсучью нору! — выдавил он между карканьями. — Ты, пушистое недоразумение, перепутал мышь с барсуком!

— Они похожи! — защищался Себастьян, отряхиваясь. — Издалека! У них тоже нос и уши!

— У барсука нос размером с твою голову! — каркал Крах.

— Я был в прыжке, я не рассматривал детали! — кот пытался сохранить достоинство, но получалось плохо. Шерсть торчала в разные стороны, на ухе висел лист, а вид у него был такой, будто он только что проиграл битву с пылесосом.

Я вздохнула, подошла к нему и вытащила лист из уха.