Быть вместе

Я сидела на холодном граните парапета, и ветер с Москвы-реки пробирался под легкое пальто, путал волосы. На той стороне, за мостом, светился огнями Центральный Дом художника, а в голове все ещё играла музыка — та самая, под которую час назад я сжимала в кулаке бокал с шампанским и улыбалась, улыбалась, улыбалась, чтобы никто не видел, как у меня трясутся губы.
Я не хотела туда идти. Я вообще не хотела никуда идти последние два года. Но подруга сказала: «Ты не можешь вечно сидеть дома, тебе надо жить». А я не знала, как это — жить. Когда внутри тебя поселилась эта вечная, глухая тоска. Когда мир стал слишком громким, слишком резким, слишком живым.
А сегодня он сказал это. Прямо при всех. Легко, с усмешкой, словно речь шла о погоде. «Ты же понимаешь, что мы не подходим друг другу? Ты слишком... правильная. Слишком тихая. Я думал, ты просто стесняешься, а ты... ну, сама посмотри на себя».
Я бы рада. Но знала, что увидела бы только размазанную тушь, бледное лицо и глаза — огромные, пустые, в которых больше не было даже обиды. Только это холодное, липкое «как же теперь жить?»
Как жить, когда ты уже не та, кем была? Когда ты боишься каждого прикосновения, каждого запаха, каждого удара сердца? Когда ты два года живешь во лжи, притворяясь нормальной, потому что не знаешь, как быть собой?
Я уткнулась лицом в ладони. Плечи тряслись, но слез не было. У меня давно не было слез.
— Здесь холодно, — сказал кто-то рядом. — Вы не простудитесь?
Я вздрогнула, подняла голову и увидела его.
Он сидел на соседней скамейке, откинувшись на спинку, и смотрел на воду. На нем было потертая кожаная куртка, из-под воротника виднелся шарф, намотанный так, будто он пытался спрятаться в нем от всего мира. Темные волосы падали на лоб, и он не убирал их, словно ему было все равно. Обычный парень, немного неформал, каких много. Уставший, бледный, с темными кругами под глазами. Я сразу заметила — он тоже не спал этой ночью.
— Извините, — пробормотала я, вставая. — Я сейчас уйду.
— Не надо, — он не повернул головы. — Я же вижу, вам некуда. Садитесь рядом, посидим.
Я стояла, не зная, что делать. Уйти? Остаться? Он не смотрел на меня, но я чувствовала его присутствие. Оно было каким-то... правильным. Тихим. Не пугающим.
Я села на край его скамейки, не рядом, на другой конец. Достаточно близко, чтобы слышать его дыхание, но достаточно далеко, чтобы он мог сделать вид, что меня нет. Он не сделал. Он даже не пошевелился.
Мы молчали. Ветер гнал по набережной сухой снег, где-то вдалеке хлопнула дверь, проехала машина. Обычные звуки города, которые раньше я не замечала. А сейчас они были слишком громкими, почти оглушительными на фоне этой тишины.
— Меня бросили, — сказала я. Слова вырвались сами, без спроса. Я не знала, зачем говорю это незнакомцу. Но внутри, в этой выжженной пустоте, вдруг что-то шевельнулось. Не надежда. Просто — движение. — Сказал, что я слишком тихая. Слишком правильная. Что со мной скучно. А я… я просто боялась. Боялась, что он узнает. Что поймет. Что увидит, какая я на самом деле.
— Что вы скрываете? — спросил он. Все так же не глядя.
Я замолчала. Слова застряли в горле. Как сказать? Как объяснить, что внутри тебя — тьма? Что ты два года живешь во лжи, потому что не знаешь, как быть кем-то другим?
— Не знаю, — соврала я. — Наверное, ничего.
Он повернул голову. Я наконец увидела его глаза. Они были карими, почти черными в тусклом свете фонарей. И в них была такая же тоска, такая же усталость, такая же пустота, что я невольно замерла.
— Я тоже не знаю, как жить, — сказал он. — Два часа назад девушка, которая говорила, что любит, решила, что мы не подходим друг другу. Что я слишком... правильный. Слишком хороший. Что она не хотела меня портить.
— Портить? — переспросила я. Странное слово. Слишком сильное для простого расставания.
— Она сказала, что ей нужно быть собой. А со мной она не может. Я слишком... человечный, что ли. — Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то горькое, надломленное. — Представляете? Слишком человечный. Для нее это оказалось недостатком.
— А для кого-то другого это достоинство, — тихо сказала я.
Он посмотрел на меня. В его взгляде мелькнуло что-то — удивление, надежда, благодарность.
— Вы так думаете?
— Знаю, — ответила я. — Потому что сама искала такого. Кто был бы... человечным. Настоящим. С кем не надо притворяться. Кто поймет.
Он смотрел на меня, и в его глазах что-то менялось. Словно он впервые за этот вечер увидел не просто случайную собеседницу, а что-то другое.
— А вы нашли? — спросил он. — Такого?
Я покачала головой. Горло сжалось.
— Нет. Два года искала. Думала, что нашла. Но все боятся. Или не понимают. Или я сама боюсь. Боюсь, того, кто я на самом деле...
Он подался вперед.
Я замолчала. Не могла сказать. Не сейчас. Не ему.
— Ничего, — я отвернулась. — Просто боюсь.
Мы снова замолчали. Ветер стих, и тишина стала почти оглушающей. Я слышала его дыхание. Ровное, спокойное.
— Знаете, — сказал он, не глядя на меня, — я ведь тоже боюсь. Всю жизнь боялся. Боялся, что я не такой, как надо. Что меня не поймут. Что я слишком... мягкий. Слишком совестливый. Что со мной скучно.
— Это не скучно, — возразила я. — Это... правильно.
— А она сказала, что я не умею жить, — он горько усмехнулся. — Что я слишком много думаю, слишком много переживаю. Что я не умею брать от жизни все. А она... она умеет.
— Может, вы просто разные, — сказала я. — Может, она искала не то, что вы.
— А вы? — он повернулся ко мне. — Вы что ищете?
Я посмотрела на него. На его бледное лицо, на темные круги под глазами, на руки, сжатые в кулаки на коленях. Он был так похож на меня. Так же боялся. Так же искал. Так же не находил.
— Я ищу того, кто поймет, — сказала я. — Кто не испугается. Кто примет меня такой, какая я есть. Даже если это... неправильно. Даже если это страшно.
— Да что в вас такого страшного? — спросил он уже нетерпеливо.
Я молчала. Долго. Так долго, что он, наверное, уже решил — не отвечу.
— Я не такая, как все, — сказала я наконец. — Я изменилась. Два года назад. И теперь я не знаю, как быть собой. Как быть человеком.
Он смотрел на меня, и в его взгляде не было страха. Только странное, пугающее понимание.
— Я тоже, — сказал он. Голос его дрогнул. — Я тоже изменился. Сегодня. Несколько часов назад. И теперь я не знаю, как жить. Я не хочу быть тем, кем стал. Я не хочу... Быть.
— Знаешь, — сказала я, и мой голос был чужим, далеким, — я иногда думаю, что есть люди, которые предназначены друг другу. Созданы друг для друга. Как две половинки одного целого. Они встречаются, и все встает на свои места. Мир становится правильным. Ясным. Живым.
Я замолчала, чувствуя, как слова застревают в горле. Он смотрел на меня, не перебивая. Ждал.
— Но иногда, — продолжала я, — одному из них приходится быть не тем, кем он кажется. Или стать не тем. И тогда они не могут быть вместе. Потому что один боится испортить другого. Или потому что один не хочет тянуть другого в свою тьму. Или потому что они просто... разные. Слишком разные. Хотя внутри, там, глубоко, они знают — они созданы друг для друга.
Он молчал. Долго. Так долго, что я уже решила — он не ответит. А потом его голос, хриплый, надломленный, прозвучал в тишине:
— А если они оба одинаковые? Если оба... изменились? Если оба боятся? Если оба не знают, как жить? Тогда они могут быть вместе?
Я посмотрела на него. На его бледное лицо, на темные круги под глазами, на руки, которые больше не дрожали. И поняла, что знаю ответ. Знаю, потому что он — это я. Два года назад. Такой же испуганный, такой же потерянный.
— Могут, — сказала я. — Если они найдут друг друга.
Он замолчал. Его руки дрожали. Я видела, как он борется с собой, как пытается взять себя в руки.
— Что случилось? — спросила я.
Он долго молчал. А потом медленно, очень медленно, размотал шарф. Под ним, на шее, виднелись две ярко-красные свежие ранки. Я смотрела на них, и внутри меня что-то оборвалось. Я видела такие. У меня были такие же. Только у меня они были на запястье, там, где я пыталась остановить кровь, когда поняла, что становлюсь собой.
— Она сделала это, — сказал он. — Девушка, которую я любил. Она сказала, что хочет, чтобы мы были вместе. Всегда. Что она не может быть с человеком. Что я должен стать таким, как она. А я... я не хотел. Но она не спросила.
Он смотрел на меня, и в его глазах была такая боль, что у меня перехватило дыхание.
— А потом, — он усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика, — она сказала, что передумала. Что я слишком хороший, чтобы быть таким, как она. И ушла. Оставила меня. Такого.
Он замолчал. Я смотрела на его шею, на его дрожащие руки, и внутри меня что-то рушилось. Стеклянное, хрупкое, то, что держало меня все эти годы.
— Я знаю, что это, — сказала я.
Он поднял голову. В его глазах был страх. И надежда.
— Знаете? — переспросил он.
Я медленно, давая ему время отвести взгляд, сняла перчатку с левой руки. На запястье, под тонкой кожей, виднелись две бледные точки. Такие же, как у него. Только старые. Зажившие.
— Эти метки не исчезают, — сказала я, — поэтому выбор места за обращающим. Его ответственность. На шее… слишком заметно.
Он смотрел на мою руку, на эти шрамы, и его глаза расширились. Он понял. Понял все. Кто я. Кто он. Кто мы.
— И вы... — он запнулся, — вы пьете кровь?
— Животных, — ответила я. — Или из холодильника, покупаю в даркнете. Есть специальные... поставщики. Те, кто знают. Это... не очень вкусно. Но можно жить. Не убивая людей. Я два года так живу.
Он поднял глаза. В них больше не было страха. Только это странное, пугающее облегчение.
— А если я не смогу? — спросил он. — Если сорвусь?
— Не сорвешься, — сказала я с убежденностью, которой пока не чувствовала. — Ты переживаешь. Ты слишком хороший. Слишком человечный. Она была права. Вы не подходите друг другу.
Он усмехнулся, но в этой усмешке уже не было горечи.
— Хороший? Человечный? — он покачал головой. — Я же теперь не человек.
— А я? — спросила я. — Я тоже не человек. Но я живу. Я стараюсь. Каждый день. И ты сможешь.
— Откуда вы знаете?
Я посмотрела на него. На его бледное лицо, на темные круги под глазами, на руки, которые больше не дрожали. И поняла, что знаю. Знаю, потому что он — это я. Два года назад. Такой же испуганный, такой же потерянный.
— Знаю, — сказала я. — Потому что ты не один. И, кстати, тебе не надо дышать.
Он смутился.
— Я… не привык ещё.
Он вопросительно посмотрел мне в глаза и вдруг протянул руку. Я видела, как он колеблется, как пальцы подрагивают. Но он протянул. И я, не думая, вложила в его ладонь свою. Его пальцы были холодными. Мои — тоже. Но когда они сжались, я почувствовала тепло. Странное, непривычное. Живое.
— Как тебя зовут? — спросила я.
— Ян, — сказал он. — А вас?
— Лиза. И давай на “ты”. В конце концов, я старше всего на два года.
Он понял шутку и улыбнулся. Первая улыбка за этот вечер. Грустная, неуверенная, но улыбка.
— Лиза, — повторил он, словно пробуя имя на вкус. — Красивое.
— Ян, — ответила я. — Тоже красивое.
Мы сидели на скамейке, держась за руки, и смотрели на реку. Ветер стих, и вода стала гладкой, как стекло. Где-то далеко, за мостом, уже гасли огни. Город засыпал.
— Страшно? — спросила я.
— Страшно, — признался он. — Я не знаю, что будет. Не знаю, как жить. Я ничего не знаю.
— Я тоже ничего не знаю, — сказала я. — Но теперь нас двое. Может, вместе будет легче?
Он повернулся ко мне. В его глазах больше не было пустоты. Только усталость. И надежда.
— Легче, — сказал он. — Точно легче.
— Скоро рассвет, — заметила я. — Нам нужно найти место.
— Место? — не понял он.
— Где переждать день, — объяснила я. — Солнце... оно теперь для нас опасно. Не смертельно, но... неприятно. Лучше не рисковать.
Он кивнул, и я увидела, как он устал. Не просто устал — вымотан до предела. До последней капли. Он только что стал другим. Он не спал. Он не ел. Он не знал, что делать.
— Пойдем, — сказала я, вставая. — Я знаю одно место. Старое бомбоубежище. Я иногда прячусь там, когда... когда слишком много людей. Когда хочется тишины.
Он встал, и я почувствовала, как он шатнулся. Подхватила под локоть, удержала.
— Слабость, — объяснил он. — Она сказала, что это пройдет.
— Пройдет, — я взяла его за руку. — Пойдем медленно. И у меня припасено немного крови.
Мы пошли по набережной. Руки наши не разжимались. Я чувствовала его пальцы, холодные, худые, и впервые за два года не боялась. Не боялась, что кто-то узнает. Не боялась, что кто-то не поймет. Не боялась, что я одна.
— Лиза, — позвал он, когда мы свернули к высокому зданию.
— Да?
— А можно я останусь? Не навсегда. На сегодня. Я не хочу быть один. Я боюсь, что если останусь один, то сделаю что-нибудь... глупое.
— Оставайся, — сказала я. — Я тоже не хочу быть одна.
Мы спустились в подвал, и я зажгла тусклую лампу, которую нашла здесь в прошлый раз. Убежище было заброшено, электричества не было. Свет едва разгонял темноту, превращая стены в неровные серые пятна. Он был нам не нужен, но зрение новообращенного пока не готово к полной темноте. Ян огляделся, прислонился плечом к бетонной стене, и я увидела, как он устал.
— Садись, — сказала я, указывая на старый матрас. — Тебе нужно отдохнуть.
Он сел на край, ссутулившись. Я опустилась рядом, оставляя между нами расстояние. Не знала, сколько нужно оставить. Не знала, как быть рядом с тем, кто понимает, но от этого понимания становится только страшнее.
— Расскажи, — попросила я. — О ней. О том, как это случилось.
Он помолчал. Долго. Так долго, что я уже решила — не ответит.
— Мы встречались полгода, — сказал он наконец. — Я думал, она особенная. Не такая, как все. Дикая, свободная. А она была... другой. Я не знал. А сегодня она сказала, что хочет быть со мной всегда. Что я должен стать таким, как она. Сказала, как.
— И ты согласился?
— Я сказал, что не хочу, — он горько усмехнулся. — А она не спросила. Просто сделала. А потом сказала, что передумала. Что не хочет меня портить. Что я слишком хороший. И ушла.
— Она тебя бросила, — констатировала я.
— Да. Бросила. Такого. Нечеловека. Которым сама же и сделала.
Он замолчал. Я сидела рядом, сжимая его руку, и чувствовала, как дрожат его пальцы.
— А ты? — спросил он, не глядя на меня. — Как это случилось с тобой?
— Проще, — сказала я. — Темно, подъезд, чьи-то руки. Я даже не видела лица. Только глаза. Они светились в темноте. А потом боль. И пустота. Я очнулась на полу, вся в крови. Думала, умру. А потом поняла, что не умираю. Что-то во мне изменилось. Я слышала сердцебиение соседей за стеной. Чувствовала запах крови за квартал. И поняла, что я не человек.
— Ты пробовала... — он запнулся.
— Нет, — сказала я твердо. — Ни разу. Я пила кровь животных. Или консервированную. Это отвратительно, но это не убивает. Я не хочу быть убийцей. Я и так уже не человек. Но я не хочу становиться чудовищем.
Он поднял голову, посмотрел на меня. В его глазах было что-то новое. Не боль, не страх. Что-то другое. Теплое.
— Ты сильная, — сказал он.
— Нет, — я покачала головой. — Я просто боюсь. Боюсь себя. Боюсь того, что могу сделать. Два года я живу в страхе, что однажды сорвусь. Что не выдержу. Что стану такой, как они.
— Как мы, — поправил он.
— Как мы, — кивнула я.
Мы замолчали. Тишина была плотной, почти осязаемой. Я слышала его дыхание, ровное, спокойное.
— Ян, — позвала я.
— Да?
— Ты не один. Помни это. Что бы ни случилось, ты не один. И перестань уже дышать. Тебе не нужно. Хотя…
— Так я больше похож на человека.
— Да. Ты прав. А я, дура, и не подумала снова научиться…
Он посмотрел на меня. Долго. Пристально. А потом его лицо изменилось. Страх ушел, осталась только эта странная, пугающая нежность.
— Лиза, — сказал он. — Можно я останусь? Не на сегодня. Навсегда?
Я сжала его руку. Пальцы у него были холодные, как у меня.
— Навсегда? — ответила я. — Ты ещё младенец.
Он улыбнулся. Впервые за этот вечер — по-настоящему. И в этой улыбке было что-то от того, каким он был раньше. До того, как мир перевернулся. До того, как он стал другим.
— Я могу доказать, что это не так, — сказал он и робко потянулся ко мне.