Будешь моей женой снова

Глава 1

Ярослав

— Лев научился завязывать шнурки. София различает шесть цветов. Это прогресс для их возраста. Особенно учитывая обстоятельства.

Женщина с опытом почти тридцать лет в детской психологии, с мягким голосом и внимательными глазами, говорит это с осторожной, профессиональной надеждой. Её кабинет в светлых тонах с минимум мебели и пропитанный запахом лаванды. На стене веселые и яркие детские рисунки.

Я сижу напротив, втиснувшись в слишком маленькое для меня кресло, и чувствую, как каждый её доброжелательный оборот речи вонзается мне под рёбра, туда, где до сих пор ноют старые переломы.

Прогресс? Серьезно? Особенно учитывая обстоятельства.

Обстоятельства. Это эвфемизм. Это когда ты лишаешь детей матери. Когда они просыпаются ночью не от мокрых штанов, а от тихого, инстинктивного всхлипа, потому что во сне почуяли её запах, которого больше нет. Это когда твой трёхлетний сын не капризничает, не дерётся за игрушку, а сидит в углу и методично, не улыбаясь, разбирает пирамидку, чтобы тут же собрать её обратно. Идеально. Молча. Это ненормально.

— А агрессия? — спрашиваю я, не глядя на неё, а наблюдая за сыном. Он сидит в детском уголке, в том самом кресле, где должен был быть. Аккуратно. Руки на коленях. Смотрит на книжку с животными, но не листает её. Он ждёт. Всегда ждёт. Разрешения? Приказа? Конца этого ебаного часа, после которого можно будет снова замкнуться?

— Сведена к минимуму. Скорее, это уход в себя. Защитная реакция. Он очень сдержан для своего возраста. Слишком.

Слишком. После того как умерла мама, я тоже был сдержан и ушёл в себя. Только мне тогда было намного больше. После того как отец взял воспитание в свои руки. Только у Льва нет холодной, расчётливой няньки, которая заменяла бы мать. У него есть я. Отец-призрак, отец-вина, отец, который появляется вечерами с пустыми глазами.

— София более эмоционально доступна, — продолжает психолог. — Она ищет контакта. Цепляется. Но её привязанность носит тревожный характер. Она панически боится, что вы уйдёте и не вернётесь. Потому что так уже было. Мама ушла и не вернулась. Пусть она этого не помнит сознательно, но тело помнит. Генетика страха.

Я киваю, делая вид, что всё понимаю и принимаю к сведению. Мы оба знаем, что эти сеансы — формальность. Условие опеки, которую с таким трудом, через адвокатов, взятки и тихую войну с отцом, мне удалось оставить за собой. Отец наблюдает. И ждёт моего промаха.

Я забираю детей. Лев молча даёт надеть на себя куртку, подставляет ногу для ботинка. София бросается ко мне, обвивает ноги, задирает голову, улыбается:

— Папа, дома?

— Дома, солнышко.

Её лицо озаряется ещё более яркой улыбкой, в которой столько беззащитной надежды, что хочется выть.

Дорога домой проходит в тишине. Лев смотрит в окно. София, укачанная движением, дремлет в кресле. Я смотрю на дорогу и думаю о том, как ненормально всё это. Как ненормально, что её нет. Как ненормально, что эта пустота стала фоновым шумом моей жизни. И как ненормально, что сейчас, шесть месяцев спустя, я ловлю себя на том, что помню не её последний крик, а как она смеялась, когда Лев впервые испачкал ей блузку пюре. Как она пела под нос, готовя ужин. Как её глаза сужались, когда она о чём-то упрямилась. Она оказалась куда ближе. Не как призрак, а как незаживающая ампутация конечности. Я привык к боли, но не к её отсутствию.

Дома начинается ритуал: ужин, купание, борьба за чистку зубов с Софией, молчаливое согласие Льва на всё. Я укладываю их. София засыпает, уцепившись за мою руку. Лев лежит с открытыми глазами, пока я не выйду и не выключу свет. Он боится темноты. Но не говорит об этом.

Едва я захожу в кабинет, как мобильный моментально затапливает комнату светом. На дисплее высвечивается имя отца. Он звонит каждый день в одно и тоже время.

— Внуки? — без приветствия, переходит сразу к делу. Точнее напоминает о том, по какому месту станет бить.

— В порядке.

— Здоровы? Послушны? — стандартные холодные вопросы, за которыми только расчёт.

— У них все отлично.

— «Отлично» — это когда они знают своё место и будущее. А будущее, Ярослав, строится на союзах, — он делает паузу, явно давая мне время подготовиться. — Анастасия Воронцова. Знакомо имя?

Мозг автоматически выдаёт справку: наследница сталелитейного холдинга. Замужем за мужчиной на тридцать лет старше, который является главным конкурентом отца в угольном секторе. Говорят, брак по расчёту, живут каждый своей жизнью. Обоим выгодно. Обоих устраивает. Подробностей личной жизни никто так и не смог узнать.

— Что с ней?

— Её муж стал очень несговорчивым в последнее время. Блокирует одну важную для меня сделку по слиянию. Упирается. С ним невозможно договориться, — отец делает паузу, давая мне самому понять направление его мыслей. — Но у него есть слабость. Он обожает свою молодую жену. Она — его единственное уязвимое место.

Я только усмехаюсь, понимая, куда он ведёт.

— Нет, — коротко бросаю ему.

— «Нет» — это не вариант, — парирует спокойно. — Анастасия скучает. Она любит искусство, тонкие вина и красивые истории. Тебе даже придумывать историю не нужно. С твоей смазливой рожей и трагичной судьбой вдовца с двумя детьми любая баба даст. Советую еще щенка с улице подобрать для полной картины, тогда бабы сами будут прыгать в койку.

Я сжимаю телефон так, что трещит пластик. Он предлагает не просто шпионаж. Он предлагает использовать её смерть, моё вдовство, мою показную «уязвимость» как крючок для другой женщины. Осквернить последнее, что у меня осталось от того чувства, которое я даже назвать боюсь.

— Ты слышал себя? — мой голос звучит низко, пропитанный яростью. — Ты предлагаешь мне торговать её памятью? Прикидываться разбитым, чтобы подставить эту курицу?

— Ты должен делать то, что обязан наследник империи Арслановых! — повышая интонацию, произносит отец. — Соблазни ее. Мне нужен скандал. Компрометирующие фото. Для шантажа. Мужу будет не до сделок, когда его драгоценная жена станет посмешищем и уйдёт к сыну его главного врага. Трахать ее или нет, уже твое дело. Главное, что Воронцов сдастся. А ты… ты вернёшь себе моё уважение. И гарантии на то, что дети останутся с тобой на постоянной основе. Ты же понимаешь, что опека…законы…они так нестабильны в наше время.

Глава 2

У меня была ночь, чтобы успеть изучить каждую точку на размытой фотографии. Выучить каждый пиксель. К утру у меня уже не оставалось сомнений, что это именно она. Моя жена, которую мой же отец взорвал в машине. В машине, которую я сам же для нее и выделил, подкупив одного из моих людей.

— Похоже. Очень похоже. Но, Яр…

— Но что? — мой голос звучит резко. Я уже знаю, что именно хочет сказать Тамерлан, но…сука, не хочу это слышать.

— Но это может быть ловушкой, — договаривает спокойно друг. — Пойми. Сейчас идеальный момент. Ты на крючке у отца с этой историей про Ковальских. Выбит из колеи. И вот — приманка. Та, на которую ты клюнешь гарантированно. Тебя выманят. Подставят. Убьют или сломают окончательно, а детей заберут. Это чистый почерк твоего отца.

Его слова логичны. Безупречно логичны. Именно так и поступает отец. Использует самое больное место. Самую неистребимую надежду.

Мне потребовалось полгода, чтобы выжечь из себя последние искры ярости. Ярость — роскошь, которую я не могу сейчас себе позволить. Она слепит. Вместо неё во мне теперь живёт что-то другое. Холодное, тяжёлое и бесконечно терпеливое. Отец был прав, говоря о моей ошибке — отсутствии холодной жестокости. Я изучаю её, как иностранный язык. Учусь думать не как обиженный сын или скорбящий любовник, а как он. Как инженер, который разбирает сложный механизм на винтики, чтобы понять, как его сломать, не повредив важные детали.

Важные детали — это Лев и София. Всё остальное — расходный материал.

— А что если нет? — выдыхаю я, и сам слышу в своём голосе тот самый отчаянный надрыв, который ненавидел в себе последние полгода. Чего скрывать. Я ненавидел такое в людях. Даже презирал. — Что если он её тогда не убил? Что если это был двойник? Он же использовал двойника на той встрече с немцами! Я видел ту… куклу. Это могла быть она. А настоящую он спрятал. Для рычага. Для… я не знаю.

Я снова тянусь за сигаретой. Не помню даже, сколько пачек я уже выкурил за последние несколько часов.

После взрыва я нанял частного детектива по совету Марата. Мужчина оказался дотошным, у меня уже есть зацепки на его империю, правда, пока их недостаточно.

— Он говорил… тогда по телефону о стоп-сигнале. О машине. Намёки. Он никогда не говорит просто так. Может, он намекал, что машина была… подменённая? Что она выжила? Что он её держит где-то?

— Ярослав, — Тамерлан также тянется за сигаретой. — Остановись. Одумайся. Посмотри на себя. Тебя рвёт на части. Ты не спишь. Ты с детьми как робот, а внутри у тебя… ад. Отец держит тебя на коротком поводке через детей. И сейчас он бросил тебе идеальную кость. Ты же сам говорил — он мастер провокаций. Он играет на твоём чувстве вины.

— Я не испытываю чувства вины! — ложь вылетает громко, иронично-громко в тишине квартиры.

Тамерлан смотрит на меня с нескрываемой жалостью, от которой хочется его ударить.

— Не испытываешь? Ты одержим её смертью. Винишь себя в каждом их вздохе, в каждой слезинке Софийки. В каждом молчании Льва. Ты живёшь в аду собственного изготовления и называешь это жизнью. Ты не можешь с этим справиться. И это… нормально. Прошло всего полгода. Но ты не даёшь себе времени. Ты пытаешься найти выход в этой… фантазии!

— Это не фантазия! Это фотография! — я снова хватаю телефон, трясу им перед его лицом.

— Это ПИКСЕЛИ! — впервые повышает голос Тамерлан. — Это может быть любая девушка с похожим профилем и грамотным визажистом! Его люди нашли ту актрису однажды, найдут и вторую! Он хочет, чтобы ты побежал. Чтобы ты совершил ошибку! Он ждёт этого!

— А я должен сидеть сложа руки? Если есть хоть один шанс из миллиона, что она там, в заточении… одна… напуганная…

— Ты должен её отпустить, Яр! — кричит Тамерлан, и в его голосе прорывается отчаяние старого друга, который видит крушение. — Ты должен смириться! Она погибла. Ты видел взрыв. Ты сам чудом выжил. Она не могла… её не…

— МОГЛА! — мой рёв заглушает его. Все накопленные за полгода боль, ярость и бессилие вырываются наружу. — Ты не видел, что он может! Ты не знаешь его как я! Для него люди — расходники! Одного убил, другого подставил! Это в его духе! И если она жива… если он мучает её где-то…

— А если нет?! — чуть более спокойно произносит друг. — Если это ловушка, и ты в неё полезешь? Что будет с детьми? Кто их защитит от него тогда? Ты? Из могилы? Или из тюрьмы по обвинению в убийстве бывшей жены? Он ведь может подстроить что угодно! Ты думаешь о ней, но подумай о них! Лев и София уже потеряли мать. Хочешь, чтобы они потеряли ещё и отца?

Его слова бьют точно в цель, в самое больное, в ту ответственность, которая стала и моим крестом, и единственным смыслом. Но надежда — это наркотик, страшнее любого яда. Она уже в крови.

— Ты не понимаешь, — произношу спокойно. — Ты не был там. Ты не видел её глаз в ту последнюю секунду. Ты не нёс это в себе каждый день, каждую ночь. Это не фантазия. Это… долг. Если есть шанс — я обязан его проверить.

— Обязан? Кому? Мёртвой женщине? — Тамерлан качает головой, и в его глазах читается горькое прозрение. — Яр, ты должен послушать то, что я скажу. Ты должен это услышать. Ты не просто винишь себя. Ты не просто хочешь её спасти. Ты боишься признаться себе в том, что люб…

— Замолчи, — впервые зло обрываю его, сжимая руки в кулаки. — Закрой рот. Никогда. Слышишь? Никогда не произноси этого. Не смей.

Мы стоим, почти уткнувшись лбами. Он никогда не пасует, а во мне сейчас слишком много ярости, которую, как я думал, уже успел обуздать. Но одна фотография, одно сообщение, и я вновь не могу контролировать злость.

Тамерлан видит во мне одержимого призраками безумца. Я вижу в нём предателя, который хочет отнять последнюю соломинку.

— Я пытаюсь тебя вразумить, друг, — говорит он, отступая на шаг, и в его голосе слышится усталая капитуляция. — Но ты не хочешь слушать. Ты хочешь верить в сказку. Даже если она убьёт тебя.

— Это не сказка, — упрямо твержу, отворачиваясь к окну. — Это логика его игры. Он не уничтожает ценный актив, он его прячет. Она — актив. Как живая, так и мёртвая. А мёртвая… она уже исчерпала свой потенциал. Живая… может на него работать. Или может быть козырем против меня. Вечным козырем.