Брачный венок Кикиморы

Пролог

— Два раза повторил, что если Весеня на Красную горку придёт, то замуж её возьмёт прямо там! – зашептал девичии голос.

— Так и сказал? — ахнула Бажена.

И Бажена, и Рогнеда слыли на селе первыми красавицами. Почти все незамужние девки завидовали их косам. У одной волосы золотились, будто пшеница на ветру, у другой чёрная коса, как вороново крыло, так и собирала взгляды из-за заборов.

Весеня им не завидовала. У самой коса была густая, тяжёлая, вдвое толще руки любого работяги. Да только думать о таком девушке было некогда.

Пока другие девки шили, помогали по дому да венки плели, Весеня свой хлеб зарабатывала.

Весной забот становилось и вовсе невпроворот. То поле вспахать да пшеницей засеять. То в лес идти за цветами, что под луной распускаются, — на мази они всегда годились.

А то и Фросю с Аксиньей, единственных кур в хозяйстве, к петуху деда Трифона нести. Вбили себе в голову эти пернатые, что наседками стать хотят. А Весеня ещё с бабушкиных слов помнила что без мужика у бабы хозяйство держаться будет, а вот плодиться — нет.

Вот и подхватила она под мышки по курице и потопала через всю деревню к петуху.

Все знали Весеню ещё из утроба матери. Но с тех пор как десять лет назад вся её семья ушла на базар и так и не вернулась, стала она для сельчан будто бельмом на глазу.

Если бы не умела мази от ожогов, ран и прочей хвори делать, так, может, её и вовсе не замечали бы.

А в свои двадцать два года Весеня была девкой домовитой и руки откуда надо росли. Никого не боялась, но и не ждала, что однажды явится богатырь-молодец и спасёт её от тяжкого труда с рассвета до заката.

Да и кто сироту, что живёт на опушке леса, у самого Невестина Омута, в жёны возьмёт? Конечно, никто.

За пять лет ей только и удалось, что кое-что скопить на донышке сундука. Да и то в иные зимы всё уходило: то сена для живности докупить, то доски на входную дверь взять.

А ведь девка она была и вправду ладная. И не глупая. С серыми глазами, как гладь Невестина Омута.

И фигурой хороша, и любопытства в ней хватало. Только с каждым годом всё крепче врастала в сердце одна простая мысль: никому-то она не нужна.

После того как староста выгнал её из родительского дома за долги, невесть откуда взявшиеся, у Весени будто пелена с глаз спала. Всё, во что она прежде верила по молодости и наивности, разом осыпалось.

А теперь, за день до Красной горки, что-то у неё в груди всколыхнулось. Счастья захотелось. Вон даже куропатки притихли, когда она им рассказала, куда их несёт. Так и ей самой захотелось, чтобы приголубили. Доброе слово сказали. Чтобы вечером, после заката, не кутаться одной под лоскутным одеялом, а в щёку поцеловали…

Мысли эти проснулись как раз после того, как две заклятые подружки шептались на лавке у дома старосты. Хитро на неё поглядывали да про Мирко говорили. Будто бы приглянулась ему Весеня и брачный венок он от неё примет.

Ох, как у неё тогда сердце заплясало.

Что Весеня на Мирко заглядывалась, по селу судачили ещё с прошлой Красной горки. Тогда Рогнеда захохотала и пальцем в неё ткнула:

— Вон блаженная, гляньте, как краснеет, когда Мирко на неё смотрит!

В этот раз Весеня уже не хотела снова стать посмешищем, потому и платье к празднику не готовила.

Но что, если?..

Бедная сиротка опять вспыхнула, как маков цвет, да поспешила по делам. Только к вечеру надежда уже крепко пустила ростки у неё в груди, и Весеня поверила в чудо.

Вот сплетёт она брачный венок на Красную горку, наденет платье, самой сшитое и на дне второго сундука припрятанное, — глядишь, Мирко всё и поймёт. И станут они жить в доме у леса, счастливо, как когда-то жили её родители.

Всю ночь перед Красной горкой Весеня шила платье. Подол огненными цветами украсила. Пальцы исколола до синевы, спину согнула так, что хоть к местной ведьме в ученицы ступай, а всё равно не бросила. К утру будто песку в глаза насыпали, и каждая косточка в теле ныла.

А всё ж Весеня была счастлива. Ей удалось перешить материнское свадебное платье и украсить его к празднику. Потом она ещё набрала в лесу самых красивых цветов, что подарила эта весна, и сплела свадебный венок.

Когда зажгли костёр, Весеня ступила на поляну. Песни, пляски, смех — всё так и кружило голову. Она и сама не заметила, как в пляс пошла. А потом и Мирко поймал её за руку — закружил, закружил…

— Душно тут, — с улыбкой протянул он и сам к берегу омута направился.

У Весени от одной догадки ноги ослабели. Она уже знала, что будет дальше, и боялась того так, как иные чёрного леса боятся. Только что-то всё равно царапало внутри, будто беда у воды уже ждала. Но, махнув на страх рукой, Весеня пошла за любимым.

Они сели на мягкую траву. За спиной тянулся к небу костёр, а праздник и сюда доносился — песнями, смехом да топотом.

— Ты сегодня красивая, Весеня.

Полные губы парня так и тянули взгляд, и девушка, будто зачарованная, ответила:

— Я старалась…

Хорошо ещё, что луна была новая и светила слабо, а то Мирко бы сразу заметил, как она раскраснелась.

— К Красной горке готовилась… — тихо сказала Весеня и опустила рядом брачный венок.

Смелости признаться у неё так и не хватило. Руки и без того дрожали рядом с парнем.

Светлый, вихрастый, с большими глазами на пол-лица и тонкой фигурой, Мирко нравился всем. Он никогда не обижал слабых и всегда умел сказать доброе слово.

Весеня и сама не заметила, как засмотрелась на его пухлые губы и мягкий румянец на щеках. И подумала, что ради такого и поле пахать не страшно, и воду из колодца таскать.

— Это брачный венок? — удивился парень, будто до того к какому-то шороху за спиной прислушивался и не сразу про Весеню вспомнил.

Девушка кивнула.

— А его разве не по воде пускают, чтобы жених понял?