Бывшая графиня

Глава первая (1)

Я высадила девчонку на пустой автобусной остановке.

— Уверена? — помедлив, крикнула я, когда она обошла машину и появилась на тротуаре. — С тобой точно не нужно идти?

Девчонка замотала головой слишком категорически, чтобы меня это удовлетворило. Пока мы ехали, она приняла решение, и оно явно не было тем, какое нужно.

— Все запомнила? — я приспустила стекло ниже и задержала палец на клавише. Двери я заблокировала на автомате, едва моя пассажирка выбралась из машины.

— Да-да, — отозвалась девчонка — я даже не спросила ее имени! — не пряча раздражения. Настырная тетка ей надоела своими нравоучениями, она спешила отделаться от меня и совершить, к сожалению, непоправимое.

Я кивнула и ткнула пальцем в клавишу, давая окну закрыться. Вечерняя улица становилась еще темнее из-за чуть затонированного стекла, и силуэт девчонки расплывался во влажном воздухе. Я слушала мерное постукивание «аварийки» и смотрела ей вслед, гадая, как скоро она достанет телефон и вернет все на круги своя.

Она вытащила мобильный, даже не исчезнув из поля моего зрения. Я закусила губу, выругалась, сменила «аварийку» на поворотник и плавно тронула машину, убеждая себя, что я сделала все, что могла.

Помочь можно тем, кто ищет помощи, но люди в большинстве алкают не удочку, а жилетку, самые наглые — рыбу, и чтобы красная и каждый день к столу. Всю свою жизнь… ладно, не всю, но ту ее часть, какой я откровенно гордилась, я посвятила спасению.

Иногда мне казалось, что животные были бы благодарнее людей, а я не чувствовала бы себя каждый раз как оплеванная. Да, черт возьми, лучше бы я спасала верблюдов. Говоришь из раза в раз настолько банальные вещи, делаешь то, что вроде бы должен, а тебя выставляют дураком.

Эту пигалицу я подобрала — а лучше бы занималась котами! — на такой же вот остановке, рыдающую взахлеб, с синяком под глазом, в порванной куртке. Остальные делали вид, что их не касается и безразлично заходили в нужный им транспорт. Я остановилась, открыла дверь, позвала девчонку, и она села.

Сколько раз я думала: будь я мужчиной, они садились бы так же покорно, или все-таки нет?

История, старая как мир, и надоевшая, как навязчивая дрянная мелодия в супермаркете. Застала любимого с другой, а он возьми и предпочти другую. Не так откровенно, после небольшого скандала, во время которого «другая» благополучно сбежала, а моя пассажирка получила синяк и сломанный зуб. Квартира съемная, родители далеко, работа копеечная, денег нет, идти некуда. Я предложила — в полицию, в конце концов, рукоприкладство наказуемо.

Девчонка рыдала, согласно трясла головой, ее телефон надрывался в кармане, и я предупредила — выключи, не отвечай, кинь номер сейчас же в черный список. Паспорт при тебе — отправляйся в травмпункт, затем в полицию, пиши заявление. Сколько раз я это твердила? Черт возьми, заведу себе попугая, пусть старается вместо меня и тараторит важные, но напрасные вещи.

Я видела, что девчонка не пошла ни в какой травмпункт, но названивает единственному, другого такого больше не будет. Все они так говорят и, что главное, в это верят, а откроешь любой материал, и «единственных» как на жучке блох. Впрочем, когда «единственный» все-таки исчезает в любом из доступных ему направлений, другой оказывается точно таким же.

И все сначала. Люди сами себе враги. Что хуже, когда врагами они становятся собственным детям, и вот тогда — о, тогда на наши бедовые головы льются такие помои со всех сторон. Когда я сама была в такой ситуации — нет, даже хуже, и решила заняться помощью женщинам в трудной жизненной ситуации, потому что мне нужно было хоть что-то делать а что я умела, да ничего, — моя куратор сказала: «Первое, что ты должна уяснить: помочь можно тем, кто сам этого хочет. Второе: это твоя работа. Закончен рабочий день, и все. Иначе сгоришь».

Первую часть совета я запомнила, вторую не исполняла до сих пор, хотя тогда, когда все начиналось, мне было необходимо гореть хоть чем-то, а сейчас… за четырнадцать лет ничего не изменилось, я все еще хотела сделать этот мир немножко лучше и исцелить смертельно больных. В мои почти пятьдесят звучало безумно.

Девчонка, чье имя я даже забыла спросить, потому что таких девчонок я видела десятки в неделю. Я позволила ей уйти, зная, что буду открывать городские сводки происшествий и судорожно искать по скупым описаниям нужный район, похожий возраст, и надеяться, что в конце сообщат: «злоумышленник был задержан».

Я еще чувствовала запах дешевых духов — явная же подделка, и слышала всхлипывания как наяву. Светофор уже мигал желтым, я не стала наглеть, я всегда берегла самое дорогое — жизнь, плавно затормозила, сделала музыку погромче. Пел какой-то модный парниша на незнакомом мне языке, и складывалось впечатление, что его во время исполнения нещадно лупили по спине.

Огромное нечто, неотвратимо и как-то неправдоподобно медленно надвигающееся на меня, я заметила в боковом зеркале совершенно случайно. Я рассмотрела белый плоский капот, чистый номерной знак, включенные фары ближнего света, к воплям певца добавились скрежет и звон, а искрящаяся рекламой и светом фар улица превратилась в рассыпающийся острым стеклом калейдоскоп.

Я ничего не почувствовала. Меня должно было перемолоть, как в жерновах, сдавить, не оставить ни единого живого места, но лишь саднила ссадина на локте, будто я неудачно упала с велосипеда на низкой скорости. Перед глазами стояла темнота, но не абсолютная, не бездна. На веках я чувствовала мокрое, поэтому зажмурилась, открыла глаза, как делала, желая во сне очнуться от кошмара. Передо мной была мутная травяная серость, и я почти утыкалась в нее лицом.

Глава первая (2)

— Мама! Мамочка! Мама! Где моя мама!

Нет-нет-нет-нет, держите ее, держите, она сейчас бросится через дорогу! Я зажала рукой рот, вдыхая тяжело и громко, и боялась оторвать взор от малышки, которую — слава богу! — уже крепко держали и женщина в фартуке, и один из вышедших мужчин. Франкенштейн, закрывая от меня девочку, злобно озирался по сторонам.

Потом наши взгляды встретились, и я осознала две вещи: я удивительно хорошо вижу без очков и я боюсь этого человека.

— Пойдем, пойдем, — торопливо тянула меня в сторону Нюрка, — пойдем, барыня, вам больше туда нельзя. Все, — прибавила она, когда я отвела взгляд от Франкенштейна и девочки, — все, а неча теперь слезы лить, барыня. Там таперича жизнь своя, у вас своя.

Подумав, она потянула было платок с моих плеч, но передумала.

— А, пущай! Ну, прощевайте, барыня! — и Нюрка, снова оскалившись, покачала головой, повернулась и потрусила прочь.

Акимку я уже и вовсе не видела, а когда опомнилась и стала искать на той стороне улицы дочь…

Господи. Дочь! Чужой город, чужие краски, звуки и запахи, чужое тело, чужие люди, но отчаянное «Мама!» ни с чем не спутать. Это малышка кричала мне.

Мама. Безумно звучит, ранит в самое сердце. Я столько раз говорила это своей собственной матери, бессчетное количество раз при мне так называли других женщин, но я ни разу не думала, каково это — слышать «мама», если зовут тебя. Так безнадежно, будто в последний раз, словно она никогда меня больше не увидит, и я искала незнакомую мне малышку среди безликой серой толпы.

Но никого уже не было, двое серых мужчин равнодушно возвращались по лестнице обратно в здание, и в поток вклинилась, чуть всех задержав, закрытая темная карета с гербом. Я потеряла ее из виду почти сразу среди десятков таких же темных, с гербами и без, карет.

Грязным рукавом, потому что мне нечего терять, я размашисто провела по лицу. Где я, кто я, почему меня разлучили с дочерью, почему гоготали люди, зачем я сломя голову бежала через дорогу? Почему Нюрка, уверившись, что я цела, ушла, как знать меня не хотела, куда мне теперь идти?

Я повернулась и побрела по грязной брусчатке, не ощущая ни боли, ни холода, ни стыда. Ни то ни другое нехарактерно для человека, лежащего на операционном столе, хирурги обо мне позаботятся, но причинять подобную боль бесчеловечно для подсознания. Я обязательно задам психиатру вопрос — в бреду проявляется то, чего мы больше всего боимся? Дочь — наверное, дочь! — которую я единственный раз в своей долгой жизни смогла зачать, но не смогла выносить, дочь, покинувшая меня после трех с половиной месяцев под моим сердцем.

Даже здесь у меня отобрали дочь. Я не пережила удар фуры, это ад, и мне предстоит тут мучиться вечно?

Тогда швырните меня на сковороду и дайте забыть все, что я здесь видела и слышала. Я не была хорошим человеком… наверное. Я многое сделала не так, но я не заслужила такие муки. Это «Мама!» до сих пор заглушает конское ржание, стук колес, крики газетчиков и торговцев, брань извозчиков, свистки городовых. Если я лягу и засну, прямо здесь, на этой вот улице, рядом вон с тем бродягой, мне станет лучше? Я перестану слышать детский крик, наступит блаженная тишина, меня окутает дрема и я смогу немного поспать?

Но я не легла, углядела нишу и забилась в нее, сжалась, смотрела на слишком отчетливый блеклый мир. Никто не описал ад, какой он есть — вот у меня отныне прекрасное зрение, но все, что видят мои глаза, — сто пятьдесят оттенков серого. На улице ранняя весна, лишь снег сошел, и люди тепло одеты, не то что я…

Что-то сильно толкнуло меня в бок, и я отпрыгнула, запутавшись в длинной юбке. Она, непонятно какого цвета, несуразная, сзади пышная, спереди прямая и чуть зауженная в коленях, запачканная в грязи, мокрая, липла к моим ногам, и я ее одернула равнодушно.

— Анна? Всеотец всевидящий, Анна, вы ли это? Душенька, Анна Дмитриевна, что с вами, взгляните же на меня! Жорж, Жорж, идите скорее сюда, что вы копаетесь, графиня Анна Дмитриевна в беде!

Молодая, нарядная, яркая, как тропический редкий цветок, женщина с изумительно затейливой прической жеманно звала на помощь, не приближаясь ко мне. Рядом с ней идолом стоял высоченный лакей с палкой в руке, и его ее крики не касались абсолютно.

— Анна Дмитриевна, вы узнаете меня? — всплеснула руками цветочная фея, но едва я сделала шаг, отскочила прочь и натолкнулась на собственного холуя, которого все еще никак не касалось происходящее. — Я Софи, Софи Яблонская, ну что же вы! Жорж, наконец-то, как вы долго! Анна Дмитриевна меня не узнает!

Жорж, чье пузо наверняка потом, спустя лет этак тридцать, послужит вдохновением карикатуристам в изображении буржуинов, при виде меня вздрогнул, но промолчал, лишь коротко кивнул лакею, и тот соизволил раскрыть над его головой зонт, хотя дождя не было. Или я не чувствовала, что он идет?.. Жорж взял под локоть свою спутницу, что-то быстро затараторившую, бросил ей пару коротких фраз, и кукольное лицо Софи преобразилось.

— Не может быть! — экзальтированно воскликнула она, известив о своем сомнении всю улицу. — Анна Дмитриевна, нет, я не верю!

Жоржу ее неверие было до фонаря, он снова сказал ей что-то и повел прочь, придерживая за локоть. Софи пару раз растерянно оглянулась. В ее взгляде больше не было ни капли сочувствия, лишь адское любопытство.