Бывшая жена офицера

Глава 1. Наташа

Я только что вернулась домой.
Дверь едва успевает закрыться за спиной, а я уже чувствую, как ноги подгибаются от усталости.

Сегодняшний день в больнице растянулся, как бесконечный забег: четыре часа в операционной, вереница пациентов…

Устала. Наверное, действительно пора взять больничный.

Шестой месяц беременности делает каждый шаг ощутимым: тянет поясницу, ноет низ живота, будто тело заранее предупреждает — хватит, остановись, ты не молодая свежая козочка, хватит скакать!

Но я не умею останавливаться.

Сегодня на УЗИ мне сказали: девочка.
Наша девочка.
Долгожданная, выстраданная, та, которую мы ждали годами.
Я всю дорогу домой держала ладонь на животе, будто оберегала маленький теплый огонек внутри. Хотела показать видео с УЗИ Леше вечером: тихо, красиво, за ужином. Он обещал приехать к шести.

Я накрываю стол аккуратно, почти трепетно: тарелка ровно по центру, вилка слева, нож справа, салфетка сложена уголком, сок гранатовый. Мне кажется, что если всё сделать правильно, красиво, с любовью — он увидит, как я старалась, и у нас все потихонечку начнет налаживаться. Тем более мне скоро выходить в декрет. И времени у меня станет намного больше для нас.

Я бросаю взгляд на часы:
18:10.
Стрелки медленно, мучительно ползут по кругу.

Когда телефон вибрирует, я едва не роняю бокал.

— Да, Леш? — отвечаю слишком быстро, будто боюсь, что звонок растворится, если помедлю хоть секунду.

Щелчок зажигалки. Шумный вдох.
Корпус телефона чуть дрожит в ладонях от того, как перекладываю его из руки в руку. Боюсь пропустить хоть что-то.

— Привет, Тат, — говорит муж привычно, почти автоматически. И от этого короткого «Тат» мне становится тепло. Странно, что всё ещё становится.

Я верю своему мужу. Всегда верила.
Сколько раз за пятнадцать лет нашего брака его пытались подставить, оболгать?
Сколько раз он доказывал, что держит слово? И сейчас я ему верю!

— Привет, родной, ты где? — выпаливаю с надеждой.

Ведь успела все! и ужин приготовить и себя в порядок привести, не смотря на мое положение. Шестой месяц беременности это вам не шутки.

— Я вышел покурить. Переговоры затянулись, Наташ, понимаешь? — говорит он уставшим голосом. — Я не успеваю сегодня. Завал. Буду только завтра. Извини…

На фоне странная тишина. Или… это в моей душе, так пусто и холодно.
Абсолютная пустота.
Будто он не на работе, не рядом с коллегами, не у здания — а в пустом помещении, где даже воздух глушит звуки.

Он мне лжет?
Или действительно просто устал?

Надежда, которую я носила весь день, медленно сдувается, как воздушный шарик, который кто-то проколол.

— Я приготовила ужин… — тихо напоминаю. Стараюсь говорить так, чтобы он услышал не обиду, а усталость. — И… у меня для тебя сюрприз.

Он даже не спрашивает.

— Отложи свой сюрприз. Расскажешь завтра. Прости, Наташ. Мне уже пора…

Прости.
Как будто эти короткие пять букв способны склеить пустоту между нами.

— Я тебя люблю, — говорю я. Но звучит это не как признание, а как крик… мольба…. Как тонкая нить, которую я протягиваю через расстояние.

— Я тебя тоже люблю, — произносит он.

Сухо. Безразлично. Спустя несколько секунд молчания и одну затяжку.
Как будто исполняет обязанность.

И отключается первым.

Он даже не дал мне попрощаться.

Нить рвется.

Я прислоняюсь бедром к столешнице.
Ощущение тяжести накатывает сразу холодной, вязкой волной.
«Он не хочет ко мне», — постепенно оформляется мысль. — «Он просто не хочет».

Неужели из-за беременности я стала для него обузой?

Когда это началось, что я просто не заметила?

Я делаю шаг к столу, чтобы начать убирать посуду, чтобы чем-то занять свои руки и голову!

Но телефон снова вибрирует, едва я успеваю его положить на столешницу.

Экран светится безымянным номером.

Опять он. В который раз за последние две недели? Четвертый…

Только сегодня это не пустые слова, а видео.

Я стою, не дыша. Не жива и не мертва.
Боюсь нажать. Боюсь увидеть. Боюсь узнать.

Но я должна.

Я нажимаю.

Глава 2. Наташа

Кремовая кафельная плитка на весь экран.
Я слышу плеск воды и женский смех: лёгкий, довольный, уверенный в себе.

В следующую секунду камера показывает её лицо.
Молодую. Красивую. Блестящую от влаги. Губы слегка приоткрыты, взгляд — прямой, смелый, дерзкий и уверенный. Да, что уж лукавить – она красавица.

Она держит телефон перед собой, словно делает обычное селфи.

— Леш, смотри, как красиво, — произносит она, улыбаясь в объектив.

И всё.
Мир перестаёт быть прежним.

Потому что позади неё — он.

Мой муж.

Тот с кем я от лейтенанта до полковника по горнизонам кочевала и в общаге жила. Мы с ним столько сложностей прошли… И вот казалось бы… все у нас есть. Ждем долгожданного ребенка. А он… ему этого мало… или и вовсе не нужно.

Он сидит в той же ванне, притягивая её к себе так, будто она часть его тела.
Её спина плотно прижата к его груди.
Его руки свободно лежат у неё на плечах, пальцы лениво двигаются по её коже , нежно ласкают каждый сантиметр, трепетно так…

Сглатываю колючий ком. Промаргиваюсь и вглядываюсь в экран телефона.
Замираю. Заставляю себя замереть.

На его лице мягкое, спокойное выражение.
Такое, каким он давно не смотрел на меня.
Или, может быть, я просто забыла, как это выглядит. Как это было у нас, между нами…

Он наклоняется ближе, касается губами её хрупкого плеча.

— Оль, зачем тебе это? — говорит негромко, чуть насмешливо. — Перестань дурью маяться.

Оль.

Имя ударяет в грудь, будто кто-то бросил в меня камень.

Оля.

Его новый юрист.
Та, чьи сообщения я видела поздними вечерами.
Та, о ком он говорил, что «это по работе, Наташ, не придумывай ерунду».

Я чувствую, как что-то внутри меня рвётся.
Не душа — нет.
Скорее, та тонкая оболочка, что держала меня все эти годы.

Боль становится физической, острой.
Я хватаюсь за живот, чтобы удержать этот мир внутри, наш маленький огонёк.
Я боюсь за ребёнка, но заставляю себя стоять.

Мама всегда говорила, что я сильная.
Коллеги говорят, что я железная.

А сейчас я разваливаюсь, как старый, никому не нужный, забытый хлам.

Я не могу отвести взгляд от экрана.

Он целует её в висок.
Она смеётся, прижимается к нему, наклоняет голову, и он целует её в губы.
Плеск воды смешивается с её тихим стоном.

Видео обрывается.

Мир рушится так тихо, что я сначала думаю: это я упала. Но нет. Я всё ещё стою.
Только уже не понимаю, как.

Телефон вспыхивает новым сообщением:

«Отель "Лесная Ривьера". Номер 314. Возьмешь ключ у горничной.»

Холод поднимается по позвоночнику, как столб ледяной воды.

Он не просто мне лгал.
Он предал меня, в тот самый момент, когда я ношу его дочь под сердцем.

Ещё одно сообщение:

«Приезжай и убедись сама, квочка.»

Я смотрю на эти слова.
И понимаю, что выбора больше нет.

Я должна поехать.
Не для себя. Хотя.. для себя тоже.

Чтобы знать, в какой мир я привожу свою долгожданную, вымоленную у Бога девочку. Чтобы понять как мне жить дальше.

Глава 3.

И по радиции, хочу Вас познакомить с героями и немого рассказать об истории.

Наташа Чернова, 36 лет

Врач-анестезиолог. Спокойная, честная, теплая женщина с удивительно стойким сердцем и тихой внутренней силой. Чуткая, внимательная, умеющая любить — по-настоящему, глубоко, без остатка.

Пятнадцать лет она была домом, опорой, светом и тишиной для своего мужа — тем самым человеком, который верил, что рядом с ней мир становится проще. Но одна правда разделила её жизнь на «до» и «после».

Беременная дочерью, стоя на краю пропасти, она не сломалась. Она выжила.
Она научилась заново дышать, радоваться мелочам, ценить каждую минуту и нести любовь уже не как обязанность — а как дар.

Её чувство оказалось сильнее предательства, и именно поэтому удар был особенно глубоким.
Но даже с треснувшим сердцем она осталась той женщиной, о которой мечтают —
и которой редко бывают достойны.

Алексей Чернов, 42 года

Офицер в отставке (это уже в настоящем, в начале истории мы немного в прошлом). Сильный, сдержанный, внешне спокойный мужчина, привыкший держать эмоции под замком. За его молчаливостью — усталость, ошибки и любовь, которую он однажды не уберёг. Привык отвечать за всё.
Его предательство разрушило брак, но дальше Алексею предстоит столкнуться с тем, к чему он не был готов — последствиями своих решений и женщиной, которая была для него всем.

Вот такие они... мои герои. Если вы читали мои книги ранее, то Алексей мелькал почти во всех историях, очень просил чтобы я написала о нем отдельную книгу, но... сил на нее не было. Слишком тяжелой она мне виделась.

Какой будет эта история? Хотя... для меня это больше чем книга. Я живу с этим героем в голове с января, почти год!

Она будет непростой — местами болючей, местами тяжёлой, но от этого только более живой и настоящей. Здесь нет идеальных людей, но есть настоящие чувства, сложные решения, потерянные дороги и надежда, которая способна вытянуть из самой глубокой тьмы.

Ну что... поехали? И помним, что самая темная ночь перед рассветом. А хэ ждет тех, кто его заслужил)

Глава 4.

Я спускаюсь в гараж, держась за перила сильнее, чем обычно.
Ноги ватные, голова гудит, но я все равно иду. Мне кажется, что если я сейчас остановлюсь, просто присяду на ступеньку, то уже не поднимусь. Останусь там, свернусь клубком и растворюсь вместе со своей болью.

Я машинально провожу ладонью по округлившемуся животу, будто проверяю, все ли там хорошо с моей девочкой, и только потом нажимаю на ключ. Фары моргают, машина откликается.

Сажусь за руль, хлопаю дверцей, несколько раз глубоко вдыхаю и выдыхаю. Руки дрожат.

— Соберись, Наташа, — шепчу сама себе. — Ты должна это увидеть.

Поворачиваю ключ, двигатель оживает.
Ощущаю вибрацию через сиденье, через спину, и эта привычная механическая жизнь подо мной как-то держит меня в реальности.

Выезжаю из бокса, медленно, аккуратно. Фары выхватывают из темноты полосы разметки, чужие машины, чужие судьбы... Все живут, едут куда-то, не подозревая, какой ад сейчас творится в моей голове.

Так. Отель.
«Лесная Ривьера».
Я знаю, что он за городом, но адрес… адрес я видела в последнем сообщении. А за городом в темноте я могу заплутать…

Я судорожно шарю рукой по сиденью, заглядываю в сумку, потом еще раз, глубже, перерываю косметичку, кошелек, отделения. Ничего. Проверяю карманы пальто, джинсов. Пусто.

— Нет, нет, нет… — бормочу, чувствуя, как по спине течет холодный пот.

Вижу в голове картинку: коридор, комод, телефон, лежащий ровно по центру, где я его всегда бросаю, когда собираюсь.
На эмоциях я просто схватила ключи, сумку и вылетела из квартиры.
Телефон остался дома.

— Дура, Наташка, — глухо выдыхаю. — Ну какая же ты рассеянная…

Что делать?
Вернуться?

Я сжимаю руль так, что пальцы белеют.

Если я сейчас развернусь, поднимусь обратно домой, зайду в эту квартиру, где пахнет ужином, где уют, что я создавала своими руками, я очень хорошо знаю, что будет дальше. Скину обувь, дойду до спальни, упаду лицом в подушку и не встану. Никуда не поеду.
Утром скажу себе, что все это какая-то провокация, монтаж, больной розыгрыш. Что я же верю своему мужу, верно? Я всегда ему верю.

Я молчала все это время.
Две недели сообщений, намеков, обрывков фраз.
Его задержки на работе, усталое лицо, раздражение, молчание со мной, важные разговоры по службе поздно вечером.
Я списывала все на службу, на бесконечные проблемы, на ответственность. У него их уйма, у моего Леши. Всегда было.

Я просто терпеливо ждала, когда закончится наш кризис, когда он выдохнет, когда вернется ко мне прежний Леша. И все будет как раньше и даже лучше! Ведь мы ждем нашу девочку…

А оказывается…
Оказывается, на работе у него проблемы другого характера.

Там, в его «завале», просто завелась юбка.
Женщина, у которой хватило наглости и бесстыдства раздвинуть ноги перед женатым мужчиной.

Я моргаю, и только тогда понимаю, что вижу дорогу расплывчато.
Глаза режет.

Я плачу.

Господи, когда я вообще в последний раз плакала?
Кажется, после похорон мамы. Почти четыре года назад. Тогда я лежала, уткнувшись в подушку, и ревела так, что казалось, легкие разорвутся.

И кто меня тогда вытаскивал из той ямы, кто сидел рядом, держал за руку, заставлял есть, дышать, жить?
Мой муж.

Тот самый, который сейчас в чужой постели.

Мой первый и единственный мужчина.
Человек, с которым я прожила почти половину своей жизни.
С кем прошла огонь, воду и… да, наверное, и эти самые медные трубы.

А сейчас я сижу за рулем, промаргиваю слезы и пытаюсь вбить в штатный навигатор авто название отеля. Без адреса. Просто «Лесная Ривьера».
Система думает, предлагает варианты, и один из них подсвечивается ярче.
Нажимаю на него, почти не раздумывая.

Стрелка прокладывает маршрут.
Я выезжаю из двора, из затесавшегося между домами кармана, и вливаюсь в поток.

Красивое место выбрал мой муж.
Все для романтики.
За городом, в лесу, подальше от посторонних глаз.
Идеально, чтобы прятать свою вторую жизнь.

Чем дальше от центра, тем свободнее трасса. Машин становится меньше, дома по бокам редеют, вместо них — темные массивы деревьев. Фонари упрямо отступают, и дорога начинает напоминать черную ленту в никуда.

Начинает накрапывать дождь.
Мелкий, колючий.
Дворники лениво проводят по стеклу, размазывая свет редких встречных фар.

Природа как будто подыгрывает моему состоянию: не гром, не буря, а именно этот мелкий, изматывающий дождь, от которого не спрятаться.

Моя душа тоже плачет.
И слезы текут сами собой, без разрешения. Я вытираю лицо тыльной стороной ладони, но тут же понимаю, что это бесполезно — глаза наполняются снова.

Малышка в животе будто чувствует мое состояние.
Сначала легкий толчок, потом еще один.
Она перекатывается внутри, шевелится чаще обычного, словно пытается дотянуться изнутри, обнять, успокоить.

— Потерпи, моя хорошая, — шепчу, не отрывая рук от руля. — Все будет у нас с тобой хорошо.

Сама себе не верю, но ей нужно, чтобы я говорила именно так.

— Мамочка все решит, слышишь? — голос срывается, но я продолжаю. — Мы с тобой будем самыми счастливыми. Я буду тебя любить сильно-сильно. Если надо, за двоих.

Навигатор предупреждает о повороте, я сбрасываю скорость. Асфальт становится темным, блестящим. Колеса чуть скользят по мокрой разметке, но машина держится уверенно.

Внутри все так болит, что мне трудно дышать ровно.
Фантазия сама рисует мрачные картины, одна другой страшнее.

Я вижу этот номер.
Свечи на тумбочке.
Стол с полупустыми фужерами.
Шампанское в ведерке.
На ней кружевное белье, которое я себе не покупала уже сто лет… Не до него было!

Кровать, усыпанная лепестками роз.
Смешно.
Банально.
Но он же не оригинальностью ее соблазнял, верно?

И они – в центре этой постели.
Он целует ее, она выгибается ему навстречу, обнимает его ногами, стонет, шепчет ему на ухо то, чего я, возможно, никогда не говорила.

Глава 5. Алексей.

Я сплю.
Точнее, проваливаюсь в то вязкое, тяжелое состояние после секса, когда тело расслаблено до одеревенения, а мозг еще пытается что-то думать, но уже сдается.

Оля лежит рядом, уткнувшись мне в плечо, дышит ровно, перебрасывает ногу через меня, как будто я принадлежу ей.
Номер полутемный, из щели между шторами лезет тусклый свет фонаря с парковки.

Телефон начинает вибрировать где-то на тумбочке, сначала настойчиво, потом уже раздражающе.

Я морщусь, машинально тянусь рукой.
Нащупываю холодный пластик, подношу к лицу, даже не глядя на экран.

— Чернов, — рычу в трубку, хриплым, сонным голосом.

— Это дорожно-патрульная служба, — отвечает мужской голос, резкий, официальный. — Вы владелец автомобиля BMW, госномер... семьсот семьдесят семь?

Я просыпаюсь окончательно.
Сердце делает странный толчок.

— Да. Что случилось? — сажусь на кровати, отбрасывая одеяло, чувствую, как Олина рука соскальзывает с груди.

— Вам необходимо прибыть на место. Произошло ДТП.
Он называет трассу. Мост. Тот самый, по которому я езжу сейчас достаточно часто, сюда. Сука.

Мир как будто дергается, меняется фокус.

— Еду, — выдыхаю.

Сбрасываю вызов.

— Леша?.. — Оля поднимает голову, сонно щурится. — Что случилось? Который час?

— Спи, — бросаю, уже вставая.

— Леш, ты куда? — голос становится тревожнее. — Ты же обещал до утра остаться. Опять уходишь? Сколько можно…

— Потом, Оль, — резко. Мне сейчас не до ее обид. — Мне нужно ехать.

Она что-то отвечает, но я уже в ванной, быстро плескаю в лицо воду, вытираюсь полотенцем.
В зеркале – помятое лицо мужика за сорок, и выражение такое… что блять, написано четко: потрахался в сласть.

Джинсы, футболка, куртка. Ключи из кармана пиджака. Документы. Все — на автомате.

Оля смотрит, как я быстро собираюсь, сжимает одеяло у груди. Губы поджаты, в глазах обида.
У меня нет ни желания, ни права сейчас ее успокаивать.

Дверь номера захлопывается за моей спиной громче, чем нужно.

Я сажусь в машину, завожу.
На часах без пятнадцати час ночи.

Секунда — и мысль, как удар: «Наташа».

У меня дрожат руки.

Что мой автомобиль делает у черта на куличках, на мосту, в час ночи?
Кто за рулем? Что за бессмертная тварь решила на нем покататься?

Черт.

Я сжимаю руль так, что костяшки белеют.
Звонить ей? Вдруг угнали, а она не в курсе. Спит…

Если спит — напугаю.
Беременная, лишние нервы ей нельзя.

Я стискиваю зубы.

«Надо, блядь, думать головой, а не…»
Удар мысли в лоб такой силы, что хочется выматериться вслух.

Я все-таки жму вызов.
Раз.
Два.

Гудки идут, она не берет.

— Давай… ну ответь же, — шиплю в темноту.

Сбрасываю. Звоню снова. Еще.
Ноль.

«Может, спит. Может, телефон в другой комнате. Может звук не включила после работы».
Логика пытается залатать дыру в груди, но получается херово.

Дорога под фарами тянется вязко. Я жму на газ больше, чем нужно, не глядя на спидометр.

Когда впереди возникают огни, я понимаю, что там происходит что-то нехорошее, еще до того, как вижу детали.

Мигалки.
Красные, синие.
Несколько машин ДПС, «Скорая», пожарные. Ограждение, конусы, перекрытие полосы.

Я практически врезаюсь в пост, резко торможу, машину слегка ведет, резина визжит.

Вылетаю из салона, хлопая дверью, и мчусь к кордону.

— Куда, гражданин? Стоять! — ко мне идет молодой лейтенант, выставляя руку.

Я рывком тащу из кармана удостоверение, почти пихаю ему под нос.

— Полковник Чернов, — рявкаю. Голос сам находит тот самый, командирский, старый. — Мне звонили.

Он отсалютовал скорее рефлекторно, чем осознанно, кивает, пропуская.

— Проходите, товарищ полковник.

Девочки, жду вас в комментариях. Что думаете?

А пока вы ждете следующую главу, я приглашаю Вас в еще одну замечательную книгу нашего литмоба. Вдруг не видели?

Жена офицера. Я тебя верну

Ира Орлова

Читаем тут: https://litnet.com/shrt/sq6Y

ПРОДОЛЖЕНИЕ ГЛАВЫ.

Я иду дальше, видя картинку кусками.
Мокрый асфальт, блестящий от дождя.
Перекошенное металлическое ограждение на мосту.
Следы торможения, рваная траектория.
Внизу - чернота речной глади.

И кран, который тянет из воды машину.
Мою машину. Ту, что я Наташе год назад подарил…

Сердце сжимается в кулак.

— Вы кто? — подходит ко мне мужчина постарше, уже в капитанских погонах.

— Чернов. Вы мне звонили, — я едва узнаю собственный голос.

— А, да… — он кивает, тяжело вздыхает. — Ваш автомобиль сейчас достают.

Он показывает рукой туда, где кран медленно, с натужным скрежетом поднимает из тьмы мокрый, разбитый кузов BMW.

Машину качает, с нее льется вода, стекла выбиты, капот смят, как картон.

Что-то внутри меня ломается.

— Так, блядь, — у меня срывается, я даже не пытаюсь сдерживаться, — объясните мне нормально, что происходит.

Капитан не обижается на тон. Просто смотрит устало, по-деловому.
Он привык к чужим трагедиям.

— Поступил звонок о ДТП, — начинает. — Очевидец сообщил, что автомобиль пробил ограждение моста и упал в реку. Когда мы прибыли, уже работало МЧС.

Слова будто не доходят. Они как через ватную стену.

— Кто был в машине? — спрашиваю.

Голос глухой, чужой.

— Выясняем, — отвечает он. — Тел в салоне не обнаружено. Сейчас водолазы прочесывают участок реки.

Глава 6. Алексей.

Когда возвращаюсь на мост, машину уже вытащили полностью.
Она стоит на обочине, мокрая, разбитая, будто чужая.

Ну не может этого происходить с нами!

Я подлетаю к ней, впиваюсь пальцами в дверь, словно могу разжать металл и открыть смятую дверь. А потом вижу, что внутри: разбитая приборная панель, взорвавшиеся подушки безопасности, изогнутый руль.
И… никого…

— Наташа… — шепчу, как больной. — Наташа…

— В машине никого не было, — произносит за спиной чей-то голос.

Я оборачиваюсь. Тот же капитан. Лицо серьезное, но без лишней жалости — рабочая маска.

— Только вот это, — добавляет он и протягивает мне предмет.

Мокрая сумка.
Ее сумка.

Та самая, с которой она ходит на работу, в магазин, везде… она с ней на расстается никогда.

Лет пять назад привез ей из командировки эту сумочку, ручной работы. Случайно увидел и решил, что она понравится жене. Понравилась, все остальные забросила.

Я узнаю ее сразу, хотя она вся в грязи и воде. Ярко-рыжая кожа.

Колени подкашиваются.
Я падаю на колени, не заботясь о том, что происходит вокруг. Асфальт холодный, твердый, но я едва это чувствую.

Сумка в моих руках тяжелая, как кирпич.
Такое ощущение, что в ней лежит все… .
Вся моя жизнь.

— Наташа… — шепчу, уже не в силах повысить голос. — Где ты…

В груди разрастается один-единственный, звериный ужас.

Ни тела.
Ни жены.
Ни ответа.

Только мост.
Река.
И я — тот, кто должен был быть рядом, а лежал в чужой постели.

И это уже не просто страх.
Это приговор.

Я закрываю глаза на секунду — только чтобы не рухнуть лицом в мокрый асфальт, не завыть, не сорваться прямо тут, среди мигалок, чужих голосов и яркого света прожекторов.

Грудь сжало так, что боль стала физической.
Сцепляю зубы так, что ноют челюсти.
И поднимаюсь.

Нет.
Нет, блядь.
Я ее найду.

— Прочесать русло! — голос у меня рвется. — В радиусе пяти километров! Немедленно!

Капитан моргает, будто не ожидал того, что я сразу беру на себя управление операцией.

— Товарищ полковник… — начинает осторожно. — Здесь сильное течение. Горная река. Малая глубина, пороги. После дождя уровень воды поднялся, видимость почти нулевая…

— Мне похуй! — взрываюсь так, что трое стоящих рядом бойцов дергаются. — Понятно?! Прочесываем ВСЁ!

Мой голос звучит так, словно сейчас война, а не операция по поиску потерявшегося человека. Хотя… это, блять, война! Моя.
— Дайте мне фонарь, — бросаю. — Я иду с вами.

— Товарищ полковник, вы не можете спускаться вниз! — капитан перегораживает мне путь. — У вас нет спецподготовки и обмундирования. Мы не имеем права…

— А я сказал, что иду, — я делаю шаг вперед, почти вплотную к нему. — Или вы хотите, чтобы я позвонил вашему начальству?

Он сжимает губы, понимая, что я сейчас не тот человек, с которым стоит спорить.

Но все равно пытается:

— Там опасно. Мы уже ищем. Но если вы пойдете сами…

— СЧЕТ НА МИНУТЫ! — рычу. — Она беременная!

Слово «беременная» вылетает так, будто ножом режет по воздуху.

И я, черт возьми, слышу, как меня самого это слово ломает изнутри.

Беременная.
Моя жена.
Моя девочка.

Я спущусь вниз, и она будет стоять на берегу.
Испуганная.
Промокшая.
Замерзшая.

Я заверну ее в куртку, прижму, накрою собой, заберу домой, буду держать за руки, пока она не перестанет плакать.
Буду умолять простить.
Буду молчать, если не простит.

Главное — чтобы жива.
Черт, главное — чтобы жива.
И ребенок…

Господи.
Если она его потеряет…

Мысль бьет так, что темнеет в глазах.
Она меня не простит.
И я сам себя не прощу.
Никогда.

Проходит два часа.
Два ебучих часа ада.

Я хожу вдоль кромки реки, по колено в мокрой траве, илу, в грязи, фонарь в руках дрожит, рука немеет от холода, но я не чувствую ничего.

С воды доносится глухое урчание мотора лодки спасателей.
Голоса, отрывки фраз, вспышки света.

Каждые несколько секунд я зову:

— НАТАША!!!

Эхо умирает в шуме реки, шелесте дождя и в дубраве густого леса.

Я не знаю, слышу ли что-то в ответ, или это просто мой мозг, сходящий с ума.

Дождь усиливается. Из мелкого в стену превращается.
Первые крупные капли стучат по капюшону куртки, по крупным валунам, по воде.

— Товарищ полковник, — подходит капитан. — Поступило оповещение. Возможно сход селя в верховьях.

Я оборачиваюсь медленно.

— И что?

— Мы обязаны подняться в безопасную зону. Это приказ.

— Нет, — отрезаю. — Ищем дальше.

— Товарищ полковник… — он смотрит на меня пристально, почти по-человечески. — Нам дана команда возвращаться. Всем. И вам тоже.

— От кого команда?!

— От Крапцова.

Я закрываю глаза.
Крапцов, сука, старый волк. Знает, что делает.
Но мне все равно.

— Млять, — выдыхаю и отхожу в сторону. — Вы можете идти. Я останусь.

— Нет, — раздается за спиной спокойный, уверенный голос.
Подходит старший группы, тот, кто отвечает за спас группу МЧС. Крепкий, широкоплечий мужчина, с которым не получится спорить эмоциями и давить авторитетом.

— Полковник, вы сейчас ничего не сделаете, — говорит он ровно. — Там, внизу, уже небезопасно. Если сойдет сель, нас всех накроет.

— Я буду искать! — голос срывается, как ржавая проволока. — Я НЕ УЙДУ!

Старший приближает лицо к моему.
Говорит тихо, но так, что каждое слово режет по коже:

— Что мы скажем вашей жене, если она объявится… а вы — нет?

Он делает паузу.
Я стою, не дыша, не мигая.
Это удар, в котором слишком много правды.

— Поиски продолжим, как только стихнет дождь, — добавляет он. — Подключим волонтеров. И вертушку.

Вертолет .Шанс. Свет.

Но не сейчас. Не ночью. Не под этим ливнем.

Глава 7. Алексей.

Алексей.

— Алексей Сергеевич, вас довести? — кто-то хлопает меня по плечу.

Я дергаюсь, будто изнутри дернули за оголенный нерв, оборачиваюсь. Передо мной тот самый, кто командовал поисками внизу, у воды. Старший по спасотряду. Мокрый, усталый, но собранный.

— Вы не в состоянии вести авто, — говорит он без наезда, спокойно, как факт. — Давайте я вас довезу.

— Не надо, я сам, — отвечаю автоматически.

— Давайте я вас подожду, — настаивает он. — Убедимся, что вы доедете нормально.

В глазах у него то самое чувство, которое я за службу видел сотни раз.
Сочувствие.

Не жалость, нет.
Именно это тихое, мужское понимание: тебе сейчас так хреново, что ты сам не до конца осознаешь, насколько.

Я сам не раз так смотрел.

Когда приходилось ехать к женам своих ребят. Стоять на пороге и говорить: «Он не вернется». Потом… потом я даже привык. Как бы это ни звучало. Организм учится защищаться от чужой боли. А от собственной — нет.

Достаю сигарету, чиркаю зажигалкой. Только потом понимаю, что это уже какая по счету. Пятая? Десятая? Легкие горят, но мне плевать.

— Сколько ты служишь? — спрашиваю, затягиваясь.

— Три года, товарищ полковник, — отвечает он.

Кивает, спина прямая. Молодой еще. Взгляд живой.

— Молодец, — выдыхаю дым вместе со словом.

Сам удивляюсь, что это говорю. За три года он уже должен был стать черствее. Но глаза живые. Значит, еще не успело закаменеть внутри.

— Езжай к семье, капитан, — добавляю. — А я сам доберусь.

Он мнется, будто хочет еще что-то сказать, но только кивает.

— Мне еще нужно вам отдать вот это, — останавливает. — Пока вы были на поисках, сумку досмотрели.

Протягивает. Ярко-рыжая кожа, пропитавшаяся водой. Моя ладонь сама тянется вперед. Забираю.

Слова «спасибо» застревают в горле огромным сухим комом.
Ни один звук не выходит.

Я просто разворачиваюсь к реке, к этой черной, ревущей пасти, и стою какое-то время, сжимая в пальцах ремешок.

Если отпущу — упаду. Если отпущу — признаю.

— Езжай, капитан. Это приказ.

До дома добираюсь на автомате.Машина едет сама, я только держу руль.

Когда поднимаюсь на этаж и достаю ключи, мне страшно и хреново. Мне просто по-настоящему страшно.

Не там, на мосту. Не у воды. Здесь. У двери.

Потому что… это дом.
Тут она смеялась, ходила босиком по комнатам, ругалась на меня за то, что я пью не из стакана, а из бутылки, за то, что раскидываю по гардеробной свои вещи. Не ставлю ботинки на полку. Да куча всего!
Тут она ставила чайник, ругала Зевса за облизанную сковородку, расставляла по полкам баночки, статуэтки, свечи — свои любимые мелочи, и … ждала меня. Всегда меня ждала.

А сейчас…

Замок щелкает предательски громко.

— Зевс, и ты тут… — из кухни цокает лапами Наташина собака. Зевс — мой ротвейлер, но он всегда был ее. Он подходит, тычется мокрым носом в мою ладонь. Ищет ее. — Это я, а не Наташа, пес.

Хвост не виляет.
Он ждет другую. Так всегда было и… есть. Даже когда мы заходили в дом вдвоем, Зевсу нужна была Наташа.

Разуваюсь кое-как, ноги ватные.
Телефон. Сумка. Все, что у меня есть от моей жены в эту минуту, зажимаю в руке.

Иду на кухню. Зевс топает за мной, тяжело дышит, тычет носом в бок. Включаю свет. И тут вижу: меня ждали.

Блять.
Меня ждали дома.

На столе – две тарелки, сложенные салфетки, гранатовый сок. От кухни пахнет Наташей и той едой, которую она готовила для меня. Не для себя. Для меня.

И все это в тишине.

Я ставлю сумку на стол, кладу рядом ее телефон.

Зевс подходит к своей миске, смотрит, тычет носом. Пусто.

— Сейчас, — шепчу, открывая шкафчик.

Насыпаю ему корм. Он ест жадно, будто не ел вечность. Наташа всегда следит за его режимом, кормит по часам. Значит, она уехала быстро.
На эмоциях.
Ничего не доделала.

Телефон. Сумка. Ужин.

Я сажусь за стол, вытягиваю ноги, кладу перед собой ее телефон.
Смотрю на него, как на мину.

— Наташка… — тихо, почти шепотом. — Почему ты его забыла, а?

Она никогда его не забывает.
Особенно сейчас, когда беременна.
Клиника, пациенты, подруги, моя служба: все крутится вокруг этого чертового кирпича с экраном. Без него, как без рук все сейчас.

Если телефон остался, значит…

— Ты спешила, — произношу вслух.

Пятое, сука, чувство орет мне в ухо: она спешила туда, где был я.
В тот гребаный отель.
К той самой двери, за которой я был с другой женщиной.

Я не хочу в это верить.
Не хочу видеть эту цепочку логически.

Но пальцы сами тянутся.
Разблокировка по коду, который я знаю — дата нашей свадьбы. У меня он такой же. Мы никогда ничего друг от друга не прятали. Раньше.

Экран оживает.

Список звонков.

Мои. Мои пропущенные. Ее исходящие. Коллеги — метки «анестезия», «хирургия», «приемная». Аленка — ее подруга. Клиника, где она наблюдается. Пара незнакомых номеров. Ей часто звонят так пациенты. И один повторяющийся Даты смотрю. Последние две недели.

Вхожу в сообщения.

Лента диалогов.
Сверху — тот же неизвестный. Нет имени. Один голый номер. Открываю. И там — пять сообщений.

Первое.
Текст. Холодный, мерзкий, липкий.

«Знаешь, где твой муж?»

Я сжимаю зубы.

Второе.
«Хочешь увидеть?»

Третий.
Видео.

Четвертый.
«Отель "Лесная Ривьера". Номер 314. Возьмешь ключ у горничной».

Пятый.
«Приезжай, квочка. Убедись сама».

Меня накрывает волной такой силы, что я на секунду думаю, что сейчас просто блевану тут, на стол.

Видео еще не открыто, но я уже знаю, что там.
Я знаю этот номер отеля.
И я знаю, с кем я там был.

Пальцы сами нажимают на значок.

Экран будто издевается — пару секунд темноты, а потом…

Кремовая плитка.
Вода.
Женский смех.

Глава 8. Алексей.

— Да, подтвердите. Продолжаем поиски. Пока не найдём — никто не уходит. Если «вертушка» не сможет работать дальше — работаем только по земле.

Я слышу, как хрипит мой собственный голос, но это уже не имеет значения. Команды передаются чётко, рации держат сеть. Это вопрос дисциплины. Это вопрос моего долга. Я обязан найти свою жену.

Спасатели идут вдоль реки. Мои ребята, я их вызвал тоже, — по лесу и старым просекам. Погода чуть улучшилась с рассветом, но густой туман всё ещё цепляется за мокрые склоны и верхушки высоких деревьев. Вертушка работает чисто по наитию и по моей личной просьбе, так бы хрен поднялись бы. Поисковые цепи растянуты максимально эффективно. Я знаю, что делаю.

Уже середина дня. Весемь часов на ногах, а мы всё ещё на нуле. Ни единой зацепки!

Меня начинает трясти. Не просто от влажности, которая пропитала одежду, а от внутренней дрожи, от напряжения, которое ищет выход. В руках неприятная, ноющая слабость. Голова пульсирует. Похоже, организм начинает сдавать, цепляя какой-то вирус. Но это сейчас ничто. Это мелочь, не стоящая внимания. Если понадобится, я и в ползучем состоянии останусь в этом лесу, пока мы не найдём Наташу.

Я стою на единственной точке, с которой могу держать всю координацию. Подо мной — командный пункт: пара машин, карты, спутниковый телефон. Я нужен здесь, а не там, внизу, где связь почти нулевая. Руководитель без связи — это ноль. Я это знаю лучше, чем кто-либо.

— Алексей Сергеевич, — подходит старший по поиску, — квадраты один по десятый. Результата нет. Идем дальше. С квадрата одиннадцать по двадцатый.

Он держится ровно, говорит по-уставному. Но его глаза опущены. Он понимает, кого мы ищем, и почему мне нельзя терять ни секунды. Я киваю. Привычка. Полковник обязан сохранять хладнокровие, даже если внутри всё плавится.

Я руководил десятками таких операций. Знал каждый шаг: как растягивать цепь, как держать частоту, как организовывать поиск в воде, как работать на склонах и в болотистой местности. В лесах пропадали дети, в горах заваливало туристов, в реках тонули машины. Мы находили всех. Там где я служил военные были неотъемлемой частью в механизме помощи.

Но это всё ничто по сравнению с тем, что происходит сейчас.

Тогда я был командиром. Обезличенным, сосредоточенным. В этот раз пропала не просто женщина. Пропала моя жена.

И вина лежит только на мне.

Я чувствую её тяжёлый, вязкий вес. Я не должен был ей лгать и оставаться в отеле на ночь. Не должен вестись на другую женщину, да много что не должен. Только время назад не отмотать.

А теперь я стою здесь, на проклятом холме, и жду, пока другие люди найдут то, что я сам потерял. Это самое горькое – чувствовать себя беспомощным и не всемогущим. Если бы я мог отмотать время назад! Рация в руке оживает. Я почти не дышу. Скрежет, помехи, и вдруг — чистый, сухой голос пилота с воздуха:

— Приём. В квадрате двенадцать обнаружен яркий предмет. Локацию отправляю. Подтвердите получение.

Пальцы непроизвольно сжимаются, до боли. Я почти физически ощущаю, как что-то внутри меня становится тугим, тяжёлым. Это не надежда. Это страх, который вдруг приобрёл очертания.

— Принял, — отвечаю, голос срывается только на полутоне. — Работаем. Немедленно.

Мы сразу садимся в машину. Я не за рулём, мне нужно смотреть в оба по сторонам и искать…. Никто лишних вопросов не задаёт. Все понимают: если есть предмет обнаружения — нужно двигаться быстро.

Телефон снова вибрирует в кармане. Звонят с работы. Или, что хуже, те, кто хочет на этом нажиться. Я даже не достаю его. Всё подождёт. Работа подождёт. Разговоры подождут.

Есть один человек, которому я позвоню позже. И этот разговор будет личным. Очень личным. И он будет жёстким, без намёка на сантименты. Сведение счётов. Но это потом.

Сейчас всё второстепенно. Впервые за многие годы моей жизни и службы мне похуй на все и всех вокруг.

Я сам вызвал Центр медицины катастроф. Без согласований, без бюрократии. Понимаю, что за это потом прилетит служебное взыскание, что меня вызовут на ковёр. Мне плевать. Я хочу, чтобы медики были рядом в ту секунду, когда мы её найдём. На случай, если она... если её состояние тяжёлое. Каждая секунда на счету.

— Вижу ориентир! Группы, внимание, подходим к квадрату двенадцать! — раздаётся в наушнике.

Я смотрю в сторону обозначенного сектора.

Всё сливается в серую, грязную массу: камни, мокрая трава, кусты. Никаких ярких пятен. Где этот проклятый блик?

Машина скачет на корнях, прыгает через колеи. Я держусь за поручень пикапа мертвой хваткой. Задние колёса скользят.

Ребята всматриваются по сторонам.

— Справа мелькает что-то яркое!

— Не похоже на природное, командир!

— Похоже на ткань. Цвет... красный или оранжевый!

Я всё слышу, но будто сквозь толщу воды. Внутри нарастает глухое, тяжёлое напряжение.

Только одна мысль держится в голове, как приказ:

Лишь бы это была её вещь. Куртка, платок, что угодно. Не тело. Вещь. Это значит, что она была здесь. Это значит, что у нас есть направление, есть продолжение пути. Есть, за что зацепиться.

Мы подлетаем к месту. Я вижу контуры людей из соседней машины. Вижу, как они останавливаются рядом с нами.

Пикап резко тормозит. Я открываю дверь и вылетаю из кабины, не дожидаясь полной остановки.

Спрыгиваю на землю, бегу вниз по крутому, мокрому склону. Под ногами скользко, ветки царапают лицо, камни летят из-под ботинок. Я этого не чувствую. Боль игнорируется.

Я должен добраться первым.

Передо мной несколько спасателей уже стоят полукругом. Они смотрят вниз, на землю. Молча.

И среди серого, грязного пейзажа действительно виднеется яркое, инородное пятно.

Я подхожу, и колени сами подгибаются от напряжения. Отталкиваю спасателя плечом, падаю на колени. Тяну руку к находке.

Ни один звук вокруг, ни шелест леса, ни крики, ни рация — ничто не имеет значения.

Глава 9.

Это просто плащ.
Рваный, мокрый, забившийся в куст у самого берега. Таткин.

Я подхожу ближе, приседаю, беру его в руки. Тяжёлый от воды, грязи, песка. Весь драный, будто его в мясорубке прокрутили А ее самой нет.

Ком встает в горле так, что говорить трудно, но я все равно ору:

— Наташа!!! На-та-ша!..

Голос срывается.
Эхо уходит в лес, разбивается о скалы, теряется в шуме воды.

Я замолкаю. Слушаю.
Ничего.

Снова:

— ТАТА!!!

Шум реки, шорох ветра и вновь усиливающегося дождя. Ни одного человеческого звука.

— Стоять! — рявкаю в сторону поисковой группы, когда вижу, как двое ребят машинально делают шаг к речке. — Стоять, я сказал! Можем затоптать её следы. Никуда не двигаться, пока не скажу! Я сам!

Меня слышат, останавливаются, ждут команд.

— Собаки где? — голос хриплый, чужой. — Где, блять, собаки?..

— Их не брали, товарищ полковник, — отвечает один из спасателей. — Сырые камни, течение, запах смоет через десять метров. Они здесь след потеряют сразу.

— Сука… — выдыхаю. — Проклятая погода.

Река здесь бурлит, кипит. Порог, вода закручивает в воронки всё, что попадает в эту адову ловушку.

Если она упала сюда…

Я задираю голову, вглядываюсь вдоль русла. И вдруг вижу дальше по течению ещё одно яркое пятно. Что-то застряло в ветвях дерева, которое давно подмыло водой и завалило набок.

— Там что? — показываю.

— Похоже тоже на вещь, — отвечает один из ребят, щурясь. — Ткань какая-то.

Я не жду уточнений.

— Ждите здесь, — бросаю. — Я сам.

«Если она здесь… если зацепилась за корягу…»

— Тата, я иду… — шепчу, даже не замечая.

Я срываюсь дальше. Яркое пятно красно-желтого шелка. Платок. Ее. Он бьется о ветку упавшего дерева, как крыло раненой птицы.

Я прыгаю в воду. Ледяное течение хватает меня, тянет в мутную глубину. Течение пиздец какое! Я чувствую, как холод проникает сквозь одежду, сжимает сердце. Вода бьет по бедрам, сносит с ног. Я цепляюсь за корни и валуны.

Вода гремит в ушах, брызги летят в лицо, глаза режет. Под ногами скользят камни, несколько раз едва не ухожу с головой. Но мне плевать.

«Только бы она была здесь. Только бы жива. Пусть без сознания. Она просто не может позвать. Лишь бы нашёл».

Добираюсь до дерева.
Кора ободрана, ветки торчат, как кости обглоданные. На одной из них висит платок. Её платок. Срываю его с ветки.
Оглядываюсь вокруг, всматриваюсь в каждый закуток зову ее еще и еще. — Нет… — выдавливаю я, и голос почти не слышен из-за шума. — Нет, нет…

— ТАТА!!! Где ты? Откликнись, слышишь?!..

Голос рвётся, осипает, но я продолжаю звать, пока в груди не появляется острая боль от нехватки воздуха.

Кто-то сзади цепляет меня за плечо.

— Товарищ полковник, нельзя дальше! — тянут сильнее. — Там глубже и квалуны, вас может унести!

— Руки убрал! — рычу, выдираясь. — Пока я сам не скажу, что нельзя!

Но течение делает своё.
Нога срывается с камня, меня ведёт, тело уходит в сторону, и только хватка двух мужиков с берега не даёт мне уйти вниз по реке. Меня вытаскивают на сушу, буквально волоком.

Платок в руках, не выпускаю его, сжимаю его так, будто он может привести меня к Наташе.

— Вам нужно переодеться, — говорит один из бойцов, тяжело дыша. — У нас в машине сухой комплект…

— Нахуй иди, — не смотрю на него.

— Товарищ полковник, — вмешивается старший. — В машине есть сухие вещи и горячий чай. У вас губы синие. Вы так до вечера не дотянете…

— Да иди ты на хер со своими вещами, — отрезаю. — Вниз по течению идём. Дальше. Пока светло. Команды мои слышали?

Старший смотрит так, будто хочет что-то сказать, но только кивает и отдаёт распоряжения.
Цепь выстраивается вдоль берега. Мы двигаемся дальше.

Время теряет форму.
Серое небо, дождь. Вода под боком, шум реки, крики «осторожно», «камень», «яма».
Я иду, уже не чувствуя ног. Лёгкие жгёт, в голове звенит, но мне всё равно.

Каждый куст кажется возможным укрытием.
Каждый корень – местом, где она могла зацепиться.
Каждая тень – надеждой.

Рация несколько раз трещит:

— Группе номер два подняться в точку сбора.
— Третья – тоже. Поступил приказ возвращаться, усиливается дождь.

Я жму кнопку:

— Продолжаем поиски. Пока не стемнеет. Всем оставаться на месте и двигаться дальше. Команду подтверждаю.

— Товарищ полковник, — слышу голос капитана из штаба. — Вам передали: «Вернуться к базе». Опасность схода селя.

— Передайте, — отвечаю ровно, — что поиски продолжаются. Уезжать не буду. Все остальные могут вернуться. Я останусь.

Эмоции уже даже не кипят. Они как будто застывшая лава — внутри горячо, но снаружи камень.

Я продрог до костей, в висках грохает, зубы стучат, но мне плевать.
Наташа где-то здесь. В этой чертовой дикой зоне. Здесь куча хищников, возможно даже медведь может выйти.
Она беременна.
Она одна.
А меня рядом нет.

— За что… — говорю вполголоса, не разбирая, слышит ли кто-то. — За что так, сука, судьба?..

Сжатый кулак бьёт по стволу дерева. Кора трескается, кожа на костяшках тоже, но боли я не чувствую.

— Помилуй её… — шепчу уже небу, чертовой реке, кому угодно. — Меня накажи, понял? Меня. Хочешь — забери к чертям, хочешь — сделай инвалидом, но её оставь. Её и ребёнка.

Шаг, второй, третий…
Свет постепенно гаснет, лес темнеет, фонари выхватывают из мрака обрывки земли, ветки, камни.

Кто-то из ребят подходит ближе:

— Товарищ полковник, пора возвращаться. Мы уже плохо видим. В темноте искать смысла нет.

— Уезжайте, — отрезаю. — Я буду искать сам.

Он не двигается.

— Приказ.

Я останавливаюсь, поворачиваюсь к нему лицом:

— Я здесь старший. Пока я не дал команду — никто никуда не уезжает. Все ясно?

Он не отвечает. Только упрямо смотрит.
Из темноты подходят еще двое. Я вижу по их лицам: решение уже принято не мной.

Глава 10. Алексей.

Пикап останавливается у моего дома. Ребята не глушат мотор, ждут. Они просто выполняют приказ, и я это понимаю. Но сейчас я их ненавижу.

— Я сам, — бросаю, даже не глядя на них.

Открываю дверь. Вываливаюсь на асфальт.

Ноги подкашиваются. Попытка идти прямо проваливается — тело не слушается, оно продрогло до костей, руки трясутся не от холода, а от нервного истощения. Я как будто заново учусь двигаться. Шаг, второй. Каменная плитка кажется мягкой, как зыбучий песок. Спина ноет, голова звенит.

Поднимаюсь по лестнице медленно, цепляясь за перила, как старик. Рюкзак с сухими вещами (так и не надетыми) оттягивает плечо.

Дохожу до своей двери. Внутри — тишина, которая давит хуже, чем рёв реки. Здесь, в тишине, я остаюсь один на один с виной.

Стою перед дверью, не решаясь повернуть ключ. Кажется, если я её открою, то увижу Наташу. Увижу, как она сидит на кухне, пьёт чай, смотрит на меня с упрёком, а я смогу всё объяснить. Объяснить свою ложь.

Изнутри доносится тихий, прерывистый скулёж. Собачий лай или вой — это эмоция, это реакция. А этот скулёж... Он звучит как плач.

Зевс.

Он голодный. Он хочет на улицу. Он не понимает, почему его не выводили уже почти сутки.

— Ну что, братка... дождался? — говорю в пустоту. Голос всё ещё хриплый.

Рывок. Открываю дверь. Зевс бросается на меня, обнюхивает мокрые штаны, радостно повизгивает. А потом вдруг останавливается, принюхивается ещё раз, и визг стихает. Он понимает.

Это не Тата. Не его хозяйка.

Я приседаю, чтобы не упасть, глажу его по голове, чувствую под пальцами жёсткую, густую шерсть.

Быстро переодеваюсь в сухое.

— Пошли, мой хороший. Пошли, — шепчу я псу.

Выхожу на улицу. Зевс тянет вперёд, вдыхая вечернюю сырость. Он бежит, а я волочусь следом.

Всё, что я делаю сейчас, я делаю вместо неё. Кормлю вместо неё. Гуляю вместо неё.

В голове всплывает картинка.

Когда мы последний раз гуляли с собакой вместе? Не помню…

В то наше крайнее утро, когда я уезжал, Наташа шла, смеялась, светлые волосы развевались. И говорила по телефону, пока Зевс тащил поводок. А я сидел в машине, проверял какие-то бумаги. Потому что боялся упустить важный отчет.

Служба, служба. Постоянные командировки, совещания, ночёвки в штабах. Я всегда находил оправдания, чтобы не… да куча этих НЕ!

«У меня доклад», «Слишком поздно», «Я устал, Наташ, иди сама».

И вот я иду сейчас. Уставший, продрогший, с единственным живым существом, которое она оставила.

Мы сворачиваем в парк. Я делаю глубокий, дрожащий вдох. Дождь почти закончился. Я чувствую запах мокрой хвои.

— Найдём тебя, Тата, — говорю я тихо, Зевсу или себе. — Я тебя найду. Слышишь?

Собака вдруг останавливается, поворачивает морду, смотрит мне прямо в глаза, и издаёт низкий, тоскливый вой.

Возвращаемся. Собака, хоть и набегалась, всё равно смотрит на дверь, ждёт.

— Пошли, накормлю тебя, — накладываю ему корм. Хруст сухих гранул кажется невыносимо громким в этой тишине.

Именно здесь меня накрывает.

Я не могу дышать. Я стою посреди кухни и вдруг понимаю: этот дом — не мой. Здесь Наташа выбирала шторы, она расставляла эти вазы, она покупала этот дурацкий кофейный сервиз, который я всегда ненавидел. Каждый сантиметр, каждая чёртова деталь пропитана её присутствием. Её духи, её книги, её жизнь. Мои здесь только гантели в углу и куча армейских ботинок в шкафу прихожей.

Я не могу здесь оставаться.

Чувство беспомощности скручивает внутренности, и я должен его перенаправить.

Хватаю ключи от машины и дома. Телефон. Всё, что нужно.

Я вылетаю, даже не закрыв дверь до конца, будто за мной гонится смерть.

Я знаю, к кому я должен ехать. Я знаю, кто дал последний, решающий толчок. Оля.

ДОРОГЕ МОИ! ХОЧУ ВАС ПОЗНАКОМИТЬ С ЕЩЕ ОДНОЙ ЗАМЕЧАТЕЛЬНОЙ КНИГОЙ НАШЕГО ЛИТМОБА!

АННА АРНО

(Не) желанная жена офицера Басманова

ЧИТАТЬ ТУТ: https://litnet.com/shrt/R1c3

Глава 11. Алексей.

Дорога до её квартиры занимает двадцать минут, которые кажутся вечностью. Всю дорогу я пытаюсь сформулировать в себе слова, которые хочу ей сказать. Но… нужно успеть их произнести прежде чемя сожму свои пальцы на ее горле. Внутри меня — не просто злость. Это ярость, рождённая из страха и вины.

Я врываюсь в подъезд. Бью кулаком по звонку.

Дверь открывается. На пороге – Оля. Домашняя, расслабленная, в каком-то светлом халате. От неё пахнет ванилью и спокойствием. Её чистое, невинное лицо н а котором расплывается легкая улыбка, и это выводит меня из себя окончательно.

— Лёша? Привет. Я... я тебя не ждала, — говорит она тихо.

Её голос – это последняя капля.

Я не говорю ни слова. Молча захожу. Не разуваюсь. Грязные, мокрые ботинки оставляют на её чистом светлом ковре следы грязи и глины. Мне плевать. Пусть видит, где я был.

Она отшатывается, но я уже в центре комнаты. Вжимаю ее в стену взглядом.

— Зачем ты писала моей жене? — говорю я. Слово 'писала' вылетает по слогам, отчеканенное.

Оля отводит глаза. Смотрит куда угодно: на пол, на люстру, на свои руки. Только не на меня.

— Лёш, я не понимаю...

— Сука, не притворяйся! — мой голос срывается до рыка. Я делаю шаг вперёд. Она вжимается в стену. — Я ещё раз задам тебе вопрос. Зачем ты писала моей жене? Зачем ты отослала ей это чёртово видео?

Тишина. Только моё тяжёлое, хрипящее дыхание.

— Отвечай, я сказал! Какое право ты имела? Ты что, непонятливая такая? Разве я дал тебе на это право? Я тебе что-то обещал?!

Я подхожу вплотную. Вдыхаю её ванильный запах непроизвольно, но сейчас он мне смердит. Тошно до блевоты.

— Ты, блядь, охуела? Ты понимаешь, что ты наделала?

Я хватаю её за руку крепко, чтоб вырваться не могла, фиксирую. Мои пальцы сжимаются до боли, я это понимаю, но… мне глубоко насрать. Моей Наташе в сотни раз больнее.

— Наташа пропала! Ты понимаешь, что её нет, потому что ты ей это прислала?!

Её глаза расширяются, но я не вижу слёз. Я вижу только панику. И в этой панике — признание.

— Что ты… что ты знаешь? — она едва слышно шепчет.

— Я знаю, что ты тварь! — рычу я. — Я знаю, что из-за твоей ревности моя жена сейчас там, в холоде, дона, беременная, и мы не можем её найти! Какого хрена ты вообще появилась на моем пути?! Кто тебя подослал?

Я отпускаю её руку так же резко, как взял. Она падает, прикрывая лицо.

— Это ты её бросил... — выдавливает Оля.

Я наклоняюсь к ней, и весь мой гнев, весь страх, вся моя боль собираются в одном ударе.

— Это я, сука, виноват, да! Но она не при чем! Ты это понимаешь своим куриным мозгом?! Имена мне давай тех, кто тебя на это надоумил!

— Никто! – пищит. — Отпусти, мне больно, у меня будут следы!

Конечно же следы. Ведь пока ее жених в командировке звание зарабатывает, его невеста гуляет. А ему скоро возвращаться…

— Имена давай… — повторяю, и в этот момент тишина в её квартире становится раздражающей.

Оля дышит рывками, губы дрожат, но она по-прежнему молчит.
Упрямая. Испуганная. И всё ещё надеющаяся выкрутиться.

Я уже открываю рот, чтобы повторить, но в этот момент в моём кармане резко вибрирует телефон.

Звонок. Номер — служебный. Штаб поисков.

— Чернов! — рявкаю в трубку, отталкивая Олю от себя.

— Товарищ полковник, нашли… кого-то. Недалеко от места аварии. В деревне, на удалении примерно пяти километров от реки

Мир замирает. Воздуха не хватает.

— Кого? — выдыхаю так, будто мне в грудь ударили.

— Женщину. Без документов. Переохлаждённую. Местные приняли её за заблудившуюся. Сейчас её осматривает фельдшер. Мы не уверены, что это ваша…

— Адрес! — перебиваю я. — Быстро!

Диктуют.

Я уже иду к двери.

Оля остаётся на полу, прижавшись к стене. Бледная. Глаза, наполненные страхом.

Она лепечет:

— Леша… Леша, подожди… что происходит? Куда ты?..

Я останавливаюсь только чтобы посмотреть на неё сверху вниз.

— Ты молись, чтобы это была моя Тата, — произношу ровно, тихо, так, что ей становится по-настоящему одорно. — Потому что если она сильно пострадала… ты будешь просить Бога забрать твою жизнь до того, как доберусь я.

Она открывает рот – оправдания, слезы, жалость к себе, но я не даю ей ни секунды.

— И вот ещё, Оля, запомни, — говорю, наклоняясь к ней так близко, что она прижимается к стене ещё сильнее. — Завтра утром твой рапорт о переводе должно лежать у меня секретаря. Иначе… я тебя сгною. Вымету тебя из системы так, что ты годами будешь вспоминать все как страшный сон.

ДЕВОЧКИ, У МЕНЯ СТАРТОВАЛА НОВИНКА! ВЫ ВИДЕЛИ ИЛИ НЕТ? ЖДУ ВАС В НЕЙ!

Бывший муж. Я к тебе не вернусь

– Присоединяйся, Катюш, – говорит мой муж, когда я спускаюсь по лестнице в гостиную.

Он довольный и расслабленный сидит в своем любимом кресле в объятиях женщин.

– Будет весело… — довольно хмыкает.

Мне казалось, что я была счастлива в браке, до одной роковой ночи. После нее все перевернулось. Брак полетел к чертям, мужа как подменили.

Я долго требовала развод, а когда получила, уехала далеко, чтобы начать все сначала.

Но спустя время я вновь встречаюсь с моим бывшим мужем. Настойчивый и уверенный, что сможет вернуть меня.

Только теперь я работаю на его конкурента. А Астахов не дает мне прохода, пытаясь сломать и подставить врага моими руками.

Но я не сдамся, чего бы мне это не стоило! Чудовищам нет места в моей жизни!

ЧИТАТЬ ТУТ: https://litnet.com/shrt/AfE2

Глава 12. Алексей.

Алексей.

Всё внутри меня обрушивается. Снова. Резкий, оглушающий провал.

— Не она! — я рычу, и звук отражается от низкого потолка.

Я не смотрю на присутствующих, я смотрю в стену. Куда угодно, лишь бы не видеть лицо этой женщины, которая выжила, а моя жена….

— Чёрт, блять! — Срочно выхожу на улицу. Хватаю рацию.

— Прочесать все окрестные деревни! Проверить каждого местного, каждого дачника. Проверить «потеряшек»! Может быть, кто-то прибился, может быть, кого-то нашли грибники или охотники! Обо всех изменениях немедленно мне сообщать! .

Я сажусь в машину. Мне нужно туда, к этой чёртовой реке, душегубной воде.

Брожу по мокрой траве. Глаза вдаль всматриваются. Я проверяю всё раз за разом. Квадрат за квадратом прочёсываю сам. Плевать на температуру, плевать на усталость, плевать на головную боль. Я не могу остановиться.

Служебный поиск — это одно. Он ограничен рамками, квадратами, временем. Мой поиск — бесконечен.

Я ищу зацепку. Ищу след, который пропустили, но ничего не нахожу.

Я смотрю на воду. Она течёт, бурлит, не отдаёт.

— Наташа… — шепчу я.

Почему я не приехал? Почему я не сказал, как сильно люблю? Эти вопросы, как цепи, которыми я прикован к этому берегу. Я заслуживаю этого наказания, но не она. Не она и не наш ребёнок.

Начинает смеркаться. Поиски вновь останавливают. Я не могу уехать. Я сижу в машине, смотрю на лес, который становится чёрным, и чувствую себя частью этой тьмы.

Телефон бесконечно вибрирует в кармане. Сообщения, звонки, но всё не о том. Звонят из штаба, звонит секретарь, звонят какие-то люди. Я только успеваю рявкать и орать.

А потом звонок, который я не могу игнорировать.

— Дядь, привет.

Это Дима. Племянник. Он только что вернулся с учений. Он пошёл по моим стопам. Ему уже тридцать, он капитан. Я им гордился и горжусь. Только живёт бобылем. Ни семьи, ни дома. Сплошная служба.

— Что-то не пойму, что говорят, — голос у него тихий. — Это правда?

— Правда, Дим.

— Пиздец.

Он не спрашивает подробностей. Не спрашивает, что я делал. Он просто понимает, что произошла катастрофа. В этом весь Дима.

— Дим, у меня к тебе просьба. Покорми и выгуляй Зевса. А я потом... приеду и...

— Понял, всё сделаю. И тебя дождусь.

Связь обрывается.

Я выхожу из машины. Брожу опять по берегу. Тьма плотная, как мазут. Фонарик выхватывает из мрака только мокрую глину и камни. Я иду туда, к мосту.

Опять звонит телефон.

— Чернов.

— Добрый вечер. Я обозреватель и автор блога о жизни наших горожан, хотела бы...

— Нет.

— Что? Почему? Мы же...

— Я сказал НЕТ! И если где-то что-то промелькнёт, то я с вас шкуру спущу.

Я кладу трубку. Охуели совсем? Журналюги уже свой нос суют? Я, блять, их разнесу!

Гнев. Ярость. А потом разрушающая пустота.

Я снова смотрю на воду у берега. Она чёрная, кипящая, душегубная. Она отняла у меня всё.

Я делаю шаг. Второй. И захожу в её кипящую пучину.

Ледяной шок мгновенно пронзает всё тело, сжимает лёгкие. Я чувствую, как вода хватает меня, как хищник. Наташка моя там. Я иду к тебе, Тата.

Я делаю рывок, чтобы уйти с головой, но сильный, нечеловеческий рывок сзади не даёт мне это сделать. Меня хватают за мокрый воротник, затаскивают обратно. Волокóм, по камням.

Я кашляю, выплёвывая воду, лежу на берегу, задыхаясь.

— Ты ебнулся что ли? — Голос племянника.

Дорогие мои! Уже почти рассвет. Еще 1-2 главы и все узнаем. Потерпите, не могу такое писать кратко и сжато.

А пока вы ждете, приглашаю Вас в очередную книгу нашего литмоба!

ДАНА ДЕНИСОВА ЖЕНА ОФИЦЕРА (НЕ) ВОЗВРАЩАЙСЯ

ЧИТАТЬ ТУТ: https://litnet.com/shrt/-yl_

Глава 13. Алексей.

— Ты чё творишь?!

Димка орёт во всё горло, перекрывая шум ветра и рокот реки. Его голос бьёт по ушам, как контузия. Он вцепляется мне в плечи, буквально волочит, вырывая из липкой грязи берега к машине.

— Совсем ебнулся?! — его трясёт от ярости и страха. — Чё мне потом делать, а? С тобой, с Зевсом? Ты бухой, дядь? От тебя разит... нет, не водкой. Смертью от тебя разит!

— Отвали... — отвечаю я.

Голос не слушается. Это даже не голос, а какой-то сухой шелест опавшей листвы. Мне вообще похрен на всё сейчас. Мир вокруг превратился в плоское чёрно-белое кино без звука.

— Припёрся... Спасатель, — выдавливаю я, чувствуя, как сознание начинает предательски плыть. — Раз припёрся — заткнись. И вези меня домой.

Он заталкивает меня на переднее сиденье пикапа, захлопывает дверь. Двигатель ревёт. Мы срываемся с места.

В машине должно быть тепло, но мне холодно. Пипец как холодно. Это не тот холод, от которого спасает печка. Это ледяная игла, застрявшая где-то в самом позвоночнике. Зубы выбивают дробь, челюсть сводит так, что больно дышать. А дышать становится всё труднее. Каждый вдох, как через слой мокрой ваты.

Я смотрю в окно на мелькающие чёрные стволы деревьев.

— Куда повернул? — хриплю я, заметив маневр. — Нам дальше. Прямо... домой.

— В госпиталь, — отрезает Дима. Его руки вцепились в руль до белых костяшек. Желваки на лице ходят ходуном.

— Нахуй? — возмущаюсь я, пытаясь выпрямиться, но тело тяжёлое, чужое.

— Тебя, блять, трясёт, дядь! — Дима орет, не оборачиваясь. — Ты горишь! У тебя жар такой, что я через куртку чувствую. Ты не просто простыл, ты на куски разваливаешься!

— Пройдёт... всё пройдёт, завтра уже буду в строю, — я пытаюсь придать голосу командные нотки, но получается какой-то жалкий скулёж. — Домой поехали! Это приказ!

Дима только сильнее вжимает педаль в пол.

— Угу, в строю, бля... Завтра он будет. Вот посмотрят тебя, и тогда решишь, где ты будешь. Хватит барагозить, Алексей Сергеевич!

Госпиталь встречает меня ослепительно белым светом люминесцентных ламп. Этот свет режет глаза, ввинчивается в мозг. Подняться по ступеням у меня едва хватает сил. Ноги, как две бетонные сваи. Одышка не дает возможности вдохнуть нормальную порцию воздуха; я хватаю его ртом, как рыба, выброшенная на берег.

Дима поднимает кипиш. Врачи, каталки, чьи-то руки... Я отмахиваюсь, рычу.

— Двусторонняя пневмония, — уже через час, который пролетел для меня в каком-то мутном полусне, я слышу вердикт врача. Сухой, как приговор трибунала. — Срочная госпитализация, полковник Чернов. Жидкость в легких, состояние тяжёлое.

— Я отказываюсь, — перебиваю я.

Я стою, пошатываясь. Разворачиваюсь, на ходу накидывая на голый торс куртку. Сухую. Димон свою отдал, а мою – мокрую, тяжёлую от речного ила – забрал силой.

— Как отказываетесь? — Врач, седой подполковник медслужбы, смотрит на меня как на сумасшедшего. — Вы же еле стоите! Нет, нельзя! Вы понимаете риски?!

— Не ори на меня... — я делаю шаг к нему, и мир перед глазами накреняется. — Устав забыл? Так я сейчас... тебе... на-помню...

Фраза рассыпается. Кашель начинает душить. Глубокий, лающий, разрывающий грудную клетку изнутри. Я сгибаюсь пополам, хватаясь за косяк двери.

— Дмитрий Владимирович... — врач беспомощно смотрит на Диму.

Только я уже за дверью. Ничего не слышу. Удумали... в палату меня запереть. Мне Наташу искать надо! Я туда даже полуживым поползу! Если я лягу – я сдамся. А я не сдамся.

— Дядь! — Дима догоняет меня у самого выхода. — Тебе сказали — нельзя! Надо лечь, прокапаться! Ты же сдохнешь через пару часов!

— Тебя тоже... послать? — хриплю я, закашливаясь кровью вперемешку с мокротой. — Всё, я сказал. Домой!

И мы опять едем. Ночная дорога расплывается в одно сплошное серое пятно.

Дома я едва нахожу в себе силы вылезти из машины. Каждое движение — это бой. Ноги свинцовые, тело, как будто не моё, а какого-то дряхлого старика. Димка пытается помочь, подхватить под локоть, но я отталкиваю его руку. Сам. Я должен всё сам.

У порога касаюсь головы пса. Зевс тихо скулит, тычется холодным носом в мою ладонь. Я не могу смотреть ему в глаза. В них тот же вопрос, который выжигает мне сердце. Где она?

Я ползу в ванную.

Мне откровенно говоря хуево. Но моей Наташе... моей Тате в тысячу раз хуже. Где она сейчас? На каком холодном берегу? В какой ледяной яме?

Я опускаюсь на пол ванной, прислоняюсь головой к кафелю. Он холодный, и это на секунду приносит облегчение.

— Господи, помоги мне... — шепчу я в пустоту, и слёзы сами катятся по лицу, смешиваясь с испариной. — Забери мою жизнь, слышишь? Забери её к чертям! Сделай инвалидом, сотри в порошок... но Наташа... Наташа пусть будет в целости. Умоляю тебя! Ну кто там наверху?! Помоги ты мне хотя бы раз! Не о чем больше тебя никогда просить не буду... обещаю!

Я пытаюсь смыть с себя речную грязь, но руки не слушаются. Кое-как скидываю вещи, в глазах – сплошная муть. Двигаюсь чисто по памяти, на ощупь. Если мои копошения вообще можно назвать движениями.

Доползаю до зала. До дивана.

В спальню... нет. В спальню без неё я не зайду. Там слишком много её запаха. Там я просто не выживу.

Валюсь на диван как мешок. Сознание начинает схлопываться.

Чувствую, как меня укрывают чем-то тяжёлым и тёплым. Чувствую мокрое, осторожное касание к ладони — Зевс.

— Пей, — голос Димы доносится как будто из-под воды.

Я даже глаз открыть не могу. Веки весят по тонне каждое.

— Давай, лекарство... пей! — уже громче, требовательнее.

Я пытаюсь сквозь удушливый кашель сделать хоть глоток. Жидкость обжигает горло, но я её почти не чувствую.

И тут накрывает окончательно. Ощущение дрянное, липкое. Жар становится невыносимым. Я перестаю понимать, где я и кто я. Лица людей превращаются в размытые пятна, звуки — в белый шум.

В легких будто разлили расплавленный свинец. Я глотаю воздух, широко открывая рот, ещё и ещё... а его нет. Он не поступает. Я тону. Тону прямо здесь, на диване, в своем доме.

Глава 14. Наташа.

Солнце сегодня необычайно яркое для этого времени года. Оно слепит, отражаясь от золотистой соломы, рассыпанной у входа в манеж, и заставляет щуриться. Я вдыхаю густой, родной запах: сухая трава, кожаная сбруя и тёплый, чуть пряный аромат лошадиного пота. Этот запах — мой якорь, моя терапия от всех невзгод. В нём нет вопросов, на которые я не знаю ответов. В нём только «здесь и сейчас».

— Ногой, Таш, плотнее прижимай шенкель. Не бойся его, Магнат сегодня в настроении, — раздаётся спокойный, глубокий голос Артёма.

Я послушно сжимаю бока коня. Огромное животное под до мной чутко вздрагивает и переходит на уверенную рысь. Ветер бьёт в лицо, выбивая пряди волос из-под шлема. В такие моменты я чувствую себя почти... целой. Как будто скорость может заполнить те дыры в голове, которые оставило мне прошлое.

— Молодец! Вот так, держи ритм! — Артём стоит в центре круга, прищурившись.

Он всегда рядом. С того самого дня, когда меня, едва живую, нашли. Он и нашел. Он помог мне встать на ноги, когда я не знала даже собственного имени. Помог его вспомнить и…

Я натягиваю поводья, замедляя ход, и направляю Магната к выходу. Спрыгиваю на землю. Ноги пружинят, в мышцах приятная усталость.

— Ты сегодня превзошла себя, — Артём подходит ближе, забирает повод и набрасывает на плечи лёгкую куртку. — Ещё пара занятий, и можно будет выходить в открытое поле.

Я улыбаюсь, смахивая пот со лба.

— Это всё он, — киваю я на жеребца. — Он сегодня удивительно покладистый.

Я поднимаю руку, чтобы поправить выбившийся локон, и мои пальцы привычно, почти машинально, натыкаются на шрам. Тонкая, едва заметная полоска плотной ткани тянется от скулы, уходит за ухо и теряется в волосах.

Каждый раз, когда я касаюсь его, моё сердце делает лишний, неровный толчок. Этот шрам — единственное письмо из «той» жизни, которое я так и не смогла прочитать. Врачи говорили, что это след от сильного удара, возможно, что стало и причиной почему я в неведении. Но для меня это печать. Граница между женщиной, которой я когда-то была, и той Наташей, которую я собрала по кусочкам здесь, в маленьком городке у подножия гор.

— Опять? — тихо спрашивает Артём. Он всегда замечает этот жест.

— Просто задумалась, — я стараюсь, чтобы голос звучал беспечно. — Иногда мне кажется, что память — это комната с запертой дверью. Я стою перед ней, слышу звуки, музыку, голоса... но ключ потерян.

— Может, оно и к лучшему, Наташ? — Он делает шаг ко мне, заглядывая в глаза. В его взгляде столько тепла, что в нём хочется утонуть и больше не искать никаких ключей. — Если мозг спрятал это от тебя, значит, там было слишком страшно. Значит, там был ад. Зачем тебе возвращаться в огонь, если сейчас ты здесь, в тишине? Ты жива. Ты в безопасности.

Я киваю, но внутри что-то протестует. Это «что-то» похоже на фантомную боль — когда конечности нет, но она зудит.

— Я знаю, Артём. Я правда счастлива. Но... иногда мне снится вода. Чёрная, кипящая вода, которая тянет меня вниз. И кто-то зовёт меня. Не по имени, а как-то иначе. По-другому.

Артём на секунду замирает, его пальцы на поводьях сжимаются чуть сильнее, чем нужно, но он тут же расслабляется.

— Это просто сны, Наташ. Последствия травмы. Пойдём, скоро обед. Тебе нужно отдохнуть.

Мы идём по направлению к дому, мимо цветущих клумб. Моя жизнь теперь размеренна и логична. Утренние тренировки, работа, тихие вечера. Три года. Достаточный срок, чтобы построить новый мир на пепелище старого.

Я смотрю на свои руки — на них нет обручального кольца, только едва заметный след на безымянном пальце, который почти стёрся за это время. Или мне просто хочется верить, что он стёрся?

Я захожу в дом, где пахнет деревом и свежим хлебом. В прихожей я на мгновение останавливаюсь у зеркала. Смотрю на своё отражение. Три года назад я была другой. Я чувствую это по тому, как я теперь улыбаюсь — осторожно, будто боюсь спугнуть это хрупкое равновесие.

Я выжила. Я относительно здорова. У меня есть человек, который оберегает мой покой.

Но почему тогда, когда на город опускаются сумерки и ветер начинает шуметь в листве, мне хочется бежать? Куда-то на север, туда, где небо вечно затянуто тучами, а воздух пахнет тревогой и сталью?

Я встряхиваю головой, прогоняя наваждение.

— Наташа, ты идёшь? — зовёт Артём из кухни. — Тут тебя уже ждут.

— Иду, — откликаюсь я.

ФУХ, ДЕВОЧКИ МОИ РОДНЫЕ, Я ВЕРНУЛАСЬ, МОЙ ЛАЗАРЕТ ВРОДЕ БЫ ПОШЕЛ НА ПОПРАВКУ И Я НАКОНЕЦ-ТАКИ МОГУ ПИСАТЬ ЭТУ ИСТОРИЮ. ПОЧЕМУ БЫЛ ТАКОЙ ПЕРЕРЫВ? ВСЕ ПРОСТО ВРОДЕ БЫ... ВСЯ СЕМЬЯ ВНЕЗАПНО ЗАБОЛЕЛА ГРИППОМ, ДЕТИ БЫЛИ НА КАРАНТИНЕ.(ПРОШУ ПОНЯТЬ И ПРОСТИТЬ, МЫ ВСЕ НАГОНИМ, ОБЕЩАЮ) А Я НЕ МОГУ ЕЕ ПИСАТЬ НЕ СОСРЕДОТОЧИВШИСЬ, НЕ ИСПЫТЫВАЯ ТЕХ ЭМОЦИЙ, ЧТО ПРОЖИВАЮТ ГЕРОИ, А ДЛЯ МЕНЯ ЭТО КРАЙНЕ ВАЖНО. В ЭТУ ИСТОРИЮ Я МАКСИМАЛЬНО ВКЛАДЫВАЮ СЕБЯ. ПОКА ЧТО ПРИНЕСЛА ВОТ ТАКОЙ МАЛЕНЬКИЙ КУСЬ, ТАК НУЖНО ДЛЯ СЮЖЕТА. СПАСИБО, ЧТО ВЫ СО МНОЙ!

Глава 15. Наташа.

Наташа.

Солнечный зайчик нерешительно замер на пушистом ворсе ковра, перебираясь с одной ворсинки на другую. Я приоткрываю дверь в детскую, стараясь не скрипнуть петлями и половицами старенького дома, в котором мы живем.

Воздух здесь особенный — он пахнет детским шампунем, лавандой и тем непередаваемым ароматом абсолютной чистоты, который бывает только там, где живет маленькое, защищенное от всех бед счастье.

– Ну как ты, моя зайка? — шепчу я, заглядывая внутрь.

Мое чудо уже сидит на кровати. Растрепанная после долгого дневного сна, в пижаме с крошечными белыми облаками, она смешно потирает глазки кулачками, пытаясь окончательно прогнать остатки дремоты.

— Выспалось мое сокровище?

Тонкие ручонки мгновенно тянутся ко мне. Этот жест – «возьми меня на ручки», каждый раз заставляет мое сердце совершать кульбит. Я подхватываю её, прижимаю к себе и вдыхаю запах её макушки, чувствуя, как внутри разливается тепло. С удовольствием дарю всю нежность, которая накопилась во мне за эти три часа, пока она спала. Моей дочери два годика с небольшим. Её зовут Мира. И она – мой личный подарок от Вселенной. Настоящий, осязаемый и самый ценный во всей моей нынешней жизни.

То, чего мне стоило её появление на свет… вспоминается тяжело, обрывками, сквозь пелену боли и страха. Но если бы мне сейчас сказали, что нужно еще раз пройти через всё это… через грань жизни и смерти, я бы не сомневалась ни единой секунды. Она — мое всё. Единственный якорь в мире, где у меня нет прошлого.

— Пи... — доносится тихий, еще не совсем уверенный голос от моего плеча.

Да, ей всего два, она только учится складывать звуки в слова, и это дается нам с большим трудом. Мы пострадали с ней обе. Мира перенесла тяжелую гипоксию, пока я блуждала между жизнью и смертью. А после.. ох, что было когда я очнулась…

То, что она сейчас здесь, что она дышит — заслуга врачей, к которым я попала почти в бессознательном состоянии. И, конечно, Артёма. Он выхаживал сначала меня, похожую на бледное подобие человека, а потом и крошечную, слабую Миру.

— Пей, родная, — я протягиваю ей поильник с водой. — А кушать будем? Время полдника.

— Дя, — напившись, серьезно отвечает мое сокровище.

Я стараюсь проводить с дочкой каждую свободную минуту. Его не так много, потому что я уже вышла на работу. Как оказывается… я на удивление хорошо шарю в медицине. Без диплома, без официального прошлого я ничего не могу требовать, но я знаю, как остановить кровотечение, как рассчитать дозировку, как понять состояние пациента по одному взгляду. Поэтому сейчас Артём всеми силами старается оформить мне документы, чтобы я могла работать хотя бы медсестрой.

Ночами, когда Мира засыпает, я сижу над учебниками. Я учу, вспоминаю термины, латынь… и с каждым разом всё отчетливее понимаю: я точно работала в медицине. Мои руки помнят движения на операциях раньше, чем мой мозг успевает их осознать. Я знаю порядок подачи инструментов, я знаю, что должен делать хирург в следующую секунду. Кем я была? Врачом? Фельдшером? Мозг мой упрямо молчит, пряча правду за плотной стеной тумана.

Когда мы выходим из детской, Артём уже ждет нас в гостиной. Он наш частый гость, почти член семьи, и я бесконечно благодарна ему за всё, что он делает. Иногда я замираю, глядя на него, и не понимаю — чем я заслужила такую заботу? Но я очень ценю его присутствие. Без него мы бы просто не выжили.

Я ставлю Миру на пол, и она сразу, забавно переставляя ножки, кидается к нашей кошке Мурке.

Наша сиамка, красавица с характером, сейчас похожа на пузатенькую неваляшку, вот-вот принесет котят. Её в холодный дождь выкинули старые хозяева, предали, когда она стала «неудобной». Я нашла её у порога, такую же потерянную и одинокую, какой была.

Я не смогла пройти мимо. Она была норовистой, дикой, никого не подпускала, но от Миры терпит любые ласки, подставляя под крошечные ладошки свой огромный живот. Мы с ней обе нашли здесь приют, когда жизнь выбросила нас на обочину.

Мирой сейчас занимается няня, которая приходит на пару- тройку часов, пока я на работе или занимаюсь с лошадьми. Вскоре нам нужно идти в сад, но снова… документы. С ними огромная проблема.

— Ты что-то решила, Наташ? — в который раз слышу я этот спокойный, но настойчивый вопрос Артёма.

Я замираю, поправляя игрушки на полке. Мое тело напрягается, шрам за ухом начинает зудеть, так всегда бывает, когда я нервничаю.

— Думаю, Артём…

— Сколько ты будешь думать? — Он встает и подходит ближе. — Пойми, если мы сделаем так, как я предлагаю, проблем не будет вообще. Ни у тебя, ни у ребенка. Мы оформим брак, я удочерю Миру. У неё будет отец, фамилия и полное право на нормальную жизнь. Ты же понимаешь, что сейчас вы обе на крючке у службы опеки? Если кто-то копнет глубже, у тебя её заберут, Наташ.

Я чувствую, как в комнате становится нечем дышать. Воздух будто густеет. Потерять Миру — это значит вернуться в ту темноту, только навсегда. Это страшнее смерти.

Артём предлагает единственный логичный выход. Замужество. Он хороший человек, он спас нас, он любит Миру. Но внутри меня, в самых темных закоулках души, что-то отчаянно кричит. Будто я предаю того, чье лицо стерто из памяти, но чье присутствие я ощущаю каждый раз, когда смотрю на холодную сталь или слышу шум ветра.

— Я… я понимаю, — шепчу, не поднимая глаз. — Но дай мне еще немного времени. Пожалуйста.

Я смотрю на Миру, которая обнимает пузатую кошку. Моя дочь – всё, что у меня осталось. И ради того, чтобы она никогда не узнала того ужаса и одиночества, через которые прошла я, я сделаю любой выбор. Даже если этот выбор окончательно похоронит мое будущее или настоящее.

— Хорошо, — вздыхает Артём. — Но не тяни. Ради неё.

Я киваю, чувствуя, как на плечи ложится непосильный груз ответственности. Жизнь в этом доме кажется уютной и правильной, но порой мне кажется, что я свернула не туда.. либо могу свернуть.

ДЕВОЧКИ, Я ХОЧУ ВАМ ПОКАЗАТЬ ОДНУ ИЗ КНИГ НАШЕГО ЛИТМОБА. ВДРУГ НЕ ВИДЕЛИ?

Глава 16. Наташа.

Вечер опускается на город липким, серым туманом, который просачивается сквозь щели оконных рам, принося с собой запах сырости. Я сижу на полу в детской, чувствуя, как затекшая спина отзывается тупой болью. Перед нами с Мирой разложены карточки — яркие, глянцевые, они кажутся мне сейчас почти враждебными. Это наш ежедневный ритуал, наша изматывающая битва за каждое новое слово.

— Смотри, зайка. Это — ко-о-ош-ка. Мурка. Скажи: «Ко-шка», — я стараюсь артикулировать максимально четко, но голос к концу дня похож на скрип, устала просто.

Дочка смотрит на меня своими огромными, серьезными не по годам глазами. В них столько чистого ума, что мне порой становится страшно. Она всё понимает. Я вижу, как в её маленькой головке ворочаются мысли, как она узнает нарисованного зверя. Мира тянет пухлый пальчик к картинке, забавно морщит носик и… выдает лишь тихое, гортанное «ка-а».

В груди болезненно колет. Артём говорил, что гипоксия в те часы, когда я была без сознания, не прошла бесследно. Сама я ничего не помню — для меня жизнь началась с белого потолка больницы. Но последствия того, что я пережила где-то там, в лесной чаще, теперь отливаются в эти скупые, непроизнесенные дочкой слова.

Мира говорит совсем мало. «Мама», «дай», «пить», «киса» и «есть» — вот и весь наш хрупкий арсенал. Для двух с лишним лет этого катастрофически мало. Каждое новое слово для нас — как покорение неприступного пика.

— Давай еще раз, родная. Мя-у. Посмотри на маму.

Мира старается. Она честно пытается повторить, её личико розовеет от усилий, она даже открывает ротик, но вместо звука получается лишь прерывистый выдох. Она быстро утомляется. Через пятнадцать минут она капризно отталкивает карточки, её взгляд становится блуждающим. Она просто больше не может.

Я тяжело вздыхаю и начинаю собирать картинки. На кухне закипает чайник, его свист кажется мне сейчас оглушительным. Я подхватываю Миру на руки, она прижимается ко мне, такая теплая, пахнущая молоком, и в этот момент я чувствую, что готова отдать всё на свете, лишь бы она заговорила и не отличалась от своих сверстников ничем.

Я иду на кухню, стараясь не наступить на Мурку. Кошка, пузатенькая и важная, крутится под ногами. Я опускаю Миру на стул, даю ей сушку, и в этот момент в дверь настойчиво стучат.

На пороге стоит Артём. На нем обычные джинсы и кожаная куртка, плечи припорошены моросью. Он выглядит уставшим после долгой смены, но взгляд остается острым.

— Привет, — он проходит внутрь, едва я отступаю в сторону. — Увидел свет в окне, решил зайти. Как вы тут?

— Позанимались чуть, устала малышка, Артём... — я прислоняюсь к косяку, чувствуя, как комната начинает слегка плыть перед глазами. — Только результата почти нет. — Морщусь, пытаясь сдержать слезы и отчаянье.

Артём берет меня за плечи. Его теплые руки всегда действуют на меня успокаивающе.

— Ты совсем себя не жалеешь, Наташ. Ты бледная, руки дрожат. Нельзя так. Послушай, мне сегодня пришло приглашение. В Москве через неделю открывается большой медицинский форум, консилиум лучших врачей страны по реабилитации. Меня зовут как ведущего специалиста.

Я вскидываю голову. Москва? Этот город в моем подсознании ассоциируется с чем-то огромным и пугающим.

— Мы поедем вместе, — продолжает Артём, и в его голосе слышится непривычная мягкость. — Я возьму тебя и Миру. Вам обеим нужно сменить обстановку, вырваться из этих четырех стен. А главное — там будут лучшие светилы страны. Я уже обо всем договорился: я покажу Миру профессору, который специализируется именно на таких случаях, как наш. Это шанс, Наташ. Шанс наконец сдвинуть всё с мертвой точки.

Я молчу, чувствуя, как внутри нарастает знакомая паника, перемешанная с бессилием.

— Тём, ты же знаешь все мои «но», — я тяжело вздыхаю, опуская плечи. — Я человек без прошлого. Я тень.

Артём делает шаг ко мне и сжимает мои плечи чуть сильнее, заставляя стоять ровно.

— Решение я тебе уже предлагал, и не раз, Наташ. Что тебя останавливает? Я тебе настолько не нравлюсь? Или ты мне не доверяешь? — он заглядывает мне прямо в глаза, и я вижу в них не только холодную уверенность врача, но и что-то еще — живое, горячее. — Ты ведь видишь, как я отношусь к тебе. Видишь, как я привязался к Мире, она мне как родная. Я хочу, чтобы у нас была настоящая семья. Не ради чего-то, а потому что вы мне нужны. Обе.

В кухне воцаряется тишина. Слышно только, как за окном капли дождя бьются о стекло. Мое сердце колотится где-то в самом горле, мешая дышать. Брак? С человеком, которому я обязана жизнью, но к которому чувствую лишь бездонную, тихую благодарность?

«Стерпится — слюбится?» — проносится в голове предательская мысль. — «Может быть, со временем я смогу его полюбить как мужчину? Он ведь замечательный. Он надежный. Он любит мою дочь... Разве этого мало для счастья?»

— Ты ведь делаешь это из благородства, Артём, — почти шепотом произношу я, пытаясь найти в себе силы отказаться.

— Ты — чудо, которое я когда-то спас, — он осторожно, почти невесомо касается моей щеки, ведя пальцем там, где начинается шрам. — И я хочу быть с тобой, потому что ты мне очень сильно нравишься, Наташ. Просто согласись. Хотя бы ради Миры. Ей нужно лечение, а тебе нужен покой и защита, которую я могу дать. Через неделю мы будем в Москве и потом начнем новую жизнь. Настоящую жизнь.

Я смотрю на него и понимаю: он — мой единственный путь. Мой спасательный круг. Без него я снова окажусь в той ледяной темноте, беззащитная, безымянная, один на один со своим страхом. А Мире нужно будущее. Ей нужно твердое плечо рядом.

— Хорошо, Тём, — выдыхаю я, чувствуя, как внутри что-то окончательно обрывается. — Давай попробуем.

Он облегченно улыбается и притягивает меня к себе. Я утыкаюсь лбом в его плечо, закрываю глаза и на мгновение позволяю себе просто быть слабой.

— Вот и молодец, — шепчет он. — Завтра подаем бумаги. У нас всего неделя на сборы.

Глава 17. Наташа.

Наташа.

Тишина в доме кажется почти осязаемой, тяжелой, как ватное одеяло. Я стою у окна, глядя на пустую улицу, по которой ветер гонит палую листву. Завтра. Мы уезжаем завтра.

Я перевожу взгляд на свои ладони. Артём ждет ответа. Он ждет, когда я произнесу то самое «да», которое легализует мою жизнь, превратит нас в настоящую, «нормальную» семью. Но я тяну. Каждое утро я обещаю себе, что сегодня всё решу, и каждый вечер нахожу повод промолчать. Я боюсь. Не его, он-то как раз единственный, кто дает мне чувство безопасности. Я боюсь того, что скрыто внутри меня.

Артём… Наверное, любая женщина на моем месте посчитала бы, что выиграла главный приз в этой лотерее под названием жизнь. Он — мечта. Настоящий мужчина, надежный, как скала. Я работаю в той же больнице и каждый день вижу это своими глазами. Я вижу, какими взглядами его провожают медсестры в коридорах, какими глазами на него смотрят пациентки. В них и искреннее восхищение, и нескрываемая женская зависть ко мне.

Иногда в ординаторской или в коридорах я случайно подслушиваю обрывки разговоров: «Наш Артем Иванович снова сотворил чудо», «Какой мужчина, и ведь не занят…». Ведущий нейрохирург, талантище. В его кабинете на стене нет свободного места: одни грамоты, благодарности, дипломы. К нему очередь из пациентов на месяцы вперед. Люди едут со всей страны, чтобы попасть именно в его золотые руки.

И при всем этом он остается удивительно внимательным и нежным. Я никогда не видела, чтобы он был холоден или груб с кем-то. Каким бы уставшим он ни был, даже после десятичасовой сложнейшей операции, когда от напряжения сводит пальцы — для нас с Мирой у него всегда находится улыбка.

Он любит мою дочь. Это невозможно сыграть. Он никогда не оттолкнул её, не отмахнулся, даже если засыпал на ходу. Мира его обожает. Стоит ему переступить порог, как она бросает свои кубики и бежит к нему сломя голову, сияя от восторга. Разве о чем-то еще может мечтать женщина? Что нужно еще? Кто-то скажет, что я просто зажралась, вредничаю, нос ворочу от такого человека. Что стерпится — слюбится! Ведь он идеал.

«Ты мне очень нравишься, Наташ», — его слова до сих пор звучат в моей голове. Он готов на серьезный поступок, готов признать Миру своей, дать нам опору. А я… я просто молчу, чувствуя, как внутри всё сжимается от необъяснимого, глухого протеста. Как будто я пытаюсь примерить чужое платье: оно красиво, оно дорого, но в нем невозможно дышать.

Мира засыпает тяжело. Она будто чувствует мое состояние, ворочается, капризничает, сжимая в ручках своего любимого мишку. Я долго сижу у её кроватки, поглаживая её по голове, пока её дыхание не становится наконец ровным.

Самой мне не спится совсем. Завтра мы выезжаем в Москву. Все дни до поездки я сама не своя, словно в лихорадке. С одной стороны — я очень хочу этой поездки. Это шанс показать Миру лучшим специалистам страны, вырваться из этого тупика. А с другой стороны… всё мое нутро сопротивляется. Каждая клетка тела кричит о том, что ехать нельзя. Что там, за границей нашего маленького, понятного мира, начинается территория, где я потеряю контроль над своей жизнью.

Я укладываюсь в постель, кутаясь в одеяло. В голове, как заезженная пластинка, крутятся бытовые мысли: всё ли я собрала? Так, вещи дочке — положила. Аптечку проверила. Обувь удобную взяла, курточку Мире не забыла… Я кручусь с боку на бок, взбиваю подушку, пытаясь унять колотящееся сердце.

Наконец, забытье накрывает меня, но оно не приносит отдыха. Сон обрушивается рваными, мутными кусками.

Лес. Темнота, пахнущая прелой листвой и ледяным дождем.

Я бреду сквозь чащу. Ветки деревьев, похожие на костлявые пальцы, цепляются за одежду, рвут кожу в кровь. Я прижимаю руки к животу — он каменный. Я чувствую каждое движение внутри себя и знаю: мне нужно бежать. Быстрее. Иначе случится что-то страшное.

Вспышка.

Теперь я вижу свои руки. Они сжимают руль. Пальцы побелели от напряжения, костяшки остро выпирают. За стеклом — сумасшедший ливень, сплошная стена воды, сквозь которую не видно ни метра дороги. Дворники лихорадочно мечутся, но толку нет. Я давлю на газ, я задыхаюсь от страха и какой-то отчаянной, смертельной решимости.

И вдруг острая, ослепляющая боль в голове. Всплеск. Стихия воды поглощает меня. Холодная, тяжелая масса забивается в рот, в легкие. Я пытаюсь кричать, но вместо звука только тишина и пузырьки воздуха. Я тону. Я ухожу на дно, и тьма становится абсолютной...

Я вскакиваю на кровати, хватая ртом воздух. Сердце из груди вот-вот вырвется, оно бьется в самые ребра. Я вся в липком поту, ночная сорочка прилипла к спине, а в горле так пересохло, что невозможно сглотнуть.

Дрожащими руками я хватаю стакан воды с тумбочки. Пью жадными, шумными глотками. Перед глазами всё еще стоят эти кадры: лес, руль, вода... Что это? Мое прошлое пытается пробиться сквозь пелену амнезии? Или это просто предчувствие беды?

Я перевожу взгляд на детскую кроватку и вижу, что Мира тоже плохо спит. Она плачет во сне: тихо, жалобно, захлебываясь слезами.

— Тсс, маленькая моя, я здесь… — я подхожу, подхватываю её на руки. Она такая горячая, испуганная.

Я не решаюсь положить её обратно. Кладу её с собой в постель, прижимаю к себе, чувствуя, как её маленькое сердечко постепенно успокаивается рядом с моим. Мы лежим в темноте, и я смотрю в потолок, боясь снова закрыть глаза.

Завтра — Москва. Я чувствую, как напряжение в воздухе достигает своего пика. Будто я стою на краю обрыва, и завтрашний день станет тем самым шагом, после которого всё, что я знаю о себе, изменится навсегда.

Глава 18. Наташа.

Наташа

Москва встречает нас удивительно ясным небом и почти забытым ощущением настоящего, ласкового тепла. В нашем городке такая погода — редкий дар; леса, горы и тяжелая, липкая влажность редко позволяют нам просто подставить лицо солнцу. Но здесь… здесь всё иначе. Как только я схожу с подножки поезда, в груди что-то расширяется, будто легкие наконец-то раскрылись в полную силу. Парадоксально, но среди этого шума и бетона мне намного лучше. Мне кажется, что я «дома».

— Мира, смотри, какие цветочки! — я легонько тяну дочку за руку, указывая на пышную, ярко-петуниевую клумбу.

Город действительно прекрасен. Он дышит силой, зеленью и какой-то невероятной рукотворной красотой. После нашего уединенного домика в горах у меня просто разбегаются глаза. Всё кажется масштабным, важным и… знакомым? Я гоню эту мысль прочь.

Артём идет впереди быстрым, уверенным шагом, то и дело поглядывая на часы. Мы с Мирой плетемся сзади, не в силах угнаться за его деловым ритмом. Такси высадило нас прямо возле массивного здания гостиницы: монументального, с золоченой отделкой. Совсем рядом бизнес-центр, где завтра начнется форум врачей. Я вижу, как у центрального входа то и дело притормаживают представительские авто и желтые машины такси. Основная масса медицинских светил явно заселяется именно сюда.

Мира тянет ручонку к ярко-розовому бутону, её глазки горят восторгом.

— Нет, зайка, рвать их нельзя. Они живые, — я мягко перехватываю её пальчики. — Видишь, как они на нас смотрят? Они будут радовать наши глазки тут.

Дочка замирает, серьезно рассматривая цветок, и кивает. Она понимает всё, абсолютно всё, просто тишина внутри неё всё еще глубже, чем слова снаружи.

— Наташ, я сейчас нас заселю, а вы, может быть, тут побудете? Зачем в суету лезть с ребенком? — Артём оборачивается, в его голосе сквозит привычная забота и легкое нетерпение. — Может, посидите в кафешке? Вон она.

Он указывает на небольшое, уютное здание с открытой верандой чуть поодаль от главного входа.

— Мирушу покормишь. Сама отдохнешь с дороги.

Я с радостью соглашаюсь. Шум толпы в холле гостиницы меня пугает, мне хочется тишины.

В кафе довольно многолюдно, но нам везет, мы находим столик в самом углу, скрытый от основного зала живой изгородью из плюща. Рядом тихо журчит декоративный фонтанчик, а за ним – детский уголок с мягкими кубиками. Идеально.

— Куриную лапшу, сок вишневый и тирамису, — делаю я заказ подошедшему официанту. — Облепиховый чай. — Добавляю, аппетита нет, но хотя бы чай в себя залью.

Мира крутится вокруг меня как юла. Удивительно, но дорогу в поезде она перенесла просто отлично: спала как сурок, не капризничала, будто чувствовала, что мы едем куда-то, где нам обязательно нужно быть. А сейчас она просто восполняет свою двигательную активность. В купе особо не поскачешь. То рисовали, то книжки читали… А тут все новое вокруг и ей очень все нужно!

— Беги, только никуда не отходи, — разрешаю я ей, кивая на детский уголок.

Там уже возятся двое малышей. Мира замирает на секунду, а потом смело направляется к ним. Она любит детей, она очень общительная, и её молчаливость никогда не была преградой для того, чтобы найти общий язык с миром. Смотрю на неё, и в душе в очередной раз шевелится горькое чувство вины. Мне всё чаще кажется, что наша «проблема» — она только в моей голове. Это моя вина, мой страх, который я невольно передала ей.

Но какая же она славная! Светлые кудряшки, в матросском платьице… И совсем не скажешь, что она чем-то отличается от других. Просто чуть тише. Просто чуть быстрее утомляется.

Вдруг входная дверь кафе распахивается, впуская порцию городского шума и запаха дорогого парфюма. Я невольно оборачиваюсь. В зал заходит группа мужчин: представительных, в безупречно сидящих костюмах. Они не похожи на врачей, приехавших на конференцию. От них веет другой энергией — энергией больших денег, власти и жестких решений. Официанты тут же суетятся, провожая их к дверям отдельного VIP-кабинета в глубине зала.

Один из них на секунду задерживается, отвечая на звонок. Высокий, широкоплечий, его профиль кажется высеченным из камня. В этот момент у Миры из рук выскальзывает яркий резиновый мяч. Он катится прямо под ноги этому мужчине.

Мира, не чувствуя никакой опасности, весело топочет следом за мячом.

Мужчина опускает взгляд. Его рука в дорогих часах на мгновение замирает, он подхватывает мяч прежде, чем тот ударится о его лакированные туфли. Он приседает на одно колено, протягивая игрушку Мире. Я вижу только его спину и то, как он едва заметно склоняет голову, глядя на мою дочь.

— Мирусь, пойдем кушать? — зову я, чувствуя странный укол беспокойства.

Подхожу ближе, чтобы забрать её. Мужчина уже встает, его спутники что-то говорят ему, и он, не оборачиваясь в мою сторону, заходит в закрытую комнату. Дверь за ними бесшумно захлопывается.

Я беру Миру на руки и возвращаюсь к столу. Официант как раз ставит перед нами еду. Вроде бы всё хорошо. Вокруг пахнет кофе и ванилью, солнце заливает зал, фонтанчик журчит…

Но в этот момент мне становится невыносимо, до боли в конечностях, холодно.

Воздух в легких будто превращается в лед. Я смотрю на тарелку с лапшой, и мои руки начинают мелко дрожать. Липкий, холодный пот мгновенно пропитывает футболку на спине, ползет между лопаток. Я хватаюсь за край стола, потому что мир вокруг начинает плыть.

Что со мной? Сердце пускается в бешеный галоп, ударяя в ребра так, что становится больно дышать. Этот холод… он не от вентиляции зала. Он изнутри. Будто кто-то только что прошел по моей могиле. Или будто я только что коснулась чего-то, что должно было остаться похороненным навсегда.

Дорогие мои, я вроде бы очухалась. Давно такой зимы в моей семье не было...( Возвращаюсь в работу.

Глава 19. Наташа.

Наташа.

— Всё, Наташа. Я заселил. Только пришлось взять номер двухкомнатный, — Артем садится напротив меня в кафе при отеле.

Он выглядит уверенным, здесь он в своей стихии — среди коллег, в преддверии важного форума. А я чувствую себя так, будто меня выставили на сцену под софиты, а я забыла не то что роль, а даже язык, на котором нужно говорить.

— Хм… ладно, — я едва заметно киваю.

Понимаю, что в разгар международного форума найти два отдельных номера в этом отеле было бы чудом. Артем всегда старается сделать как лучше, и его забота мне очень важна и приятна.

— Обедать будешь? — спрашивает он, изучая меню.

— Нет, кофе весь аппетит перебил. А ты… смотрю, тоже ничего не ела? Наташ, так нельзя, — он недовольно качает головой, замечая что даже десерт не тронут.

— Я за Мирой доела. И вот… чай, — отодвигаю от себя чашку.

— Может, вечером погуляем? Погода неплохая, — предлагает Артем, пытаясь разрядить обстановку. — Сейчас разместимся в номере и пойдем. Мне сказали, тут совсем рядом какой-то интересный парк, Мире, думаю, понравится. А потом ужин и отдых. Завтра первый день форума, и, кстати, я сегодня узнал: в отеле есть услуга — няня на день.

— Я не хочу никому доверять Миру, — отрезаю я сразу.

Мои пальцы до белизны сжимаются в замок. Мысль о том, чтобы оставить дочь с чужим человеком в этом огромном, чужом городе, вызывает у меня почти физическую тошноту.

— Почему? Наташа, тебе тоже нужно присутствовать завтра. После обеда будет время поговорить лично с парой профессоров. Ты же хотела консультацию. Завтра будут специалисты по твоему профилю.

— Мы с Мирой придем вместе. Ты напишешь мне сообщение, и мы спустимся в холл. Так можно будет?

Я вижу, как в глазах Артема вспыхивает раздражение. Мы поднимали тему нянь уже десятки раз, и каждый раз я упиралась. Он хирург, он привык к дисциплине и четким планам, а я… я просто мать, которая боится, что её мир рухнет, если она хоть на секунду отведет взгляд. Но он молчит. Сглатывает ответ, берет себя в руки. Эта его терпимость порой ранит меня сильнее, чем если бы он накричал.

— Уснула, — шепчу я, выходя из комнаты в общую гостиную нашего номера.

Мира сдалась, как только мы переступили порог. Она начала плакать еще в кафе, кусать губы, прятать лицо у меня на груди. Перевозбудилась.

— От эмоций и нового места, — комментирует Артем, не поднимая головы от блокнота. Он делает какие-то записи, готовится к завтрашнему докладу.

— Да, — я присаживаюсь рядом с ним на диван, глядя в его записи.

Мой взгляд непроизвольно цепляется за схему, которую он набросал. Это сложный случай, что-то связанное с сосудистой пластикой.

— Если провести вот так, — я осторожно забираю у него карандаш и провожу тонкую линию, соединяя два узла, — то риск будет минимальным. Ты перекрываешь кровоток слишком высоко, возникнет ишемия тканей. Лучше зайти под углом.

Я замираю, осознав, что только что сделала. Мои руки действовали сами. Карандаш в пальцах лежал так естественно, будто я…

Артем медленно поворачивает голову ко мне. В его глазах — смесь восторга и какого-то странного опасения.

— И ты хочешь сказать, что никогда не была на таких операциях? Наташ, ты точно не операционная медсестра. Ты знаешь такие тонкости, которые не каждый врач вспомнит. Давай попробуем найти твои документы, запросы в архивы вузов…

— Нет, Артем. Нет и всё. Мне хватает того, что есть. Ничего я восстанавливать не буду и… не хочу.

Я резко встаю и отхожу к окну, обнимая себя за плечи.

Москва за стеклом — огромный каменный зверь. Миллионы огней, бесконечные потоки машин, переплетающиеся эстакады. Город пульсирует, живет своей жизнью, и эта суета кажется мне до боли знакомой. Я смотрю на высотки и точно знаю, что за тем поворотом должна быть набережная. Откуда?

— Интересно, я была в Москве раньше? — спрашиваю я в пустоту.

— Думаю, что да. Завтра погуляем в центре, может быть, что-то вспомнишь?

— Не знаю… — задумчиво отвечаю я.

А внутри всё леденеет. Я не хочу вспоминать. Если я была здесь, если я здесь жила, то почему я оказалась в том лесу? Почему я бежала, беременная, глубокой осенью, без копейки денег и документов? И самое страшное — вопрос, который я задаю себе каждую ночь перед сном.

Меня не искали.

Почему за три года никто не подал объявление о пропаже женщины, похожей на меня? Где мои родители? Где друзья? Кто был отцом моей Миры? Я что, была настолько никчемной и одинокой, что мое исчезновение никто не заметил? Неужели я никому в той, прошлой жизни, не была нужна и дорога? Неужели никто меня не оплакивал?

Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Мне кажется, что город смотрит на меня в ответ тысячами равнодушных глаз-окон. Где-то там, в этом каменном мешке, зарыта правда о том, кто я такая. И чем ближе завтрашний день, тем сильнее мне хочется схватить Миру и бежать обратно, в нашу тихую гавань, пока это прошлое не вцепилось в меня своими когтями.

— Наташа, — тихо зовет Артем, подходя сзади. — Ты дрожишь.

— Здесь сквозит, — вру я, чувствуя, как по спине пробегает очередной озноб.

Это не сквозняк. Это предчувствие. Будто кто-то невидимый уже идет за мной по следу, сокращая расстояние с каждой минутой.

НЕ ПОНИМАЮ ЧТО ЗА ЗИМА ТАКАЯ... ЧТО ЗА ВИРУСЫ? Я ЧТО-ТО ТАК УЖЕ УСТАЛА ДЕВОЧКИ( ЛАЗАРЕТ У МЕНЯ ДОМА УЖЕ ФИГ ЗНАЕТ ПО КАКОМУ КРУГУ(

Глава 20. Наташа.

Москва в этом парке кажется чуть тише, но всё равно не дает расслабиться. Я иду по широкой аллее, и у меня кружится голова от обилия лиц, запахов и этого странного чувства, что я нахожусь внутри декораций к фильму, который когда-то смотрела.

Мира бежит впереди. Её крошечные сапожки весело чеканят шаг по плитке. Она замирает у огромной клумбы с хризантемами, тычет в них пальчиком и оборачивается на меня, широко улыбаясь. Она не говорит, только издает восторженное «О-о-о!», но в её глазах столько жизни, что у меня на секунду щемит в груди. Она снова срывается с места — теперь её цель фонтан.

— Мира, осторожно! Не беги так быстро! — прибавляю шаг, едва успевая за её хаотичными перемещениями.

Я чувствую себя натянутой струной. Кажется, если кто-то случайно заденет меня плечом, я просто лопну. А Артем… Артем после разговора в номере, пугает меня своей тишиной.

Обычно он не дает Мире проходу: подхватывает на плечи, рычит, как медведь, заставляя её заливисто хохотать, или наперегонки бежит к очередной скамейке. Сегодня же он идет рядом со мной, засунув руки в карманы куртки, и смотрит куда-то сквозь пространство.

— Артем? — я притормаживаю, дожидаясь, пока он поравняется со мной.

Он вздрагивает, будто я вывела его из глубокого транса.

— Да? Прости, Наташ, я задумался.

— Ты переживаешь из-за завтрашнего выступления? — я внимательно вглядываюсь в его лицо. — На тебя это не похоже. Ты же блестящий врач, ты эти операции с закрытыми глазами по схемам разложишь.

— Нет, дело не в форуме, — качает головой и вытягивает губы в тонкую линию. — Выступление — это просто работа. Там всё понятно и логично. В медицине вообще много логики, Наташ. А в жизни — нет.

Он замолкает. Мира тем временем нашла маленькую собачку на поводке и теперь застыла в полуметре от неё, не решаясь подойти, но и не в силах оторвать взгляд. Я порываюсь пойти к ней, но Артем осторожно берет меня за локоть.

— Она справится. Дай ей немного пространства.

Я послушно остаюсь на месте, но внутреннее напряжение только растет. Артем какой-то совсем чужой. В его движениях сквозит какая-то непривычная тяжесть. Может быть, он тоже чувствует это давление Москвы? Может быть, он жалеет, что привез нас сюда и ввязался в эту историю с моими документами?

— Тогда что? — я хмурюсь, отвлекаясь на Миру, которая пытается дотянуться до струи воды в фонтане. — Стой, радость моя, намокнешь!

Я хватаю дочь за руку, усаживаю её рядом на бортик, а сама снова поворачиваюсь к Артему. Его молчание становится почти осязаемым. Обычно он такой надежный, как скала, а сейчас я вижу в его глазах трещины.

— Что-то не так, Артем. Ты сегодня даже с Мирой не играешь. Ты здесь, но тебя как будто нет. Если ты жалеешь, что привез нас сюда, или если тебя тяготит всё это…

— Тяготит? — он резко перебивает меня и делает шаг вперед, так что я оказываюсь прижатой к прохладному граниту фонтана. — Меня тяготит совсем другое, Наташа.

Он тяжело выдыхает, и я вижу, как на его шее бьется жилка.

— Я устал, — глухо говорит. — Устал ждать. Устал расшифровывать твои вежливые отказы и это твое «спасибо, Артем, ты такой добрый». Я привез тебя сюда не только из-за врачей. Я хотел, чтобы мы наконец вышли из этого дурацкого режима ожидания.

Он лезет в карман и достает маленькое кольцо. Простое, золотое, оно вспыхивает на солнце так ярко, что мне хочется зажмуриться.

— Я люблю тебя. И я хочу быть с тобой, понимаешь? По-настоящему.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать — наверное, очередное невнятное «я не знаю», «я не помню», но он не дает мне вставить и слова. Его прорывает.

— Если я не нравлюсь тебе как мужчина — так и скажи! Прямо сейчас. Перестань давать мне надежду, перестань позволять мне заботиться о вас так, будто я часть вашей семьи. Но если это не так… Наташа, я хочу быть Мире отцом. Не на бумаге, не для опеки, а в жизни. Я хочу засыпать и просыпаться с тобой, а не в доме на соседней улице, боясь нарушить твои границы. Я больше не могу быть просто «хорошим Артемом».

Его голос дрожит от напряжения. Это не просьба. Это крик человека, который дошел до предела. Люди вокруг оборачиваются, но ему плевать. Он смотрит на меня в упор, и в этом взгляде столько боли и честности, что у меня перехватывает дыхание.

Я смотрю на него и чувствую, как внутри всё переворачивается. Он ведь прав. Я привыкла прятаться за своей потерей памяти, как за щитом. Он оберегал меня, лечил, защищал, а я принимала это как должное, боясь сделать шаг навстречу. И вот сейчас, в этом огромном, чужом городе, который давит на меня своим масштабом, он — единственное, что кажется настоящим.

— Артем… — я касаюсь его ладони, в которой он сжимает кольцо. — Прости меня. Я… я не знала, что тебе так больно.

— Теперь знаешь, — отрезает он, но его взгляд немного смягчается. — Что ты скажешь?

Мира в этот момент подходит к нам, видит кольцо и пытается схватить его своими маленькими пальчиками. Она смотрит на Артема, потом на меня, и вдруг прижимается головой к его колену.

Сердце делает кульбит и падает куда-то вниз. Москва вокруг шумит, фонтан разлетается брызгами, а я чувствую, что стою на краю пропасти. Если я скажу «да», я отрежу путь назад. Но есть ли он, этот путь?

— Я… я растерялась, Артем, — честно говорю я, глядя ему в глаза. — Всё это так стремительно. Здесь, в Москве, мне кажется, что я на пороге чего-то… чего-то важного. Дай мне время.

— Сколько? — он горько усмехается. — Еще три года?

— Нет. До конца этой поездки. Я дам тебе ответ обязательно. И дам его здесь, в Москве. Обещаю.

Артем медленно выдыхает. Напряжение в его плечах чуть спадает, он прячет кольцо обратно в карман, но руку мою не отпускает. Сжимает мои пальцы в своей широкой, теплой ладони.

— Хорошо. Я буду ждать. Но знай: я не отступлю, Наташа. Я слишком долго к этому шел.

Он подхватывает Миру на руки, и она наконец-то получает свое — он начинает кружить её, и по парку разносится её счастливый, неровный смех. А я стою и смотрю на них, и внутри меня борется два чувства: нежность к этому человеку и ледяной, парализующий ужас.

Глава 21. Наташа.

Среда. Первый день этой огромной, шумной конференции, которая для меня кажется не научным триумфом, а испытанием на прочность. Я знала, что так и будет: три дня плотного графика, доклады, симпозиумы, а по вечерам — «торжественные ужины» и неформальные посиделки. Артем предупредил, что в пятницу всё закончится грандиозным праздничным вечером.

Я сразу сказала: «Нет». Никаких банкетов, никаких нянь. Я не оставлю Миру с чужим человеком в этом стеклянном лабиринте отеля. Артем знает мою позицию. Он не спорит, только вздыхает. Я не против, если он будет ходить на эти вечера один — это его мир, его карьера. А мой мир сейчас сосредоточен на маленьком столике в нашем номере, где разложены карточки.

— Мирусь, посмотри на маму. А это что? — я придвигаю к ней глянцевый прямоугольник с изображением алой розы. Рядом кладу вторую — с хризантемой. — Помнишь, мы вчера в парке такие видели? Большие, красивые.

Маленькие глазки-пуговки вспыхивают. Она узнает! Тянет ручонку, касается пальчиком лепестков на картинке. Я чувствую, как внутри разливается теплая волна надежды. Она понимает всё. Её мозг — как губка, он впитывает, он работает, просто где-то там, в глубине, заклинило речевой замок.

— Что это, крошка моя? — я ласково глажу её по светлым волосикам, стараясь удержать её внимание.

Но Мире занятия сейчас нужны меньше всего на свете. У неё внутри — вечный двигатель. Она хочет скакать козочкой по мягкому ковролину номера, подбегать к огромному панорамному окну и замирать, глядя на крошечные машинки внизу. Она хочет смотреть мультики, возиться с игрушками, что угодно, только не это утомительное повторение слогов.

Она смешно складывает губы трубочкой, выдыхает воздух, но звук застревает. Она злится, топает ножкой и отворачивается к окну.

— Цветы, — медленно, четко, по слогам произношу я, не сводя с неё глаз. — Цве-ты… Повтори, маленькая. Цве-ты.

Мира молчит. Она только вздыхает так тяжело, будто на её плечах лежит весь груз этого мира, и снова тянется к подоконнику. Ладно, на сегодня хватит. Я не хочу превращать наши уроки в пытку, хотя внутри всё сжимается от страха: а вдруг она так и не заговорит?

Артем ушел рано. Его выступление в одиннадцать тридцать, и я видела, как он волновался, хоть и пытался это скрыть за завтраком. Я бы очень хотела быть там, в зале. Хотела бы увидеть, как он стоит за трибуной, как уверенно говорит о сложных вещах, как на него смотрят коллеги. Хотела бы поддержать его. Но я здесь, в четырех стенах роскошного номера, и мой главный проект — накормить дочь кашей.

— Давай еще пару ложечек, и пойдем гулять? — я пытаюсь торговаться. — Пойдем вниз, там есть детская площадка. Кушай, Мирусь.

Дожили, торгуюсь с двухлетним ребенком. Она сегодня ест из рук вон плохо. Новое место, чужие запахи, гул кондиционера — всё это сбивает её с толку. Я кормлю её здесь, в номере, потому что в общем ресторане она бы точно не съела ни грамма, отвлекаясь на официантов и звон посуды. К тому же, Артем заказал завтрак в номер, за что я ему бесконечно благодарна. У меня в кошельке не так много денег, и каждая такая мелочь для меня — спасение.

Сама я пью вторую чашку кофе. Горький, крепкий, он хоть как-то помогает собрать мысли в кучу после почти бессонной ночи. Слова Артема, сказанные вчера в парке, звенят у меня в ушах. Кольцо в его кармане… Его решительный взгляд. Его признание, что он устал от моих «вежливых отказов».

«Согласна или нет?» — этот вопрос пульсирует в висках в такт движению этого большого мегаполиса.

Я понимаю, что он не будет ждать вечно. Он мужчина, он сильный, он хочет определенности. Сколько можно мучить его своими сомнениями? Он заслуживает того, чтобы его любили без оглядки на прошлое. Я обязательно дам ему ответ. Здесь, в Москве. Просто мне нужно еще немного времени, чтобы почувствовать… чтобы понять...

Когда каша наконец доедена, а бутерброд с маслом наполовину размазан по столу, я умываю Мире моську. Собираю сумку: запасные колготки, футболка, влажные салфетки, бутылочка с водой. Мира та еще аккуратистка, она терпеть не может грязь на руках, но при этом она «шилопопая» деваха, которая умудряется найти приключения на ровном месте.

Мы выходим в коридор. Здесь царит странная, стерильная тишина. Большинство врачей уже внизу, на открытии форума. Мы никуда не спешим, у нас еще есть сорок минут до начала выступления Артема.

Заходим в лифт. Двери бесшумно смыкаются, и в этот момент я замираю.

Запах.

В кабине лифта остался чей-то парфюм. Он еще не успел выветриться. Это не обычный мужской одеколон из масс-маркета. Это что-то редкое, очень дорогое и… пугающе знакомое. Древесные ноты, холодный сандал и тонкий, едва уловимый привкус дорогого табака и какой-то горькой травы.

Мое сердце пропускает удар. Я делаю непроизвольный вдох, и перед глазами на мгновение вспыхивает яркая картинка: чья-то белая рубашка, очень близко, и этот запах, который окутывает меня, как кокон. Это ощущение безопасности и одновременного страха.

Откуда я это знаю?

Я никогда не слышала этот аромат в нашем городке. Там пахнет хвоей, дровами, рекой. А этот запах — он инородный и чужой. Он московский. Он принадлежит кому-то, кто привык повелевать.

Двери лифта открываются на первом этаже, и я буквально вываливаюсь в холл, стараясь отогнать это наваждение. Это просто совпадение. В таком огромном отеле сотни людей пользуются хорошим парфюмом. Глупо искать в этом скрытый смысл.

Тут людской океан. Мужчины в строгих костюмах, женщины в элегантных платьях, бейджи, папки, бесконечный гул голосов. Я крепко сжимаю руку Миры.

— Мира, ты куда несешься? Стой! — я едва успеваю перехватить её, когда она, завидев яркие цвета детского уголка в конце холла, пытается вырваться.

Глазки моей маленькой дочки уже горят. Зона детского отдыха — это спасение. Огромный лабиринт, сухой бассейн с шариками, мягкие кубики.

— Играть? Ну пойдем, — я смотрю на часы.

Одиннадцать ноль пять. У нас есть почти полчаса до того, как Артем выйдет к трибуне. Я хочу, чтобы Мира немного выплеснула энергию, а потом мы попробуем тихонько проскользнуть в конец конференц-зала. Я обещала ему, что буду рядом.

Глава 22. Наташа.

Наташа

Одиннадцать тридцать пять. Время не просто идет, оно несется и бьет меня наотмашь каждой минутой, пролетающей на электронном табло. Артем уже должен быть на трибуне. Я буквально кожей чувствую, как ему сейчас нужна эта тихая поддержка в зале, мой взгляд, кивок... А я всё еще стою внизу, в этом необъятном холле, и борюсь с собственной дочерью.

— Мирусь, ну пойдем, пожалуйста! — мой голос срывается на шепот, полный отчаяния. — Пойдем посмотрим, как Артем выступает? Там сцена, там огоньки... Там даже сок дают! И печенье вкусное!

Я пытаюсь поймать её за руку, но Мира отчаянно, с каким-то недетским упрямством вертит головой. «Нет!» — читается в каждом её движении. Она упирается ногами в мягкий пол, её личико краснеет, а глаза наполняются слезами праведного гнева. Она хочет назад, в лабиринт, к ярким шарикам, а не в скучную толпу взрослых.

— Пойдем, маленькая, ну же! — я почти силой подхватываю её под мышки.

Мира выгибается дугой, пытаясь вырваться, её сопротивление выматывает меня до предела. В конце концов, мне приходится буквально уволакивать её, чувствуя на себе сочувственные и раздраженные взгляды прохожих. Каждая секунда, как капля раскаленного масла на коже. Мы опаздываем. Мы безнадежно опаздываем. А я обещала… я хочу послушать Артема, но моя егоза против.

В лифте я пытаюсь отдышаться, прижимая притихшую, обиженную Миру к себе. В голове набатом бьет одна мысль: может стоило взять няню и не мучать сейчас своего ребенка? А вдруг удастся пообщаться с врачами?

Когда двери открываются на этаже конференц-холла, меня оглушает. Здесь всё пропитано нервным ожиданием и пафосом. Толпы людей, гул, от которого начинает звенеть в ушах. Я почти бегу к центральному входу, чувствуя, как сумка бьет по бедру.

— Ваш бейдж, — два охранника вырастают передо мной, как бетонная стена.

Они смотрят холодно, сканирующе. Я замираю, судорожно сглатывая.

— Я... понимаете, я с Артемом Северовым. Он сейчас выступает, это мой... — я запинаюсь на полуслове, не зная, какое статус выбрать. — Я приехала сюда с ним. Я просто... я бейдж в номере оставила. Забыла, когда ребенка собирала.

Спускаю Миру с рук и держу ее за ладошку.

Ложь дается мне с трудом, голос звучит тонко и неубедительно. Я вижу, как один из охранников прищуривается. У меня нет никакого бейджа, и никогда не было, но деваться некуда. Мне нужно внутрь.

Сказать, что я жена? Но это ложь. Невеста? Я еще не дала ответ. Кто я для человека, который сейчас устраивает свою карьеру там, за дверями зала? Эта неопределенность жжет изнутри, заставляя пальцы дрожать. Все в кучу на меня наваливается.

— Проход только по пропускам, — чеканит он, не двигаясь с места. — Нет бейджа – нет входа.

— Но я же говорю вам, я его забыла! Буквально на пять минут, я встану в самом конце, — я пытаюсь сделать шаг вперед, но рука в черном пиджаке преграждает мне путь.

— Девушка, освободите зону входа. Вы мешаете движению участников.

Мира в этот момент, почувствовав, что я ослабила хватку, отскакивает в сторону. Она ныряет за широкую мраморную колонну, и я на секунду теряю её из виду.

— Мира! — кричу, и этот крик тонет в общем шуме.

На меня начинает «давить» всё разом: этот огромный отель с его бесконечными потолками, равнодушные лица, холодный свет ламп. Голова взрывается резкой, пульсирующей болью, которая спицей прошивает висок. Мир вокруг начинает опасно крениться. Тошнота подступает к горлу, и я хватаюсь за стойку, чувствуя, как ладони становятся влажными.

Мне страшно. Мне так страшно, будто я стою на краю обрыва, а меня толкают в спину. Гул голосов сливается в нестройный рокот, зрение затуманивается. Я пытаюсь позвать Миру снова, но голос пропадает. Ощущение, что стены сужаются, сжимают меня, лишая кислорода. Со всех сторон – чужие, холодные, давящие люди.

И тут, прямо за моей спиной, раздается голос.

Он звучит негромко, но в нем столько стальной, неоспоримой власти, что всё вокруг на мгновение замолкает.

— Что здесь происходит? Проблемы какие-то?

Низкий. Бархатный. Знакомый до каждой вибрации в позвоночнике.

Запах... Тот самый горький аромат, который я поймала в лифте, окутывает меня, заставляя сердце замереть, а потом сорваться в безумный бег.

Я чувствую его присутствие кожей. Он стоит так близко, что я почти ощущаю тепло его тела. Боль в голове достигает апогея, вспыхивая белым светом.

Я медленно, преодолевая парализующий ужас и странное, дикое притяжение, поворачиваюсь на этот голос.

ДОРОГИЕ МОИ ЧИТАТЕЛИ. Я ИСКРЕННЕ ПЕРЕД ВАМИ ИВИНЯЮСЬ ЗА ТАКУЮ ЗАДЕРЖКУ. ЗИМА ТЕСТИРУЕТ МЕНЯ И МОЮ СЕМЬЮ НА ВЫНОСЛИВОСТЬ. В ДОМЕ СЛОМАЛОСЬ ОТОПЛЕНИЕ В САМЫЙ МОРОЗ. ВОТ ТАКОЕ ЧП... МЫ В ЧАСТНОМ ДОМЕ ЖИВЕМ. РЕШАЛИ ВОПРОС... А У МЕНЯ ДВОЕ ДЕТОК И ДВЕ КОТЕЙКИ У КОТОРЫХ НЕТ ПОДШЕРСТКА. СЕГОДНЯ У НАС ТЕПЛО)

НОВУЮ ГЛАВУ ЧИТАЕМ ЗАВТРА В ЭТО ЖЕ ВРЕМЯ) ОБОЖАЮ ВАС! ОЧЕНЬ СОСКУЧИЛАСЬ! ВИЗУАЛОВ ХОТИТЕ? ЖДУ ВАС В СВОЕМ ТГ) НУ И КОНЕЧНО ЖДУ ВАШИ КОММЕНТАРИИ!

Глава 23. Наташа.

Наташа

Зрение постепенно возвращается, но картинка перед глазами все еще дрожит, как марево над раскаленным асфальтом. Я судорожно вдыхаю холодный воздух холла, пытаясь унять тошноту. Первое, что я делаю — ищу глазами яркое пятнышко. Розовую кофточку. Светлые хвостики.

Но у колонны пусто.

— Мира? — мой голос звучит как хриплый вскрик. — Мира!

Ее нет. За те несколько секунд, что я боролась с приступом дурноты, она исчезла. Просочилась сквозь толпу, свернула в один из многочисленных коридоров или, что еще страшнее, юркнула в открывающиеся двери лифта.

— Что у вас тут происходит? — снова раздается тот самый властный голос.

Я все же заставляю себя сфокусировать взгляд на мужчине, стоящем передо мной. Он высокий, статный, в безупречно сидящем костюме. В его чертах есть что-то пугающе знакомое, какая-то фамильная породистость, которая заставляет мое сердце болезненно сжаться. Но сейчас мне не до загадок памяти.

— Я… я потеряла ребенка, — выдавливаю я, хватая его за рукав пиджака, плевать на приличия. — Ее нигде нет. Она была здесь, у колонны, и исчезла!

Мужчина смотрит на меня во все глаза. На его лице на мгновение отражается целая гамма эмоций: шок, узнавание, полное замешательство, которое тут же сменяется холодной маской самообладания. Он собирается за долю секунды.

— Приметы девочки дайте. Быстро, — приказывает он, и в его тоне столько уверенности, что я невольно подчиняюсь.

— Два года… светлые волосы, два хвостика. Розовая кофточка с зайцем, платье. Она… она почти не разговаривает, она не откликнется на имя! — я чувствую, как по щекам ползут слезы.

Мужчина делает знак охране. Те, кто только что выставлял меня за дверь, теперь суетятся, доставая рации.

— Просмотрите все камеры. Немедленно, — бросает он им. — Зал тоже просканируйте. Она могла проскочить внутрь, когда открывали двери.

Меня по-прежнему не пускают за порог конференц-зала, но теперь мне на это плевать. Я мечусь по холлу, заглядываю за каждую стойку, под каждый стол, выкрикивая имя дочери. Мой голос тонет в гуле конференции.

— Мира! Мирочка!

Охрана переговаривается по рациям. «Объект не обнаружен», «На камерах в секторе Б пусто». Эти сухие фразы бьют меня наотмашь!

— Вы не понимаете, она не пойдет к чужим! — я подбегаю к одному из охранников, трясущимися руками достаю телефон и открываю последнее фото. — Вот она! Смотрите! Она маленькая, она напугана!

Я требую, чтобы пришел главный. Чтобы подняли всех. Чтобы меня пустили в зал, вдруг она забилась там под кресло и плачет? Адреналин вытесняет боль, я готова снести эти двери плечом.

— Вызывайте начальника службы безопасности! — кричит мужчина, который мне помогает. — Живо!

Через минуту от лифтов быстрым, тяжелым шагом направляется человек. Его походка, разворот плеч, то, как расступаются перед ним люди… воздух вокруг него будто электризуется.

— Кто меня ищет? Что за срочность? — раздается глубокий, вибрирующий голос.

Я оборачиваюсь на этот звук, готовая снова кричать о помощи, но слова застревают в горле. Весь мир вокруг: холл, охрана, шум — просто перестает существовать. Время схлопывается в одну точку.

Мужчина останавливается в двух шагах от меня. Он смотрит на меня, и его лицо, только что жесткое и сосредоточенное, внезапно меняется. В его глазах вспыхивает такая невозможная, сокрушительная буря, что я едва не падаю.

— Тата? — выдыхает он, и в этом единственном слове… вся моя забытая жизнь.