Бывшие. Кольцо из пепла

Глава 1

Ветер с Каспия был предателем. Он гнал по проспекту не свежесть, а колючую пыль, выбивающуюся из-под колес бесчисленных иномарок. Амина прижала к груди кожаную папку с эскизами, словно этот тонкий барьер мог защитить ее от прошлого. Семь лет. Семь лет она выстраивала здесь, в Махачкале, новую жизнь. Кирпичик за кирпичиком, скрепляя их потом, бессонными ночами и железной волей. Не Амина из горного аула, дочь опозоренного учителя, а Амина - ханум, востребованный дизайнер интерьеров. И мама Мадины. Только мама.

Телефон завибрировал в кармане пальто, и мир на секунду замер. Незнакомый номер. Ледяная игла пронзила солнечное сплетение, тут же сменившись жаром паники. Она знала. Знала с того самого дня, как алгоритм безжалостно выкинул ей на глаза новость: «Предприниматель Джамал Абдуллаев расширяет бизнес в регионе». Фотография. Он смотрел в камеру темными, ничего не выражающими глазами человека, который купил уже все, что можно.

Она проигнорировала первый звонок. Второй. На третий раз палец нажал на зеленую кнопку сам по себе, повинуясь древнему инстинкту — встретить угрозу лицом к лицу.

Голос в трубке был тембром, от которого сжималось все внутри. Низкий, ровный, лишенный вопросительных интонаций. Голос-приказ.
— Амина? Мы должны встретиться.
Казалось, даже воздух вокруг стал разреженным. Она сжала папку так, что кожа затрещала.
— У нас нет тем для разговоров.
— Ошибаешься. Есть одна. Очень важная. Завтра. В пять. Ресторан «Сарыкум». Если не придешь, я найду тебя сам. Уверен, детскому саду «Солнышко» будет интересно узнать некоторые подробности о родителях их воспитанницы.

Щелчок в трубке прозвучал громче любого хлопка. Амина стояла посреди шумящего проспекта, но слышала только бешеный стук собственного сердца, отдававшийся в висках. «Солнышко». Группа Мадины. Он знал не только ее номер. Он провел разведку. Он уже подбирался к ее дочери, дотрагивался своим вниманием к самому святому, что у нее было.

Весь следующий день прошел в тумане. Она отменила встречи, сказала коллеге, что плохо себя чувствует, и целые часы провела, глядя на спящую Мадину, на ее пухлые ресницы, на беззащитный завиток на затылке. Семь лет назад он отнял у нее отца, покой, будущее. Теперь пришел за этим. За ее светом.

«Сарыкум» парил над вечерним городом, стеклянный кокон, полный приглушенного звона бокалов и деловых разговоров. Амина вошла, чувствуя, как дорогое платье, надетое как доспехи, натирает кожу. Она должна была выглядеть неуязвимой. Успешной. Не той испуганной девочкой из прошлого.

Он сидел у панорамного окна, за столиком, с которого был виден весь залив, усыпанный огнями. Джамал. Время не испортило его, а отточило. Сгладило юношескую угловатость, добавив рубленой, скульптурной четкости линиям скул, жесткой складке у рта. Он был красивым. Опасной, холодной красотой обледенелой вершины. Дорогой темный пиджак лежал на нем безупречно, подчеркивая ширину плеч.

Он не встал. Лишь кивнул на стул напротив, взгляд скользнул по ней с головы до ног — быстрая, безличная оценка активов.
— Ты изменилась.
Голос был ровным, констатирующим факт. В нем не было ни капли того хаоса, который кипел в ней.
— И ты, — выдавила она, опускаясь на стул. Спина была прямая, как прут.
Официант, словно вынырнув из тени, возник у стола. Джамал, не отрывая глаз от Амины, махнул рукой.
— Минеральную воду. Без газа.
— Для меня тоже, — сказала Амина. Ей нужно было трезвое мышление. Хотя хотелось чего-то очень крепкого.
Он отпил из уже стоявшего перед ним стакана, поставил его точно на круг след от влаги на скатерти.
— Я провел расследование. О событиях семилетней давности. Был убежден, что твой отец виновен в смерти моего брата. Я был… ослеплен. Искал виноватых там, где их не было.

Внутри у Амины все оборвалось и сжалось в тугой, раскаленный ком. Ослеплен. Всего одно слово. Им он пытался стереть все: ночные звонки с угрозами, лживые обвинения в краже, распространяемые по всему аулу, инфаркт отца, случившийся от беспомощности и позора. Ее собственную плененность в пустом доме его отца на окраине села — темную, холодную комнату, где пахло пылью и отчаянием.

— Извини — слишком тяжелое для тебя слово? — спросила она, и собственный голос прозвучал отчужденно, будто принадлежал другому человеку.
Джамал откинулся на спинку стула, его поза говорила о расслабленности, но глаза, эти темные, непроглядные глаза, были сфокусированы на ней с хищной интенсивностью.
— Слова ничего не меняют. Дела — меняют. Я знаю о ребенке, Амина.

Тишина, наступившая после этой фразы, была оглушительной. Она вобрала в себя и звон посуды, и далекий смех, и даже, казалось, биение ее сердца. Воздух перестал поступать в легкие.
— О чем ты? — шепотом выдавила она.
— Мадина. Шесть лет. Рождена в клинике «Мать и Дитя» через девять месяцев и одну неделю после той ночи. После того, как я, думая, что наказываю семью врага, запер там тебя. Я не считал тебя человеком тогда. Для меня ты была инструментом. Орудием мести. Ошибкой вышло — инструмент оказался хрупким, а месть — слепой.

Каждое его слово было как удар тупым ножом. Холодным, методичным. Он выложил перед ней всю ее тайну, разложенную по полочкам, пронумерованную, как доказательства в суде.
— Она не твоя, — сказала Амина, и это прозвучало жалко, детски-беспомощно, даже в ее собственных ушах.
Уголок его рта дрогнул — не улыбка, а что-то похожее на гримасу презрения к этой слабой попытке лжи.
— Тест ДНК легко это подтвердит или опровергнет. Ты хочешь, чтобы его делали принудительно, через суд? С оглаской? Твои клиенты, эти благопристойные семьи, как думаешь, оценят историю о том, как мать-одиночка скрывает от отца его ребенка? А судьи здесь… — он сделал паузу, дав словам набрать вес, — судьи здесь уважают отцовские права. Особенно отцов, которые могут обеспечить будущее. Я предлагаю иное. Исправление.

— Какое еще исправление? — голос ее наконец сорвался, в нем зазвенела давно копившаяся обида.
— Брак. Законный, по всем нашим обычаям и по закону. Ты и Мадина переезжаете ко мне. У девочки будет моя фамилия, мое положение, мое покровительство. Она вырастет в полной, уважаемой семье. А память о твоем отце… — он слегка мотнул головой, — я верну ему честь. Очищу его имя. Фонд его имени, стипендии для учеников его школы. Все, что пожелаешь.

Глава 2

Три дня. Семьдесят два часа. Они растянулись в липкую, беспросветную паутину, где каждый звук, каждый луч света казался издевательством. Амина двигалась по квартире, словно автомат, выполняя привычные действия: разогревала ужин, проверяла уроки, читала сказку на ночь. Но внутри все было выжжено дотла.

Она лежала ночью рядом с Мадиной, слушала ее ровное дыхание и чувствовала, как страх сковывает ребра стальными обручами. Рука сама тянулась к телефону, чтобы погуглить права отцов при установлении отцовства, борьба за опеку, и каждый новый заголовок, каждая история на форумах была хуже предыдущей. Ресурсы, связи, убедительные адвокаты. Он не блефовал.

На второй день она открыла папку. Контракт был составлен безупречно, сухим юридическим языком, который описывал ее будущее как список условий и компенсаций. Отдельная статья – финансирование образования Мадины, включая зарубежные вузы. Отдельная – ее собственное содержание: ежемесячные суммы, которые казались нереально огромными. Отдельным пунктом шло восстановление доброго имени ее отца: учреждение ежегодной премии для учителей района, ремонт школы в ауле. Все прописано, все учтено. Все, кроме ее согласия. Оно подразумевалось, как неизбежность.

Вечером второго дня позвонила сестра.
— Амина, ты как? Голос какой-то пустой.
— Устала, Лаура. Проект сложный.
— Слушай, мне тут один знакомый из мэрии сказал… К тебе кто-то интересовался? Спрашивали про нашу семью, про отца. Я сказала, что ничего не знаю, но…
Ледяная волна накрыла с головой. Он действовал быстро и с разных флангов. Давил, не давая опомниться.
— Ничего страшного, — соврала Амина, и голос задрожал. — Спасибо, что предупредила.
— Ты точно в порядке? Мне приехать?
— Нет-нет, все хорошо. Мадина немного приболела, вот я и нервничаю.

Она положила трубку и уперлась лбом в холодное стекло балконной двери. Лгать приходилось все чаще. Ложь была цементом ее старой жизни. А теперь он предлагал легализовать ее, возвести в ранг закона, скрепить печатью и подписями.

Наступило утро третьего дня. Решающего. Мадина, сидя за завтраком, ковыряла ложкой в манной каше.
— Мам, а папа мой где?
Амина едва не уронила чашку. Чай расплескался, оставив на столе горячее коричневое пятно.
— Почему… почему ты спрашиваешь?
— Настя в саду говорит, что у всех есть папа. Говорит, что мой, наверное, плохой, раз его нет. А он плохой?

Горечь подступила к горлу, едкая и безжалостная. Амина опустилась на колени перед стулом, взяла маленькие теплые ладони в свои.
— Твой папа не плохой, солнце. Он просто… он далеко. Он не знает о нас. Но знаешь что? Иногда так бывает, что люди не знают о самом главном. Им нужно время, чтобы найти это.

— А мы его найдем?
— Возможно, — выдохнула Амина, смахивая предательскую слезу. — Возможно, он сам нас найдет.

После сада она осталась одна в гулкой тишине квартиры. Три дня истекли. Пора отвечать. Она взяла телефон, тот самый номер, который теперь был выжжен в памяти.

Он ответил после первого гудка.
— Я слушаю.
— Я согласна, — прозвучало тихо, но четко. Никаких предисловий. — Но у меня есть условия.

На том конце провода на секунду воцарилась тишина.
— Говори.
— Мадина ничего не знает о том, как все было. Она не должна узнать. Никогда. Ты для нее — папа, который был далеко, а теперь вернулся. Никаких упреков, никаких намеков. Никогда.
— Принято, — последовал немедленный ответ.
— Второе. Мы не спим в одной комнате. Никогда. У меня должна быть своя комната с замком.
— Брачная комната будет общей для гостей. Фактически – как скажешь.
— Третье. Я продолжаю работать. Хотя бы частично. Это мое.
На этот раз пауза затянулась.
— Клиенты не должны знать о наших… договоренностях. Ты будешь принимать их у себя? – в его голосе послышалось легкое напряжение.
— У меня будет отдельный кабинет. Или я буду ездить в студию. Это не обсуждается.
— Хорошо. Что еще?
— Я хочу, чтобы все, что ты обещал насчет отца, было выполнено в первую очередь. До… до свадьбы.
— Юристы уже готовят документы по фонду. Через неделю все будет официально.
Амина закрыла глаза. Так быстро. Он все просчитал на десять шагов вперед.
— И последнее. Ты никогда не поднимешь на меня руку. И не повысишь голос на Мадину. Никогда.

Он рассмеялся. Коротко, беззвучно.
— Я не быдло, Амина. Я не собираюсь терроризировать свою семью. Ты получишь безопасность. В полном объеме. Договорились?
— Договорились, — прошептала она, чувствуя, как с ее уст слетает последняя крупица свободы.
— Завтра в десять утра за тобой заедет машина. Собирай только необходимое. Все остальное купим на месте. И, Амина… – он сделал едва уловимую паузу, – не пытайся играть со мной в игры. Ради девочки.

Связь прервалась. Она медленно опустила телефон. Все было кончено. Решение принято. Теперь нужно было жить с его последствиями.

Вечером она села на ковер в гостиной, где Мадина раскладывала пазл с принцессами.
— Солнце, нам нужно поговорить.
— Я слушаю, мам.
— Помнишь, я говорила, что папа далеко и он нас ищет?
Мадина широко раскрыла глаза, кивнула, не отрывая взгляда.
— Он нашел нас. И он хочет жить с нами. В большом новом доме. Мы переедем туда завтра.

Лицо девочки отразило целую бурю эмоций: недоверие, любопытство, испуг, смутную надежду.
— Он… он хороший?
— Он очень хочет стать хорошим папой для тебя, — сказала Амина, выбирая слова с осторожностью сапера. — Но он долго нас не видел, он может быть строгим. И немного чужим. Тебе может быть страшно или непривычно. Это нормально. Ты можешь всегда рассказать мне все, что чувствуешь. Обещаешь?
— Обещаю. А как его зовут?
— Джамал.
— Джа-мал, — растянула Мадина, пробуя имя на вкус. — А он будет читать мне сказки?
— Если ты его попросишь, думаю, да.
— А он… он любит тебя?
Вопрос повис в воздухе, острый и недетский. Амина взяла дочь на руки, прижала к себе, пряча свое лицо в ее мягких волосах.
— Он любит тебя. Это самое главное. Все остальное… мы как-нибудь.

Глава 3

Дом был не в одном из тех пафосных новых поселков у моря, как ожидала Амина. Он стоял на старом, но престижном городском холме, за высоким каменным забором, скрытый вековыми кедрами. Сам дом — двухэтажный, из темного кирпича, с массивной дубовой дверью. Не кричащий, но безмолвно утверждающий свою значимость. Как и его хозяин.

Джамал открыл дверь ключом и шагнул внутрь, жестом приглашая их войти. Войти в его владения.

Первое, что поразило — тишина. Не просто отсутствие шума, а густая, звукопоглощающая тишина, нарушаемая только мерным тиканьем огромных часов в глубине холла. Второе — холод. Не температурный, а визуальный. Светлые стены, темный полированный паркет, минималистичная мебель строгих форм. Ни одного лишнего предмета, ни одной семейной фотографии, только пара абстрактных картин в тонких черных рамах. Пахло свежестью, дорогой химией и пустотой.

Мадина прижалась к ее ноге, маленькой ручкой сжимая подол ее юбки.
— Большой, — прошептала она.

— Это наш дом теперь, — сказал Джамал, снимая куртку и вешая ее на идеально прямую вешалку в гардеробной нише. — Зарифа!
Из-за угла бесшумно возникла женщина лет пятидесяти, в строгом темно-синем платье и белоснежном фартуке. Лицо непроницаемое, взгляд опущен.
— Хозяин.
— Это моя жена, Амина. И моя дочь, Мадина. Они будут жить здесь.
Зарифа подняла глаза на Амину — быстрый, оценивающий взгляд, в котором не было ни тепла, ни любопытства, только привычная служебная внимательность. Она кивнула.
— Здравствуйте, ханум. Здравствуй, девочка.
— Покажи им их комнаты, — распорядился Джамал. — И объясни, как здесь все устроено.
Он повернулся к Амине, его лицо было лишено эмоций, как маска.
— Мой кабинет — на втором этаже, левая дверь. В него без стука не входить. Остальные помещения — в вашем распоряжении. Ужин в восемь. Не опаздывайте.

И он ушел, поднявшись по широкой лестнице, растворившись в полумраке второго этажа. Он оставил их на попечение экономки, как сдал на хранение два чемодана.

Зарифа двинулась вперед, и они, как загипнотизированные, последовали за ней.
— Это главная гостиная. Камин растапливается по желанию хозяина. Телевизором пользоваться можно, после десяти вечера — только без звука.
Она говорила ровным, наметанным тоном, словно проводила экскурсию по музею, где все экспонаты нельзя трогать руками.
— Столовая. Завтрак в восемь, обед в три, ужин в восемь. Если опоздали — пища убирается на кухню, можно разогреть самостоятельно. Хозяин не любит, когда еда стоит на столе без дела.

Они прошли в стеклянную переходную галерею, выходящую в зимний сад.
— Оранжерея. Цветы поливают садовники по вторникам и пятницам. Хозяин не возражает, если девочка будет здесь играть, но трогать кактусы и орхидеи нельзя.

Мадина, зачарованная яркими красками, потянулась к огромному цветку, но Амина мягко отвела ее руку.
— Нельзя, солнышко, тут все хрупкое.

Зарифа бросила на них беглый взгляд и продолжила.
— Кухня. Пользоваться можно. После себя все вымыть и вытереть насухо. Мусор выносится до восьми вечера.

Амина чувствовала, как внутри все сжимается от этой бесконечной череды правил. Этот дом дышал дисциплиной. Здесь нельзя было просто жить — здесь нужно было функционировать, как отлаженный механизм.

Наконец, они поднялись на второй этаж. Зарифа открыла первую дверь по правой стороне.
— Комната для девочки.
Комната была просторной, светлой, с видом на сад. Мебель — добротная, из светлого дерева, постельное белье с нейтральным узором. Ни одной куклы, ни одного детского рисунка. Стерильно, как номер в хорошем отеле. На кровати лежала упаковка — внутри оказались несколько мягких игрушек, дорогих, с бирками.
— Хозяин распорядился купить. Если что-то не понравится — можно заменить.
Мадина робко подошла и потрогала плюшевого медведя. Она не обняла его, просто смотрела, будто ожидая, что игрушка имеет свои правила обращения.

— А это — ваша комната, ханум, — Зарифа открыла следующую дверь.

Комната была больше, с собственной гардеробной и выходом в небольшой будуар. Интерьер — в оттенках бежевого и серого. Широкая кровать. Одна. Рядом, у стены, стоял компактный диван, который, очевидно, раскладывался. Значит, Джамал намерен был спать здесь? Он же соглашался на отдельные комнаты. Внутри все похолодело.

— Где комната… хозяина? — спросила Амина, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— В конце коридора. Но он сказал, что будет ночевать здесь, — Зарифа указала на диван кивком. Ее лицо не выражало ни удивления, ни осуждения. Просто констатация. — Гардероб для ваших вещей — здесь. Ванная — через эту дверь. В доме есть еще три гостевых спальни. Вопросы будут?

Вопросов было миллион. Но ни один из них нельзя было задать этой каменной женщине.
— Нет, спасибо.
— Тогда я на кухне. Если что — на стене в каждом помещении есть домофон, кнопка два.

Экономка удалилась, оставив их в центре огромной, безликой комнаты. Тишина снова накрыла с головой, давящая и полная незримого присутствия.

Мадина первая нарушила ее.
— Мам, я хочу домой.
В ее голосе прозвучала такая тоска и растерянность, что у Амины перехватило дыхание. Она опустилась на колени, обняла дочь.
— Это наш дом теперь, помнишь? Мы здесь будем жить с папой. Нужно привыкнуть. Давай расселим твоих зверюшек?
— Он страшный, — шепотом призналась Мадина. — И этот дом страшный. Он как больница.

Амина не могла с этим спорить. Она сама чувствовала то же самое.
— Он просто непривычный. Мы его оживим. Наши вещи привезем, твои рисунки на стены развесим. Станет уютнее. Обещаю.

Они начали распаковывать чемодан Мадины, расставляя по полкам знакомые книжки, укладывая на подушку старого, потрепанного зайца. Каждая знакомая вещь казалась крошечным островком безопасности в этом море чужеродного порядка.

В половине восьмого раздался твердый стук в дверь. Вошел Джамал. Он переоделся в темные брюки и свежую рубашку с расстегнутым воротом. Он осмотрел комнату беглым взглядом, заметил раскрытый чемодан, игрушки на кровати.
— Ужин через полчаса. Приведите себя в порядок.
Его взгляд упал на Мадину, которая снова замерла, как мышка.
— Ты обустроилась?
Девочка молча кивнула, пряча лицо в складках материнской одежды.
— Хорошо, — сказал он, и вышел.

Глава 4

Утро пришло резко и безжалостно. Первые лучи солнца, пробиваясь сквозь плотные шторы, упали прямо на лицо Амины. Она не спала. Всю ночь пролежала на краю кровати, зарывшись лицом в подушку, каждым нервом ощущая присутствие другого человека в комнате. Его дыхание, его запах, сам факт его существования в десяти шагах от нее был невыносимым нарушением.

Когда за окном запели первые птицы, он поднялся. Мягко, без стонов и потягиваний, как будто просто переключил режим с «сон» на «бодрствование». Амина прикрыла глаза, притворяясь спящей, сквозь ресницы наблюдая за его движениями. Он встал с дивана, его спина и плечи были массивным силуэтом на фоне серого окна. Он потянулся, кости хрустнули тихо. Потом, не оглядываясь, взял сложенную на стуле одежду и вышел в гардеробную. Через минуту он появился уже в свежих тренировочных штанах и футболке и бесшумно покинул спальню.

Только когда за дверью стихли его шаги, Амина позволила себе выдохнуть. Она села на кровати, обхватив голову руками. Тело ныло от скованности и недосыпа, а в висках стучала тяжелая, тупая боль. Ей нужно было видеть Мадину.

Она быстро умылась, накинула халат и вышла в коридор. Дом был погружен в утреннюю тишину. Из комнаты дочери не доносилось звуков. Амина осторожно приоткрыла дверь. Мадина спала, сжавшись калачиком вокруг старого зайца, ее лицо было разглажено сном, но даже во сне брови были слегка сведены, как будто она видела что-то тревожное.

— Доброе утро, ханум, — тихий голос за спиной заставил ее вздрогнуть. Зарифа стояла в нескольких шагах, держа в руках стопку свежевыглаженного белья. — Завтрак будет через сорок минут. Хозяин на тренировке, вернется к восьми. Девочку разбудить?
— Нет, дайте ей поспать еще, — сказала Амина. — Я сама потом.
— Как скажете. Хозяин просил передать, чтобы после завтрака вы были готовы к поездке. Вас ждут в салоне.

Салон? Амина кивнула, не понимая, о чем речь. Она вернулась в свою – их – комнату и начала машинально собирать постель на диване, сминая следы его присутствия. Потом отошла к окну. Внизу, за стеклом галереи, во внутреннем дворике, Джамал делал упражнения. Он двигался с экономичной, хищной грацией, отжимаясь на одной руке, его мышцы играли под тонкой тканью футболки. Это была демонстрация силы, даже здесь, в четырех стенах своего владения. Силы и контроля. Она отвернулась.

Ровно в восемь он вошел в столовую. От него исходил легкий запах мыла и спортивного пота. Волосы были влажными.
— Садись, — сказал он, обращаясь к Амине, уже сидевшей за столом с чашкой чая. — Где Мадина?
— Спит. Она устала после переезда.
— Буди. Режим важен. С сегодняшнего дня завтрак в восемь для всех.
Его тон не допускал возражений. Амина, стиснув зубы, встала и пошла будить дочь.

За завтраком царило то же гнетущее молчание, что и за ужином. Мадина, сонная и насупленная, молча ковыряла ложкой в овсянке.
— Ложку держи правильно, — заметил Джамал, не глядя на нее, листая планшет. — И сиди ровно.
Девочка испуганно выпрямила спину. Амина увидела, как дрожит ее нижняя губа.
— Она только проснулась, дай ей прийти в себя, — не выдержала она.
Джамал поднял на нее глаза. Взгляд был пустым, как лезвие.
— Привыкать нужно сразу. Нечего растить неряху.

После завтрака он откинулся на спинку стула.
— Через пятнадцать минут уезжаем. Зарифа поможет тебе выбрать подходящую одежду.
— Куда мы едем?
— Ты нужна в салоне. Ты выглядишь как затюканная студентка. Это не соответствует твоему новому статусу.
— Мой статус? — Амина не смогла сдержать горькой усмешки. — А какой у меня статус, Джамал? Заложницы? Приживалки?
Он медленно встал, обходя стол, и остановился так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло. Мадина замерла, наблюдая широкими глазами.
— Твой статус — жена Джамала Абдуллаева. И мать его дочери. Внешний вид — часть обязанностей. Пятнадцать минут.

Он вышел. Амина, дрожа от унижения, повернулась к Зарифе. Та стояла с тем же каменным лицом.
— Если ханум готова, пройдемте в гардеробную. Я подготовила несколько вариантов.

Варианты оказались дорогими, стильными и абсолютно чужими. Платья и костюмы нейтральных, но безупречных оттенков, обувь на каблуках идеальной высоты. Все бирки были срезаны, все было ее размером. Он позаботился. Заранее.
— Это все… его выбор? — спросила Амина, проводя рукой по шелковой блузе.
— Хозяин дал общие указания. Цвета, фасоны, дресс-код. Остальное — моя задача.
Амина выбрала наименее вызывающий, на ее взгляд, комплект — темные брюки, кремовую блузу, пиджак. Это напоминало униформу. Что, по сути, так и было.

Машина — тот же черный внедорожник — ждала у подъезда. Джамал сидел на заднем сиденье, снова погруженный в планшет. Амина и Мадина сели рядом с ним. Девочка притихла, уставившись в окно.

Салон оказался не просто салоном. Это был закрытый клуб красоты на одной из самых дорогих улиц, где их встретили как королевскую семью. Персональный стилист, визажист, парикмахер. Джамал отдал короткие распоряжения.
— Волосы — естественные волны, цвет не трогать. Макияж — дневной, незаметный. Маникюр, педикюр. Девочке — аккуратная стрижка, ничего вычурного.
— Я не хочу стричься, — тихо, но четко сказала Мадина, прячась за Амину.
Джамал посмотрел на нее. Не сердито, а с холодным удивлением, как на непонятную помеху.
— Твои волосы лезут в глаза. Это неопрятно.
— Она не хочет, — вступилась Амина, чувствуя, как нарастает волна сопротивления. — Можно просто подровнять кончики.
Между ними натянулась невидимая струна. Стилист и визажист замерли в неловком ожидании.
— Хорошо, — неожиданно уступил Джамал. — Подровнять. Но чтобы не лезли в глаза. Амина, с тобой будут работать. Я буду рядом.

Он уселся в кожаное кресло в углу, взял в руки журнал, но было очевидно — он контролирует каждый шаг. Амину усадили перед огромным зеркалом. Она видела свое бледное, осунувшееся лицо, темные круги под глазами. Чужие руки трогали ее волосы, наносили на лицо кремы, прикасались кистями к векам. Она чувствовала себя объектом, куклой, которую готовят для презентации.

Глава 5

Утро началось с тихого стука в дверь еще до рассвета. Амина, спавшая урывками, мгновенно открыла глаза. Джамал уже стоял у раскрытого шкафа, выбирая рубашку.

— Зарифа приготовила тебе платье на вешалке у зеркала, — сказал он, не оборачиваясь. — Надень его. И помоги Мадине. У нее на кресле лежит новое платье.

Он вышел в душ, оставив ее одну с приказом, висящим в воздухе. Амина встала, подошла к зеркалу. На вешалке вило платье. Не просто платье, а произведение искусства — из плотного шелкового крепа благородного темно-синего цвета, с длинными рукавами и высоким воротником. Скромно, безупречно дорого и абсолютно не-ее. Рядом лежали колготки и ненавязчивые серебряные серьги-гвоздики.

В комнате Мадины на кресле действительно ждал детский аналог ее наряда — темно-синее платье с белым воротничком и манжетами. Девочка, разбуженная, сидела на кровати и молча смотрела на эту парадную форму.

— Мам, я хочу свое, розовое.
— Сегодня нужно надеть это, солнышко. К нам приедут гости, тетя и дядя.
— Они тоже строгие?
— Не знаю. Но мы должны быть красивыми для них.

За завтраком Джамал дал последние инструкции. Он говорил тихо, но каждое слово было отчеканено.
— Залина — моя старшая сестра. Она воспитала меня после смерти родителей. Ее слово в семье имеет вес. Хаким, ее муж, — мой партнер в части бизнеса. Они будут присматриваться. Особенно Залина. Никаких нервных движений, никаких поправок волос, когда говоришь. Отвечай четко, но не многословно. Не перебивай. И, ради всего святого, не спорь со мной при них. Это важно.

— А что я должна делать? — тихо спросила Мадина.
Джамал перевел на нее взгляд, и его выражение на миг смягчилось, но лишь на миг.
— Ты должна быть послушной и вежливой девочкой. Поздоровайся, когда тебя представят. Если спросят — отвечай. Если не спросят — молчи и играй в своей комнате. Понятно?
Мадина кивнула, широко раскрыв глаза. Страх сковал ее, как лед.

Гости прибыли ровно в час. Амина стояла с Джамалом в холле, чувствуя, как у нее холодеют кончики пальцев. Дверь открылась, и в дом вошли они.

Залина. Высокая, прямая, как кипарис, женщина лет пятидесяти. Ее лицо, когда-то, должно быть, красивое, теперь было изрезано морщинами строгости и непреклонной воли. Темные волосы были убраны в тугой, идеальный пучок. Ее одежда — строгий костюм-френч — кричала о деньгах так же громко, как и безмолвная роскошь дома. За ней, чуть сзади, следовал Хаким — мужчина средних лет с усталым, умным лицом и добрыми, но осторожными глазами.

— Джамал, — произнесла Залина, протягивая ему для поцелуя щеку. Ее взгляд уже скользнул по Амине, быстрый, как удар скальпеля.
— Сестра. Хаким. Добро пожаловать в наш дом, — сказал Джамал, и в его голосе прозвучали непривычные, почти теплые нотки. — Это моя жена, Амина. И моя дочь, Мадина.

Амина сделала шаг вперед, как репетировали.
— Здравствуйте. Очень приятно.
Залина протянула ей руку — сухую, холодную, с сильным пожатием.
— Приятно познакомиться, наконец. Мы много слышали.
Что именно они слышали, Амина боялась даже предположить.
— Здравствуйте, — прошептала Мадина, спрятавшись за Амину.
— А это кто у нас такой скромный? — Залина наклонилась, но не улыбнулась. Ее лицо оставалось серьезным. — Иди сюда, девочка. Дай посмотреть на тебя.

Мадина, побледнев, посмотрела на мать. Амина едва заметно кивнула. Девочка сделала робкий шаг. Залина взяла ее за подбородок, мягко, но твердо повернула лицо к свету.
— На брата похожа. Особенно глаза. Но что-то и от матери есть. Будешь красавицей, если правильно воспитать. — Она отпустила ее и выпрямилась. — Иди, детка, играй. Взрослым нужно поговорить.

Мадина, с облегчением, шмыгнула в сторону своей комнаты. Амина почувствовала, как сжалось сердце.

В гостиной Зарифа подала кофе и рахат-лукум. Залина устроилась в кресле, как на троне. Хаким скромно сел рядом.
— Ну, рассказывай, — начала Залина, обращаясь к Джамалу, но ее глаза не отпускали Амину. — Как все устроилось так… стремительно? Последний раз, когда мы говорили, ты даже не был помолвлен.
— Когда находишь свою судьбу, медлить нельзя, сестра, — плавно ответил Джамал. Он сидел рядом с Аминой на диване, его рука лежала на спинке за ее спиной, не касаясь, но создавая иллюзию близости. — Мы встретились случайно, узнали друг в друге родственные души. А когда я понял, что у меня есть дочь… что я пропустил столько лет… Решение было очевидным.

Ложь лилась из его уст так гладко и естественно, что Амине стало физически плохо. Он смотрел на Залину с открытым, почти любящим взглядом, и она видела, как в глазах сестры тает лед недоверия, сменяясь удивлением и нарастающим одобрением.
— Дочь… это серьезно, — сказала Залина. — Огромная ответственность. Ты уверен, что готов? И что… окружение подходящее? — Ее взгляд снова вернулся к Амине, на этот раз с откровенной проверкой.

Амина заставила себя улыбнуться. Собрала все силы, чтобы голос не дрогнул.
— Джамал чудесный отец. Мадина уже очень к нему привязалась. А дом… этот дом стал для нас настоящим убежищем.
— Она скромничает, — вмешался Джамал, и его пальцы едва коснулись ее плеча. Жест был легким, но Амина вздрогнула, как от удара током. — Амина сама создала здесь уют. И прекрасно справляется с Мадиной.

— А чем вы занимались до замужества, Амина? — спросил Хаким своим мягким, глуховатым голосом. В его вопросе не было вызова, лишь искреннее любопытство.
— Я дизайнер интерьеров. Сейчас беру небольшой перерыв, чтобы обустроить быт и помочь Мадине адаптироваться, — ответила она, придерживаясь заранее обсужденной легенды.
— Понимаю. Важная работа — создавать дом, — кивнул Хаким. — У Джамала тут всегда было больше похоже на штаб-квартиру. Приятно видеть, как здесь появляется жизнь.

Залина, казалось, проанализировала каждый их жест, каждую интонацию.
— А как ваша семья, Амина, отнеслась к такому скорому браку? — спросила она, отхлебывая кофе.
— Мои родители… их уже нет в живых, — сказала Амина, и это была чистая правда, от которой в горле встал ком. — Отец умер семь лет назад. Мама — раньше. Так что… для меня большая честь стать частью вашей семьи.

Глава 6

Новая неделя началась с расписания. Оно появилось в воскресенье вечером, напечатанное на плотной бумаге и прикрепленное к холодильнику магнитом. Каждая минута жизни Мадины была расписана: подъем, завтрак, занятия с репетитором по английскому, прогулка с Зарифой, обед, тихий час, развивающие игры, чтение, ужин. Даже свободное время было учтено. У Амины в расписании значилось: «занятия по дому, сопровождение Мадины, приемы у врачей (по необходимости)».

— Что это? — спросила Амина, указывая на листок, когда Джамал спустился на кухню за кофе.

— Распорядок. Для стабильности. Детям нужна структура, — ответил он, не глядя на нее, наливая себе черный кофе из френч-пресса.
— Она не солдат в казарме.
— Именно поэтому, — он наконец посмотрел на нее. — Чтобы не выросла бестолковой. Ты сама говорила, ей трудно адаптироваться. Распорядок снижает тревогу.

Амина хотела спорить, но слова застряли в горле. Отчасти он был прав. Хаос последних дней выбил почву из-под ног у них обеих. Но видеть жизнь дочери, разложенную по клеточкам, было мучительно.

В понедельник утром, в девять, появился репетитор — молодая, строгая девушка по имени Сабина. Мадину увели в гостиную, превращенную в учебную зону. Через закрытую дверь доносились монотонные повторения слов. Мадина вышла оттуда через час бледная, с покрасневшими глазами.

— Она заставляет говорить, а я не помню, — пожаловалась она Амине, зарывшись лицом в ее плечо.
— Это нормально, привыкнешь, — утешала Амина, ненавидя себя за эту покорность.

Во вторник привезли пианино. Без обсуждений. И объявили, что с четверга начнутся уроки музыки. Мадина, увидев огромный черный инструмент, расплакалась.
— Я не хочу! Я боюсь!
Джамал, присутствовавший при этом, нахмурился.
— Музыка развивает дисциплину ума. И это умение, которое пригодится в жизни. Страх преодолевается практикой.

Амина не выдержала.
— Может, спросить у нее, чего она хочет? Может, она хочет рисовать или танцевать?
— Рисование — бесполезное времяпрепровождение. Танцы — допустимы, но позже, для осанки. Сначала — фундамент. Музыка и языки.

Он говорил так, будто проектировал мост, а не детство. Амина видела, как Мадина смотрит на огромное, блестящее пианино, как на чудовище. Она взяла ее за руку и увела наверх, в ее комнату, единственное место, где та чувствовала себя хоть немного в безопасности.

— Он нас не любит, правда? — спросила Мадина, утирая кулачками слезы. — Он просто делает вид. Как мы вчера с тобой, когда гости были.

Этот детский, безжалостно точный вопрос повис в воздухе. Амина не нашлась, что ответить.
— Он… он просто не знает, как по-другому. Он думает, что так будет лучше. Давай попробуем. Если будет совсем невыносимо — я поговорю с ним.

Обещание было пустым, и она это знала. Разговор с Джамалом все чаще напоминал удары головой о бетонную стену.

В среду, когда Мадина была на прогулке с Зарифой, Амина рискнула. Она достала ноутбук, принесла его в зимний сад и попыталась войти в рабочий почтовый ящик. Письма от клиентов сыпались одно за другим: запросы, напоминания о просроченных проектах, тревожные сообщения от партнера по студии. Мир продолжал вращаться без нее.

Она углубилась в правки к старому проекту, как вдруг над ней появилась тень. Она вздрогнула и захлопнула ноутбук. Джамал стоял рядом, заложив руки в карманы.

— Что это?
— Работа. У меня есть незавершенные обязательства.
— Какие обязательства? Твои обязательства теперь здесь.
— У меня есть клиенты, Джамал. Я не могу их просто бросить. И мне нужны… свои деньги. Хотя бы чувство, что я что-то могу сама.

Он медленно сел в плетеное кресло напротив, его лицо было невозмутимым.
— У тебя есть все, что нужно. Карта к счету лежит в верхнем ящике твоего туалетного столика. Лимит достаточный для любых разумных трат.
— Это не мои деньги! Это подачки! — Голос ее сорвался. — Я семь лет сама себя обеспечивала. Я не просила тебя меня содержать!
— Но теперь ситуация изменилась. И твои заработки — это гроши по сравнению с тем, что я даю. Они того не стоят.
— Они стоят моего самоуважения!

Он помолчал, изучая ее лицо, разгоряченное от гнева.
— Хорошо, — неожиданно сказал он. — Закончи свои текущие проекты. Дистанционно. Но никаких новых контрактов. Никаких встреч с клиентами лицом к лицу без моего ведома. И твой партнер по студии… как его, Тимур? Он не должен звонить сюда. Все общение через почту. Понятно?

Это была уступка. Крошечная, унизительная, но уступка. Амина кивнула, не в силах вымолвить слова благодарности, которых он, вероятно, ждал.
— И еще, — добавил он, вставая. — Будь осторожна со своими старыми связями. Ты теперь в другом положении. Не всякое общение полезно для репутации.

В его словах прозвучал ледяной намек, от которого похолодела кровь. Он знал. Знает о Тимуре, о том, что они дружили много лет, что тот помогал ей в самые темные времена. И теперь метил его как угрозу.

Вечером того же дня случился первый настоящий взрыв. За ужином Мадина, измотанная строгим распорядком, отказалась есть суп.
— Я не хочу. Он невкусный.
— Ешь, — спокойно сказал Джамал, не отрываясь от своего телефона.
— Не буду!
Она отодвинула тарелку, и ложка со звоном упала на пол.

Наступила тишина. Джамал медленно положил телефон на стол. Он не кричал. Не повышал голос. Но атмосфера в столовой сгустилась, стала тяжелой и опасной.
— Подними ложку, — произнес он ровным, металлическим голосом.
Мадина, напуганная его тоном, замерла.
— Я сказал, подними.
Девочка, всхлипывая, слезла со стула и подняла ложку.
— Теперь сядь и доешь суп. До последней капли.

— Джамал, пожалуйста, — вмешалась Амина. — Она устала. Дай я…
— Молчи, — отрезал он, даже не взглянув на нее. Его все внимание было приковано к Мадине. — Ты будешь есть то, что подают в этом доме. И благодарить за это. Это правило.

Мадина, рыдая, с отвращением заглатывала холодный суп. Каждый ее всхлип бил по Амине, как ножом. Она сидела, сжав кулаки под столом, ногти впивались в ладони. Она ненавидела его в этот момент. Искренне, животно ненавидела.

Глава 7

Молчание после супового инцидента растянулось на два дня. Джамал исчезал рано утром и возвращался поздно, явно избегая совместных ужинов. Амина дышала свободнее в его отсутствие, но напряжение не уходило — оно висело в доме густым туманом, проникая в каждый угол. Мадина стала тихой, как мышь. Она выполняла все пункты расписания без возражений, но в ее глазах погасла искорка. Она больше не пела себе под нос, не смеялась неожиданно. Это послушание было страшнее любых капризов.

На третий день, под вечер, когда Амина проверяла почту на ноутбуке в зимнем саду, к ней подошла Зарифа. Обычно бесстрастное лицо экономки выражало легкое беспокойство.

— Ханум, извините за беспокойство. Девочка… Мадина. Она ничего не ест с обеда. Говорит, что болит живот. Но ведет себя странно.

Амина бросила все и побежала наверх. Мадина лежала на кровати, свернувшись калачиком, лицо было бледным.

— Солнышко, что случилось?
— Болит, — прошептала девочка, не открывая глаз.
— Где болит? Покажи.
— Везде. И голова. Я устала.

Амина приложила ладонь ко лбу — жара не было. Но ребенок явно был нездоров. Не физически. Душа болела.

— Все будет хорошо, — прижала ее к себе Амина, качая, как в младенчестве. — Мама с тобой.

Вдруг Мадина разрыдалась. Не всхлипывая, а громко, отчаянно, захлебываясь слезами.
— Я хочу домой! Назад в нашу старую дом! Я ненавижу пианино! Ненавижу английскую тётю! Ненавижу этот дом! Он злой!

Дверь в комнату была приоткрыта. На пороге возникла тень. Джамал. Он стоял и смотрел на рыдающую дочь, и на его лице мелькнуло нечто похожее на растерянность. Он вошел.

— Что случилось?
— Она в истерике, — резко сказала Амина, не глядя на него, продолжая укачивать Мадину. — От перенапряжения. От страха. От тоски.

— Перестань реветь, — сказал Джамал, но голос его был лишен привычной командирской твердости. Он подошел ближе, сел на край кровати. Мадина, увидев его, зарылась лицом в мамину грудь еще сильнее, ее рыдания стали тише, но тело затряслось от подавленных спазмов.

Джамал протянул руку, словно хотел коснуться ее головы, но замер в воздухе.
— Мадина. Послушай меня.

Девочка не отзывалась.
— Я не хочу, чтобы ты ненавидела этот дом, — произнес он тихо, почти неслышно. — Или пианино. Или… меня.

Амина замерла. Она никогда не слышала от него таких слов. Не слышала этой неуверенной, сбившейся интонации.

— Ты хочешь… хочешь остановить занятия? — спросил он, и это прозвучало как огромная, почти невозможная уступка.

Мадина медленно повернула мокрое от слез лицо. Ее огромные глаза смотрели на него с немым вопросом.
— Навсегда? — прошептала она.
Джамал вздохнул. Он выглядел вдруг смертельно уставшим.
— Не навсегда. Но… мы можем сделать перерыв. Неделю. Если ты обещаешь, что будешь хорошо есть и… перестанешь плакать.

Это был не договор. Это был крик о помощи. Его собственный. Он не знал, как иначе наладить контакт с этим маленьким, хрупким существом, которое разваливалось на глазах от его же методов.

Мадина кивнула, всхлипнув.
— Обещаю.
— Хорошо, — сказал он и встал. Он постоял еще мгновение, глядя на них обеих, словно видя что-то совершенно новое, а затем вышел, тихо прикрыв дверь.

Истерика постепенно улеглась. Амина умыла Мадину, переодела ее в пижаму, напоила теплым молоком с медом. Девочка заснула, держа ее за руку, дыхание стало ровным.

Когда Амина спустилась вниз, было уже поздно. Дом погрузился в тишину. В гостиной горел только один торшер. Джамал сидел в кресле, в полумраке, в руках у него был стакан с темной жидкостью, но он не пил. Просто смотрел в пустоту.

Амина прошла мимо, намереваясь уйти наверх.
— Она спит? — раздался его голос из темноты.
— Да.
— Что с ней было?
Амина остановилась, но не поворачивалась к нему.
— Паника. Психическое истощение. Детская депрессия, если хочешь научный термин. Ты загнал ее в угол своими правилами, и у нее не осталось выхода, кроме как сломаться.

Он не ответил. В тишине было слышно, как потрескивает лед в его стакане.
— Я не хотел этого, — наконец произнес он. Слова прозвучали глухо, будто вынутые из-под тяжелого пресса.
— Но ты этого добился, — не оборачиваясь, сказала Амина и пошла к лестнице.
— Амина.
Она замерла, рука на перилах.
— Что?

Пауза. Потом звук, будто он поставил стакан на стол.
— Как… как ты с ней справлялась все эти годы? Когда она болела? Когда чего-то боялась?

Вопрос застал ее врасплох. В нем не было вызова. Была искренняя, непонятная ему потребность в знании.
— Я просто была рядом. Обнимала. Говорила, что все будет хорошо. Даже если сама в это не верила. Детям нужна не дисциплина в первую очередь. Им нужна уверенность, что их любят, даже когда они слабые и плачут.

Он снова замолчал. Амина поднялась на несколько ступеней.
— Я не знаю, как это, — его голос догнал ее, тихий, лишенный всякой защиты. — Меня не обнимали. Не утешали. Когда было страшно — говорили, что я мужчина и должен терпеть. Когда болел — что это слабость. Так воспитывали. Так строили.

В этих словах было столько обнаженной, незнакомой боли, что Амина невольно обернулась. Он сидел в кресле, его мощная фигура казалась не такой уж непоколебимой в полутьме. Он смотрел не на нее, а куда-то внутрь себя.

— Тебе… жалко её, — не спросила, а констатировала Амина.
— Да, — признался он без колебаний. — Мне жалко. И это… неправильное чувство. Оно мешает. Но я не могу его выключить.

Амина медленно спустилась обратно, остановившись на краю света от торшера.
— Это не неправильное чувство, Джамал. Это называется «любить своего ребенка». Просто… ты не умеешь это показывать. Ты показываешь только то, чему тебя научили — контроль, строгость, требования.

Он резко поднял на нее взгляд. В его глазах бушевала внутренняя буря: гнев, растерянность, уязвимость.
— И что мне делать? Позволить ей расти тряпкой? Мир не будет с ней носиться.
— Мир, может, и нет. Но ее отец — должен. Он должен быть ее крепостью, а не надзирателем. Она должна знать, что может прибежать к тебе, когда страшно, а не бояться, что ты отругаешь ее за слезы.