Бывшие. Строптивая Снегурочка для олигарха Морозова

Глава 1

– Да, я приземлилась, мамуль, все хорошо, добралась, – слова лились гладким, отполированным потоком. Я заставила голос звучать бодро, почти радостно, выжала из него каждую каплю солнечности. – Вот, только что забрала свой чемодан. Да нормально все, полет как обычно. Только рейс на пять часов задержали. Ничего страшного, я читала интересную книгу…

На самом деле я дико устала и не представляю как вывезу это приключение. Но от того что мама почувствует мое разбитое состояние никому легче не станет.

– Нет, не голодная, нас покормили. Все хорошо.

Еще одна ложь. Пустота в желудке сжалась в тугой, болезненный комок. Кормили в самолете консервированной безликой массой под видом курицы с рисом. Я отодвинула лоток, толком и не притронувшись.

– Как там папа? Отлично. Передавай привет. Как только доберусь до отеля, устроюсь и приму душ – перезвоню. Целую, пока!

Я поймала свое отражение в темном экране телефона: огромные глаза, тени под ними, бледность. Маска благополучия треснула, едва связь прервалась. Я сбросила вызов, и вместе с ним с плеч рухнула невыносимая тяжесть притворства.

Шум аэропорта, наполненный отголосками чужих голосов и гулом систем, обрушился на меня. Голова гудела, в ней словно застрял пчелиный рой. Все тело ныло, каждая мышца помнила жесткое кресло, духоту салона, мучительную неподвижность.

Задержка рейса доконала меня. Я сидела, уставившись в одну точку. За стеклом падал стеной снег. Белый, бесконечный. В какой-то момент, глядя на эту белизну, я подумала, что это знак. Развернуться и уехать обратно, в привычный мир. Но выбор – роскошь, которой у меня не было. Мне нужен этот контракт.

Как воздух. Как последняя соломинка.

Нахожу взглядом в потоке табличек нужную: «Палитра радости». То самое агентство, куда меня привела однокурсница, Лидия. Мы очень дружили в универе, потом потерялись на какое-то время и недавно случайно встретились. Оказалось, в жизни подружки все очень сильно поменялось. Теперь Лида счастлива, выйдя замуж за таксиста. Жизнь иногда непредсказуема. Подруга влюбилась, и ей плевать что папа бизнесмен лишил ее наследства. Она привела меня в “Палитру…” когда я призналась, что оказалась в тяжелом финансовом положении.

– Это развлекательный комплекс для богатых. Платят шикарно. Там чего только нет! Роскошный отель, и не один, отдельные бунгало для особо вип-персон, канатные дороги, горнолыжные трассы! Закрытый мир для богатых! Я бы сама поехала, но какая уж из меня сейчас Снегурочка, – смеялась Лида поглаживая свой округлый животик.

– Я не уверена, что справлюсь с такой ответственностью, – я нервничала и сомневалась.

– Вознесенская, отставить панику! Ты всегда была у нас Снегуркой в универе! Так что ничего нового для тебя! Все точно все получится! – Лида была полна уверенности.

– Спасибо тебе за поддержку…

– Слушай, я обожаю эту работу. Университет только под нажимом отца вытянула. Зря потраченное время! Сейчас живу весело и в свое удовольствие! Чего и тебе желаю! Вот только наследника Юрке своему подарю, и снова в строй. Долго дома сидеть не хочу.

– Спасибо тебе, Лидусь за помощь.

Мне правда на тот момент казалось что другого выхода нет. И я согласилась.

А вот сейчас – сплошные сомнения.

И вот я вот плетусь по огромному аэропорту, чтобы нарядиться в блестки и парик. Чтобы стать актрисой, Снегурочкой для богатых и властных. Развлекать избалованных деток. Главное – платят более чем щедро.

– Фамилия? – голос мужчины в полосатом синем костюме – сухой, лишенный интонации, как объявление по громкой связи.

– Вознесенская.

– Псевдоним?

– Нет, моя, родная… в смысле, фамилия.

Он бросает на меня оценивающий, чуть более внимательный взгляд – будто сверял с невидимым списком. Потом выдыхает: «Пятьдесят второй автобус». Идите влево7

– Спасибо… – Я уже потянулась к ручке чемодана...

– Погодите! Ой, то есть, я тоже с вами. От «Палитры»! – Рядом возник вихрь цвета и движения. Девушка с облаком растрепанных ярко-зеленых волос, торчащим из-под лиловой смешной шапки с помпоном, запыхавшись, остановилась рядом.

– Фамилия? – та же безличная формула.

– Петрова! Катерина!

– Есть такая. Пятьдесят второй…

– Я поняла! Спасибо! Не против, если вместе пойдем? – обращается ко мне. – Я Катя.

– Марианна.

Мы отправляемся на поиски нашего трансфера, колеса наших чемоданов выстукивают синкопированный ритм по плитке.

– Так себе конечно поездочка, – улыбается мне девушка, тепло и открыто. – Ты тоже в анимации?

– Должна быть Снегурочкой…

– Прикольно. А я – баба Яга, – Катя рассмеялась, и смех был таким заразительно беззаботным, что уголки моих губ предательски дрогнули в ответ.

Автобус оказался набит людьми, все с удовольствием знакомятся:

– Лена, танцы.

– Леша, отвечаю за музыкальное сопровождение.

– Вадим.

– Валя.

Большинство имен я конечно не запоминаю, слишком устала.

Катя устроилась рядом и принялась щебетать – о предыдущих контрактах с этим агентством, поездках, смешных случаях, и о том, как она мечтала побывать на этом курорте. Меня же неудержимо клонит в сон, тяжелый, как свинец, но стоит закрыть глаза – атакуют воспоминания.

Когда-то мы планировали приехать сюда, на Красную поляну, вместе с Арсением.

Он вообще любил строить планы. А я любила его… Втрескалась по уши.

А он обманул меня.

С тех пор прошло три года, и я больше не верю в любовь. Я бы ни за что не поехала сюда, но увы, выбора не было.

Все рухнуло полгода назад. Не постепенно, а одномоментно, как карточный домик от дуновения. Папу сократили. Он был очень влиятельным, профессором в консерватории. Принципиальным, властным. Его боялись и уважали. Его мнение было законом. Для всех. И для нашей семьи – в первую очередь.

Мы с мамой так и не поняли до конца почему он так внезапно потерял работу. Он отказывался говорить на эту тему. Но обстановка там всегда была тяжелой. Интриги, подсиживание, зависть. Связь с политикой, вечные старания сохранять статус кво. Очень непростая работа. Мы поначалу даже подумали с мамой, что так даже лучше. Отец сможет выдохнуть, перестанет все время нервничать.

Глава 2

Долго отдыхать нам не дали, впрочем, мы ведь не на отдых приехали. Я едва успела принять душ, волосы мыть не стала, они у меня густые и не успели бы высохнуть. К нам в комнату заглянул Вадим:

– Через полтора часа сбор внизу. Представление начинается, дамы.

– Спасибо за информацию, – кокетливо ответила Катя. – Уже в костюмах быть?

– Умница, быстро соображаешь.

– А ты льстец.

– Что есть то есть, Катюша. Я такой.

Слушая их кокетливый диалог начинаю наносить макияж, не теряя времени.

– Как мне здесь нравится! И Вадим такой симпатичный! – щебечет Катерина.

Я собираюсь молча, сосредоточенно.

Понимаю, что любая работа не зазорна, но в голове все равно крутится:

Как низко ты пала, Вознесенская.

Два часа спустя

– Представление будет на улице? – переспрашиваю с удивлением Милу Петровну. Голос прозвучал тоньше, чем мне хотелось. Снегопад лишь усиливается, красиво конечно, но как работать – не понятно.

– Да, а что вас так удивляет? – отрезает организатор, и в ее голосе звенит раздражение. – Начало – на открытом воздухе. Таково решение руководства. – Она делает едва заметную паузу, бросив на меня взгляд, холодный и отточенный, как скальпель. – А мы здесь всего лишь исполнители. – Затем она плавно развернулась к остальным. – Дальше переходим в шатер. Всем понятен сценарий?

Она вскидывает подбородок – жест одновременно изящный и властный,осматривая критично выстроившихся в линию аниматоров. Мила Петровна похоже прирожденный руководитель, эффективный и безжалостный. Стильная, собранная, из тех женщин что умеют выглядеть дорого даже в метель. На вид ей лет сорок пять, не больше. Темные волосы, убранные в гладкий, безупречный пучок, ни одной непокорной пряди. Узкое лицо с четкими скулами, тонкие губы, подчеркнутые матовой помадой цвета спелой вишни. На ней строгий и безупречно сидящий теплый костюм – брюки и короткая куртка из тонкой шерсти, явно не из масс-маркета. В руке, как естественное продолжение ладони, она держит планшет.

– Ой, а можно последний вопросик? – вмешивается Катерина. – А, дети… Им будет комфортно? Не замерзнут?

Мила Петровна медленно поднимает идеально выщипанную бровь.

– Дети, дорогая, находятся на элитной горнолыжке. У них дорогая экипировка, а не валенки и ватники. Не волнуйтесь, все продумано до мелочей. Вам лучше думать о своей роли.

Я бессознательно сжала меховые манжеты костюма, ощущая под пальцами искусственный, но такой мягкий ворс.

– Надеюсь, на этом вопросы исчерпаны, потому что мы начинаем, – продолжила распорядитель, не отрывая взгляда от планшета. – Выходите к центральной елке, держитесь рядом с детьми, улыбайтесь. Все должно быть весело и задорно.

– У нас нет Деда Мороза, – подает голос Вадим. – Я могу если что за него… – и мне подмигивает, что надо отметить, совершенно лишнее…

– Дед Мороз появится. Не ваша забота, – строго обрывает его женщина.

– Но когда? – подает голосок еще одна девушка.

– Да. Это странно, – поддерживает Катя, ее зеленый хвостик задорно топорщится из-под теплой повязки. – Откуда он возьмется?

Мила Петровна переводит взгляд на нее, делая утомленное выражение лица:

Как вы задолбали со своими вопросами

– Из воздуха, – буркает управляющая. – Будет эффектно, – и в этом слове звучит какая-то особая, леденящая уверенность. – Все за мной!

Выход на площадь подобен погружению в гигантскую, сверкающую снежную шкатулку. Центральная ель возвышается исполинским темно-зеленым обелиском, утопающим в хрустальном блеске. Сотни стеклянных шаров – сапфировых, рубиновых, изумрудных – отражают свет, дробя его на тысячи холодных искр. Гирлянды, сплетенные из матового золота и теплого белого света, мерцают мягко, как звезды, опустившиеся на ветки. Воздух кажется звенит от легкого мороза и пахнет хвоей, и сладким глинтвейном, запах которого доносится со стороны огромного шатра.

Снегопад усиливается. Крупные, совершенные снежинки залетают за воротник костюма, приятно холодят разгоряченную шею. Народ прибывает – нарядный, довольный, излучающий праздничную беспечность. Дети, похожие на разноцветные пуховые шарики в дорогих комбинезонах, прыгают, смеются и носятся вокруг елки.

Едва выхожу на расчищенную площадку под сенью ели, как меня мгновенно окружает кольцо восторженных глаз:

– Снегурочка! Снегурочка пришла!

Улыбаюсь, здороваюсь приветливо, но внутри, под слоем парчи и блесток, что-то сжимается в тугой, тревожный узел.

Я не могу понять причину этой тревоги.

И вдруг – фонари вокруг ели начинают гаснуть.

Потом – гирлянды на самой елке, оставив после себя лишь темный, величественный силуэт на фоне синеватого снега.

На мгновение воцарилась ошеломленная, напряженная тишина, которую тут же разрезал странный гул.

Низкий, ровный, нарастающий. Он идет сверху, сгущаясь с каждой секундой, заполняя собой все пространство между небом и землей. Вибрация прошла по утрамбованному снегу. Дети сначала замерли, завороженные, а потом взорвались единым, неудержимым восторженным криком.

– Смотрите!

– Вертолет!

– Настоящий!

Все запрокинули голову, и, смотря в небо я почувствовала, как странное беспокойство поднимается, сковывая дыхание.

Вертолет появился из-за рваных, низких облаков: серебристый, стремительный, невероятно красивый хищник ночного неба. Холодная белая полоса света била из-под фюзеляжа, выхватывая из тьмы кружащийся снег, а на концах лопастей мерцали кроваво-красные и изумрудно-зеленые сигнальные огни. Он снижался неспешно, с абсолютной, властной уверенностью, будто небо и эта площадка уже давно были его владениями.

Ураганный, ледяной поток ударил в лицо. Снег с земли взвился в бешеном вихре, закрутился, ослепляя. Мех на моем воротнике рвался и трепетал, кокошник отчаянно потянуло назад, грозя сорвать. Я инстинктивно прикрыла глаза рукой в белой перчатке и вцепилась в драгоценный головной убор.

Глава 3

Он возник в проеме, залитый светом салона и прожекторов: высокий, широкоплечий, уверенный. Можно было даже подумать, что сошел не с трапа, а прямо со страниц северной волшебной саги.

Ну или у меня от нервов вконец разыгралось воображение. Отсутствием которого я никогда не страдала. Роскошный костюм: рубиново-красный бархат, ткань ложилась тяжелыми, царственными складками, подчеркивая ширину плеч и статность фигуры. По всему полотну рассыпалась серебряная вышивка. Подол, манжеты и борта кафтана оторочены белоснежным густым мехом, который на свету переливался как иней. Шапка, сидевшая с небрежным благородством, повторяла тот же царственный алый тон и меховую опушку. Длинная, пышная, белоснежная борода струилась идеальными волнами, придавая образу не столько добродушную старческую сказочность, сколько ощущение древней, ледяной мощи. В одной руке – мешок, украшенный вышивкой. В другой – посох. Металлический, холодный.

В общем, шикарный Дед Мороз, воплощение Зимы – не ласковой и веселой, а суровой, щедрой, властной и безупречно экипированной.

Истинный хозяин Севера.

Все зрители замерли в восхищении. Я – нервно поежилась. Дед Мороз сделал шаг на утоптанный снег, и в этот момент лопасти над его головой снова начали вращаться. Вертолет снова поднимался в воздух, ветер трепал мех на воротнике, вздымал снежную пыль, бил ею в лицо зрителям. Но главный сюрприз праздника стоял неподвижно, ровно, как скала. Как владыка, для которого бушующая стихия – всего лишь фон, подчеркивающий его невозмутимость.

У меня перехватило дыхание. Нет, конечно, сценарий был невероятно эффектным, режиссура – выше всяких похвал. Спасибо, хоть меня не засунули в этот летающий гроб – я до смерти боюсь высоты.

– Ну что, – подал он голос, когда вертолет наконец скрылся высоко в небе. – Ждали дедушку? Настоящая магия, – он сделал едва заметную паузу, – не ходит пешком!

Взрыв смеха, восхищенные возгласы, аплодисменты. Вертолет растворился в ночи, унося с собой грохот и оставляя после себя оглушительную, звонкую тишину, пахнущую керосином и холодным металлом.

Дед Мороз неторопливо направился к елке. Снег хрустел под его мощными сапогами с глухим, весомым звуком. Толпа сама расступалась перед ним, образуя почтительный коридор. Он остановился в нескольких шагах от меня.

Я сжалась внутри своего блестящего платья, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Текст, текст, не забыть бы текст. Я мысленно прокручивала заученные строчки, губы беззвучно шевелились. Только бы не опозориться.

Мне нужна эта работа. Мне нужны эти деньги – мантра, отбивающая такт в висках.

– А вот и моя Снегурочка, – произнес актер, и его голос прозвучал удивительно знакомо. Я вздрогнула. Интимно, несмотря на толпу. – Ну как ты, дорогуша моя? Я скучал.

Под идеальной линией белой бороды дрогнули и изогнулись уголки губ. Едва уловимая, быстрая, как вспышка, усмешка.

Снежинки, кружась, медленно оседали на его бархатные плечи, цеплялись за серебристые нити вышивки, таяли в белоснежной бороде. Он протянул ко мне руку в белой варежке – жест, обозначающий мое место рядом.

– Мы вас очень ждали, дедушка, – выдавила я, чувствуя, как голос предательски вздрагивает на последнем слоге.

– Я знаю, – ответил он тихо, почему-то показалось, чтобы слышала только я. Но это конечно же бред и мое воображение. Залипла на его глазах. Темные и невероятно живые, они приковали меня к месту. – Я тоже ждал этой встречи. Очень долго.

От этих слов по спине пробежал ледяной озноб, никак не связанный с морозом.

– Друзья мои! – голос его внезапно взмыл, становясь громким, радушным, обращенным ко всем. Дедушка отвлекся от меня, и я вздохнула с облегчением, которое правда было коротким и обманчивым. Он раскинул руки в широком, властном жесте. – Я смотрю, вы порядком-таки подмерзли?

Дети зашумели в ответ, кто-то прыгал, кто-то кричал «Да!», кто-то «Нет!».

– А давайте-ка отправимся в наш теплый, волшебный шатер! Где нас уже ждут! Горячий шоколад, волшебные игры, ледовое шоу и самые неожиданные сюрпризы! Всем за мной! Снегурка, ты готова, девочка моя?

Не дожидаясь ответа хватает меня за руку. Властно и уверенно. Да уж, отыгрывает роль на все сто!

Глава 4

Толпа, как река, потекла за алым бархатом его кафтана. Мы шли во главе этого праздничного шествия, и каждый наш шаг отдавался во мне глухим эхом тревоги. Шатер, в который мы вошли – волшебное пространство, спрятанное под прозрачным куполом, словно огромный стеклянный колпак. Снег снаружи бил по стенкам, а внутри было светло, достаточно тепло.

Мы словно попали в другое измерение.

Дворец, сотканный из света, тепла и запахов. Высокий купол напоминал гигантский перевернутый лепесток. По краю расположились уютные деревянные палатки-бутики. Из них струились дразнящие ароматы: сладкой ваты, корицы и имбирных пряников, кофе и пряного дыма от глинтвейна.

В другой палатке – вафли. Толстые, хрустящие, с сахарной пудрой.
Чуть дальше – горячий шоколад, маршмеллоу, каштаны.

Запахи такие, что у меня предательски сжался желудок.

Все выглядело продуманным до мелочей. Музыка лилась мягко, ненавязчиво, негромко. Старые джазовые аранжировки, вплетенные в новогодние мотивы.

– Как красиво, – выдохнула рядом девочка, держась за мамину руку. Я невольно улыбнулась. Для малышей, наверное, это на самом деле волшебная сказка! Сейчас я уже не чувствовала себя “низко падшей” Марианной. Скорее частью чего-то значимого и очень красивого.

В самом центре сияла гладь искусственного катка – идеальный овал зеркального льда, окаймленный низкими бортиками и мягким синим светом. Вокруг катка, на низких диванах с горой подушек, уже располагались гости. Рядом стояли резные лавочки и кресла-мешки, создавая ощущение не пафосного приема, а продуманной до мелочей непринужденности.

– Проходите, не стесняйтесь! – громко объявляет Дед Мороз. – Здесь тепло, здесь вкусно и здесь можно падать без последствий!

Смех. Аплодисменты.

Мороз плавно развернулся ко мне, поймав луч софита, и его фигура отбросила длинную, четкую тень.

– Мы со Снегурочкой много интересного вам приготовили, – протянул он голосом, полным теплого, отеческого участия. – Не так ли, дорогая?

И в тот же миг я ощутила, как его рука в белой перчатке скользнула мне за спину. Движение было плавным, скрытым от посторонних глаз складками его широкого рукава. Оно не было грубым, но ладонь прошла по изгибу моей спины и замерла возле ягодицы, не касаясь, но нависая. Вызывающе.

Адреналин ударил в виски. Я резко, но под маской игривого кокетства, наклонилась и прошипела сквозь застывшую на лице улыбку:

– Дедушка, не могли бы вы выступать ближе к тексту?

И, будто нечаянно поскользнувшись на невидимой льдинке, отстранилась, отодвигая его ладонь своим локтем.

Тоже мне, дедуля.

Под густой белой бородой дрогнули мышцы щеки. Дед Мороз усмехнулся.

– Я, признаться, немного забывчив в плане сценария, – громко произнес он с комичным раскаянием, разводя руками. – Но, по-моему, у нас все получается неплохо.

Опять это ощущение, будто весь мой страх и вся моя вымученная храбрость разложены перед ним на ладони.

И… до боли, до дрожи в коленях, знакомо.

Я поймала себя на том, что вслушиваюсь не в слова, а в голос. В тембр. В паузы между фразами.

Слишком знакомый голос для чужого человека.
Нет,Марианна.Ты просто устала. Это лишь актер, а тебе надо отдохнуть, выспаться. И все придет в норму.

Осталось потерпеть совсем немного.

– Проходите, проходите! – продолжает тем временем бодро командовать Дед Мороз, направляя гостей к диванам. – Внученька, ты тоже помогай.

С каждой секундой дежавю становится гуще.

– Переодеваем коньки!

– Снегурка, тебе помочь?

– Спасибо, дедуля, сама справлюсь.

Катя приносит мне коньки, устраиваемся на лавочке. Вадим тоже рядом. Галантно помогает зашнуровать мне и Кате, по очереди.

Деда Мороза, тем временем, окружила толпа. Я радуюсь передышке.

– Это все так роскошно, что я не выдержала и всплакнула, там, на улице, – признается Катерина. – Тебе, кстати, Марианна, самый классный партнер достался! Очень хочу с ним познакомиться! Брутальный – невероятно.

Я же про себя думаю, что почти готова махнуться реквизитом и стать Бабой Ягой. Потому что не желаю быть излапанной этим наглым Морозом! И это только первый день, а представления ежедневны!

Вадим бурчит, что тоже очень хотел бы отыграть сцену прилета на вертолете, но он уже спросил у Милы Петровны – этот реквизит был арендован только на один день. Гостиничный комплекс конечно мега богатый, но все же, есть пределы разумного.

– На каток, давайте. Шоу маст гоу он, дорогие мои, – торопит Мила Петровна. – Все идет отлично, вы умнички. Сейчас выход Снегурочки.

Я много занималась фигурным катанием в секции. Мне очень нравилось. Но я давно не каталась. Года три…

Зажмуриваюсь, отгоняя воспоминания. Свидание на катке с Арсением. Он организовал. Рождество. Все было невероятно романтично.

Но увы, романтика закончилась крахом. Я обнаружила любимого в постели со своей старшей сестрой! Чуть сердце не разорвалось от боли. Заледенело…

Глава 5

Приказываю себе отбросить неприятные воспоминания.

Лед принимает меня сразу. Мягко и уверенно.

Чудесный, гладкий, идеально залитый каток, с голубоватым светом подо льдом. Дети тоже многие уже надели коньки, кто-то уже падал, кто-то смеялся, родители торопливо доставали шлемы и варежки.

Я сделала круг. Потом еще один. Легкий разгон, поворот, перенос веса. Кружила вокруг зрителей. Все отлично.

Остановилась у нарядной елки. Не такой большой как на площади, но тоже очень красивой. Под ней лежит большой мешок с подарками, которые нам предстоит раздать детям.

Ко мне подъезжает Дед Мороз. Держится на коньках уверенно, красиво. Широкий шаг, спокойный баланс. Даже шуба не мешает, он знает, как держать корпус.

Впрочем, я чему удивляюсь? Нас анкетировали в агентстве. В том числе были вопросы и по умению держаться на коньках. Правда, умения не проверили. Но врать про такое глупо. Ты либо умеешь, либо сядешь в лужу. И заплатишь неустойку. Она в контракте приличная – вспоминаю и поеживаюсь. А твою роль отдадут другому. Вон Катя, уже спит и видит себя Снегурочкой.

– Не бойся, я страхую. Не упадешь, – говорит Дед Мороз игриво.

– Я вообще редко падаю, – отвечаю, продолжая движение. – За собой следите, дедушка.

– Вижу, – усмехнулся он. – Отлично держишься. Олимпийская чемпионка?

– Почти. Автограф дать?

– Очень дерзкая мне попалась Снегурочка, – ворчливо.

Мы едем рядом, почти касаясь плечами. Музыка льется над катком, дети смеются, кружат вокруг нас.

Делаю легкий поворот, Дед Мороз – зеркальный.

Синхронно. Идеально.

Это захватывает. Возбуждает.

Обнимает меня за талию и поднимает в воздух.

Руки сильные. Чувствую, что можно довериться, но все равно нервничаю.

– Этого не было в сценарии, – шиплю, когда коньки снова касаются льда.

– Но круто вышло.

– Больше так не делай! Чего ты вообще хочешь? Скандала?

– Я просто катаюсь, Снегурочка, – произнес он мягко. – Это ты все время думаешь о чем-то другом.

И от этого становится тревожнее.

Потому что он прав.

Я сжимаю пальцы под меховыми манжетами.
– Вы меня бесите.
– Значит, я вам не безразличен.

– Это значит, что вы мешаете мне работать.

Я скользнула дальше, делая круг шире, уходя от него. Лед идеальный – гладкий, быстрый, послушный.

Зачем ты это делаешь? – спрашиваю себя и все равно…

Шаг.
Перенос веса.
Выезд на дугу.

Делаю ласточку – элемент, который не практиковала слишком давно. В какой-то момент лезвие предательски соскользает...

И в тот же миг – его рука.

Дед Мороз оказался рядом мгновенно, будто ждал именно этого. Ладонь легла мне на талию, вторая – под локоть.

Поддержал. Четко. Профессионально.

– Держу, Снегурочка. ты в надежных руках.

Я выдохнула, даже не осознав, что задержала дыхание. Дальше мы поехали вместе. Плавно. Он вел совсем немного – ровно столько, сколько нужно, чтобы я закончила движение сама.

Остановились у елки. Я думала лишь о том, поскорее бы все это закончилось. Ноги с непривычки гудели.

– Ну-ка, кто у нас сегодня самый смелый? – громко спросил Дед Мороз, взваливая мешок на плечо.

Дети тут же облепили его со всех сторон. Я раздавала подарки, улыбалась детворе, находила для каждого доброе слово. Варежки, машинки, куклы, конструкторы. Детские ладони были теплые, доверчивые.

– Осторожно! – крикнула я, заметив, как один мальчик лет семи разогнался слишком сильно.

Он не услышал. Нога поехала. Тело дернулось. Падение было неизбежным.

Я даже пискнуть не успела. Дед Мороз оказался рядом мгновенно.

Одним движением подхватил мальчика под руки, легко, будто тот ничего не весил, и вместо падения – закружил его в воздухе. Ребенок взвизгнул от восторга, засмеялся, размахивая ногами.

– Эй! – смеялся он. – Я лечу!

– Летают только храбрые, – сказал Дед Мороз и аккуратно поставил его обратно на лед.

Дети захлопали. Родители выдохнули. Праздник продолжался.
Каток звенел смехом. Пар от глинтвейна поднимался вверх, смешиваясь со светом гирлянд.

Все было чудесно, только Дед Мороз почему-то все равно меня нервировал. Хотя покорил всю публику. Много говорил не по тексту. Мила Петровна – хоть бы что. Другим такого не позволяла.

Он шутил. Постоянно поддевал меня. Пытался коснуться при каждом удобном моменте. И почему-то раздражал меня до внутренней дрожи. Я ловила себя на странном ощущении – что-то не так.

– А Снегурочка у нас сегодня… – он повернулся ко мне, – какая-то задумчивая. И грустная. Дети, есть идеи как развеселить ее?

– Ошибаетесь, дедушка. Я веселюсь от души! Такой прекрасный праздник!
– Нет, Снегурочка, ты сегодня без огонька. Праздник, а у тебя взгляд как будто тебя уволили.

– Это потому что вы слишком много говорите не по сценарию.

– А я люблю импровизацию. Жизнь, знаешь ли, редко идет по плану.
– Особенно если кто-то считает, что может все решать за других.
– О-о, вот это характер. А я думал, ты тихая и послушная.
– Вам неправильно доложили.
– Значит, обманули? Бывает. Иногда люди очень стараются казаться теми, кем не являются.
– Вы сейчас о себе?

Разговор и правда получился странным, на нас все смотрели непонимающе. Хорошо что в этот момент переключили на себя внимание другие участники команды. Начались конкурсы. Я посмотрела на часы – отлично, перерыв по сценарию.

****

– Смотритесь феерично! Такая химия между вами! – восторгается Катерина, у которой тоже выдался отдых. Баба Яга тоже много каталась, играла с детьми, показывала на льду классные элементы.

– Кать, прошу тебя, хватит про этого аниматора. Он меня утомил.

– Может влюбился?

– Нет сомнений, конечно.

Фыркаю и беру стакан с глинтвейном. Здесь так классно, пахнет корицей, апельсином, теплотой.

– Ооо, он едет сюда. Я пойду найду Вадима.

Глава 6

Наконец, последний аккорд праздничной музыки отзвучал, гирлянды над катком погасли. Довольные гости потянулись к выходам.

Голодные аниматоры поспешили по своим комнатам, чтобы переодеться. Дальше – отдельная столовая в том же самом корпусе для персонала. Сбросив с себя бремя блесток и париков, переодевшись в простые джинсы и свитера, мы стайкой понеслись на запах горячей пищи. Я чувствовала, как у меня сводит желудок от голода: с утра только тот несъеденный ланч в самолете, да глоток холодного кофе перед выходом.

Столовая оказалась просторной, светлой и вполне уютной. Не ресторан, конечно, но чисто, тепло, и еда на раздаче пахла так божественно, что у меня буквально потекли слюнки. Я нагрузила тарелку и плюхнулась за столик рядом с Катей. К нам быстро присоединились Вадим, а потом две подружки-феи, Валя и Лена. Валя, полненькая и жизнелюбивая, уже вовсю уплетала котлету с картошкой.

– Хм, – протянула Лена, изящно отодвигая вилкой кусок рыбы. – А где же наш суперкреативный Дед Мороз? Или те кто на вертолете летают с простыми смертными трапез на разделяют?

– Может, отправился ужинать в тот мишленовский ресторан на вершине? – с набитым ртом буркнула Валя.

– На нашего «Дедушку», между прочим, многие здесь глаз положили, – сказала Катя, многозначительно кивнув в сторону соседнего столика.

Там восседали две особы. Рыжая, с огненными волосами, уложенными в сложную прическу, и брюнетка с безупречным макияжем и холодными, оценивающими глазами. Обе были одеты так, будто только что сошли с обложки журнала о горнолыжном отдыхе, а не работали аниматорами. Они что-то обсуждали, изредка бросая презрительные взгляды на наш шумный, простенько одетый кружок.

– Очень вкусно, – сказала я громко, с наслаждением, откусывая кусок еще теплого хлеба. – Просто объедение.

Я предпочитала обсуждать ужин, а не загадочного коллегу. Нет его – и ладно. Может, у него своя диета. Может, личный повар. Какое, в сущности, дело мне, уставшей, голодной и мечтающей только о горячем душе и кровати, до его маршрутов?

В этот момент в столовую вошла Мила Петровна. Ее появление, как всегда, внесло легкую, почти физически ощутимую напряженность. Она обвела зал строгим, оценивающим взглядом.

– Друзья, – начала она, и ее голос, четкий и поставленный, легко перекрыл общий гул. – Итак, наше первое представление позади. Были, конечно, моменты… – она бросила быстрый, неодобрительный взгляд в мою сторону, – но для первого дня могу сказать: сработались вы просто отлично! Так держать. Коллектив – наша сила.

– А где же наш замечательный Дед Мороз, Милочка Петровна? – тут же, сладким, сиропным голосом спросила брюнетка с соседнего столика. Она пристально смотрела на администратора, и в ее взгляде читался неподдельный, жадный интерес.

Мила Петровна на мгновение замерла, ее лицо стало совершенно непроницаемым.

– Эта информация, милые мои, уверяю вас, совершенно лишняя для ваших рабочих задач, – отрезала она, и в ее тоне не осталось ни капли тепла. – Вам лучше сосредоточиться на ужине и отдыхе. Здесь, к слову, действительно очень достойно готовят. – Она сделала паузу, собираясь с мыслями. – А теперь внимание. Через час, в главном корпусе состоится приветственная вечеринка. Только для персонала нашего агентства. Познакомимся ближе, повеселимся, создадим командный дух.

У меня сердце екнуло. Вечеринка. Шум, толчея, необходимость снова улыбаться и изображать вовлеченность.

– А можно… не приходить? – спрашиваю тихо, но четко, с надеждой.

Мила Петровна медленно повернула ко мне голову. Ее взгляд подобен стальному лезвию.

– Нет, Вознесенская. Нельзя. – Она произнесла это с ледяной отчетливостью. – Да что же это такое, скажите на милость? Почему вы вечно пытаетесь противопоставить себя коллективу?

Во рту у меня пересохло.

– А Деду Морозу, значит, можно? – сорвалось с губ прежде, чем я успела обдумать. – Его отсутствие не вредит «командному духу»?

Наступила мертвая тишина. Мила Петровна побледнела, а ее тонкие губы сжались в белую ниточку.

– Это, – прошипела она, делая ударение на каждом слове, – не вашего ума дело, Вознесенская. Ваше дело выполнять указания. И мое указание таково: ровно через час в холле первого этажа главного корпуса должны быть все сотрудники агентства «Палитра радости». Мне нужен дружный и сплоченный коллектив, который работает, как единый, слаженный организм. Всем понятно? Или есть еще вопросы?

Она обвела взглядом стол, и никто не пикнул. Удовлетворенная, резко развернулась и вышла, оставив после себя тяжелую, неловкую тишину. Я уткнулась в свою тарелку, чувствуя на себе смешанные взгляды: и сочувствующие, и осуждающие. Катя под столом тихо толкнула меня коленом, выражая поддержку.

Глава 7

Вернувшись в номер я застыла перед своим чемоданом, в котором не было ничего подходящего для вечеринки. Да и плевать, пойду в голубых джинсах и белом свитере. Никакого настроения наряжаться, да и не во что. Я вообще не понимаю этой зацикленности на сплоченности. У нас вроде как и без того вполне нормальный коллектив. Ну а чтобы все дружили и были няшками – нереально. Мила Петровна вряд ли настолько верит в сказки.

Мне хотелось только одного — свернуться калачиком на кровати и провалиться в забытье, где нет ни алых бархатных кафтанов, ни знакомых до мурашек интонаций, ни приказного тона управляющей.

— Марианна, не кисни! — зазвенел за моей спиной голос Кати, полный искреннего оживления. Вот кому вся эта канитель была в кайф. Она уже перевоплотилась: зеленые волосы уложены в игристые волны, а на теле сияло короткое платье-футляр, усыпанное черными пайетками, которые переливались как чешуя. — Это же вечеринка для своих! Супер, что для нас такое закатили. Можно наконец оттянуться по-человечески.

— Я и так натянута, как струна, — пробормотала я в пол, разминая онемевшую шею. — Еще немного — и лопну.

— Ты что, серьезно так пойдешь? — Катя смотрела на мой свитер с искренним недоумением. — Ты как будто в библиотеку собралась. Танцы же будут!

— Надеюсь, хотя бы танцы — дело добровольное, — проворчала я, потирая голень. Тело ныло, особенно ноги – я давно не каталась и сейчас мышцы напоминали об этом.

— Ой, прямо старушка сто лет от роду! — фыркает Катя. — Давай я тебе что-нибудь подберу нарядное? У меня с собой целый гардероб!

— Нет, Катюш, спасибо, — я махнула рукой, и в голосе прозвучала такая усталость, что она наконец отступила. — Правда нет настроения.

— Ладно, не буду настаивать, — сдалась она. — Но послушай. Ты сегодня вся издергалась. И эта Мила Петровна доставала, и Дед Мороз такой активный, – хихикает. Тебе точно нужно перезагрузиться. Давай хоть с макияжем помогу? Ты бледная, как простыня.

Катерина усадила меня на табурет перед крохотным зеркалом и принялась за работу. Ее руки двигались уверенно и быстро — как у профессионала. Теплые, дымчатые тени углубили взгляд, сделали его задумчивым, таинственным. Легкие румяна вернули лицу краски, а стойкая помада нежно-розового, добавила нежности.

— Я раньше визажистом работала, — пояснила она, отступая на шаг и критически оценивая свою работу. — Смотри-ка… Настоящая красотка!

— Спасибо, Катюш, — прошептала. – Правда супер.

— Отлично, рада, что угодила. Обращайся. Ну что, пошли? — Катя сверкнула улыбкой, в ее глазах зажглись азартные огоньки. — Посмотрим, кто из нашего «слаженного организма» сегодня будет зажигать сильнее всех!

«Точно не я», — беззвучно констатировала я мысленно, без энтузиазма плетясь за ее подпрыгивающей фигуркой.

Когда мы подошли к главному корпусу, на нас уже накатывала волна гула — смех, обрывки фраз, бит музыки, приглушенной толстыми стенами. Коридор был полон людьми, преобразившимися за несколько часов. Кто-то блистал в вечерних нарядах, кто-то остался в привычно-повседневном образе, как я. Атмосфера была заряжена предвкушением.

Мы двинулись по длинной, ярко освещенной галерее. За гигантскими панорамными окнами, как черный бархат, усыпанный бриллиантовой пылью, лежала ночная долина. Огни трасс рисовали на склонах причудливые, гипнотические узоры. Звук наших шагов гулко отражался от мраморного пола.

Двери в назначенный нам зал были распахнуты настежь, выпуская наружу теплый поток музыки, смеха и гула голосов. Высокие потолки с лепниной, мощные колонны, уходящие в полумрак. По периметру стояли высокие столы для коктейлей, в углу мерцала стойка бара. Все было украшено новогодней атрибутикой: серебристые гирлянды, ветви с белоснежными шарами.

И тут я услышала за спиной сдавленный, взволнованный шепот:

— О, смотри! Он здесь! Я же говорила, что он невероятный!
— Боже, просто… вау. Без бороды вообще бомба, — ответила другая.

– Инга – брюнетка и ее рыжая подружка – Марина, – шепнула мне на ухо Катя. – Те самые, что в столовой допытывались про «дедушку». А он и правда ничего, – показывает на место возле бара.

Ледяная волна проходит по спине, прежде чем я успеваю что-либо понять. Взгляд, ведомый неведомым радаром, обнаруживает цель у барной стойки.

Он стоит, держа в руке бокал с янтарной жидкостью. На нем тот самый роскошный, рубинового оттенка бархатный кафтан с серебряной вышивкой, в котором он прибыл на вертолете. Но теперь кафтан расстегнут, под ним – простая белая футболка.

У Деда Мороза больше нет бороды.

Весь воздух вышел из легких. Мир сузился до одной точки. Я узнаю его сразу. Чувственные губы. Идеальный профиль. Линия скулы, которую я когда-то проводила кончиками пальцев. Слегка надменный наклон головы.

Арсений Морозов.

Призрак из прошлого. Я не понимаю что это за игра, за насмешка!

Он смотрит прямо на меня. Инга и Марина уже рядом с ним, что-то спрашивают, зазывно смеются. А он продолжает пялиться на меня выжидающе. Очень внимательно. Словно только этого и ждал.

Ждал этого момента, когда маски окончательно падут.

Одно инстинктивное, животное желание бьет в голову:

Бежать. Сию же секунду. Развернуться и бежать не оглядываясь, собирать вещи и прочь с этого места для богатых и сильных мира сего. Я не знаю по какой причине богатый наследник и мажор, Арсений Морозов оказался в команде аниматоров, но я точно не могу с ним работать! Ни при каких обстоятельствах! Это просто невозможно!

Ноги становятся ватными, и я не могу пошевелиться.

Глава 8

Аж передергивает от воспоминаний. Они накатывают тяжелой, удушающей снежной лавиной, сметая хлипкие заслоны настоящего.

Три года назад. Я – студентка филфака, погруженная в мир старославянских текстов и споров о постмодернизме. Вся такая из себя заумная, с высоко поднятым подбородком и железобетонным убеждением, что настоящая жизнь – в библиотечных залах, а не в ночных клубах и торговых центрах среди глянца и бутиков. Я была гордой и независимой – или, по крайней мере, отчаянно в это верила. Мне было не до отношений, я считала их отвлекающим шумом на фоне стройной симфонии знаний.

Но у меня были подруги. Одна из них, Лика, тогда встречалась с Кириллом – классическим мажором на блестящей иномарке. Их роман был ярким, громким и недолгим. За два дня до собственного дня рождения Лика узнала что он уже увлечен другой. Ее мир рухнул, как я подозревала – не из-за любви, а из-за уязвленного самолюбия.

На меня обрушился шквал уговоров. Лике был жизненно необходим поход в модный клуб в ее день рождения. Нужно было «показать себя», «отыграться», найти кого-то еще, желательно – более статусного, чтобы Кирилл «лопнул от зависти».

– Хватит быть книжным червем, Вознесенская! – кричала она сквозь слезы и истерику. – Мы и тебе принца найдем! Настоящего!

– Спасибо большое, – бурчала я, уткнувшись носом в черновик курсовой о метафоре в поэзии Мандельштама. – Но я с принцами как-то… Обойдусь.

Но Лика была упертой, как баран. Она решила во что бы то ни стало приобщить меня к «настоящей» жизни, вытащить из пыльных фолиантов в сверкающий мир. И отнеслась к этой миссии с почти религиозным рвением.

Мне в тот вечер было просто лень долго сопротивляться.

Почему бы и нет – подумала я. Можно отнестись к этому как к исследованию. Этнографическая экспедиция в мир павлиньих перьев и дорогого парфюма».

Нельзя сказать, что я была совершенно одинока. За мной старательно, я бы даже сказала дотошно, ухаживал Леонид Сергеевич – папин коллега по консерватории. Он был старше меня на десять лет, и его ухаживания я принимала с отстраненной вежливостью. Отец его ценил, часто приглашал в дом, и я была вынуждена быть любезной. Он был скучен, предсказуем. Но иногда ему удавалось растопить мое черствое сердце красивым поступком, например он помог мне пристроить бездомного пса, которого на моих глазах сбила машина. Отвез нас в ветеринару, а потом нашел бедняге хозяев – своих соседей по участку. Дарил цветы, подарки. Все же моментами был милым и меня такие “недоотношения” устраивали. Понятно, что до поры до времени.

В ночь перед клубом моя комната превратилась в салон красоты. Подруги атаковали меня кистями и тенями. Они создали на моих глазах тот самый «смоки айс» – дымчатую, загадочную ауру, которая превращала простой взгляд в вызов. Тени оттенка мокрого асфальта и тлеющего золота мастерски растянули разрез глаз, подводка придала четкость и дерзость. Я смотрела в зеркало на незнакомую, опасную и притягательную версию себя и внутренне съеживалась.

Распустила волосы, которые обычно собираю в пучок.

Но на одном я встала насмерть. Когда Зоя, самая ярая модница нашей компании, вытащила свое коронное короткое черное платье, я лишь покачала головой.

– Ты что, даже в клубе хочешь остаться серой мышью? – фыркнула она, раздраженно крутя платье на вешалке.

– Я же не на охоту за мужчинами иду, – парировала я, сохраняя ледяное спокойствие.

– А зачем тогда?

– В исследовательских целях. Посмотреть на этот пласт общества. Зафиксировать поведенческие паттерны.

– О боже, да ты снобка законченная! – закатила глаза Зоя.

– Может быть, – пожала я плечами, не отрицая. – Но платье я не надену.

В итоге, я была единственной во всем клубе – чуть позже в этом убедилась – кто пришел не в мини-платье или обтягивающем комбинезоне, а в строгом, идеально скроенном брючном костюме цвета мокрого гранита. Пиджак с подчеркнутой линией плеч, широкие брюки. Правда под пиджаком – облегающий стрейч-топ черного цвета.

Я приехала в этот клуб гордой, упрямой и абсолютно не готовой к тому, что в эту ночь мои защитные стены рухнут…

****

Зоя и Лика сразу занимают место у барной стойки. Марина и Кира - бегут на танцпол.

– Мне такой же, – заказываю коктейль у бармена, кивая на тот, что он делает для красотки в красном. Очень красивый, что-то мятного цвета, украшенное цветами.

– Гавайи, – говорит бармен.

Делаю глоток – очень вкусно.

– Познакомься, это Арсений, – говорит мне Зоя.

– Очень приятно, – улыбаюсь красивому высокому парню в черных брюках и футболке цвета хаки.

– Садитесь, – уступает мне место.

Но он общался с Зоей и мне совершенно не хочется “уводить” у нее кавалера, поэтому я отказываюсь и иду на танцпол к девочкам.

Зоя продолжает общение с Арсением, я отдаюсь во власть музыке. Может я и книжный червь, но двигаться очень люблю!

Арсений неожиданно оказывается рядом…

А потом начинает происходить какое-то безумие. Его руки на моей талии. Медленный танец, потом быстрый, он поднимает меня в воздух, кружит.

– Поставьте девушку на ноги, у нас так нельзя, – тут же подскакивает секьюрити.

Он не отпускает меня от себя уже ни на шаг. А потом целует. Неожиданно и властно. Я целовалась с Леонидом – и не чувствовала ничего!

А тут… Как током прошило. Я замерла, вздрогнула. Даже стон вырвался. И правда – как удар током. Так пишут в книгах. В глупых книгах. И я всегда считала, что это чушь собачья!!!

– Вау… – рядом оказывается Лика. – Вам, ребятки, срочно нужно уединиться.

– Спасибо за совет, но мне пора домой, – шиплю на нее. Говорю себе что пора сбросить наваждение. Достаточно с меня!

– Поедем ко мне, – вкрадчиво говорит на ухо Арсений.

– Спасибо, но я домой, – отвечаю ему дерзко. Пусть он целуется как бог, но это не значит, что я прямо вот так готова ему отдаться! У меня еще вообще никого… Ни разу.

К Леониду не тянуло, да и вообще я была слишком занята.

Глава 9

Моему отцу категорически не нравился мой выбор. Куда больше его устраивал Леонид Сергеевич Соколов. О чем он мне говорил постоянно. Отец у меня всегда был авторитарным и упрямым. С ним очень сложно было спорить.

Я не собиралась, в любом случае, идти у него на поводу. Отстаивала свои чувства к Арсению! Мне было все равно на слова и мнение родителей.

Между нами был не просто роман — а погружение в альтернативную вселенную, где воздух был гуще, цвета ярче, а время текло по своим законам. Мы существовали в едином поле притяжения. Засыпали и просыпались в переплетении рук и дыхания.

Но за стенами нашего маленького мира бушевала другая стихия — холодная и неумолимая. Арсений Морозов с его бунтарским блеском в глазах, с мотоциклом вместо “приличной машины”, был для отца воплощением всего чуждого, опасного, “не нашего” круга.

— Он тебе не подходит, Марианна, — говорил отец, в самых разных интонациях, от вкрадчивой до громогласной. – Это дурной тон! Нашла с кем связаться! У него нет ничего кроме денег его отца. Это всего лишь искра, которая ярко вспыхнет и опалит тебя. Он непостоянен. Легкомысленен.

В понимании отца Леонид Сергеевич Соколов – был из “нашего” круга. Понятным и безопасным. Идеалом зятя — человек, который впишется в нашу библиотеку, будет правильно вести беседы за чаем и не взорвёт хрупкий мирок устоявшихся ценностей.

— Леонид — серьёзный человек, — настаивал отец. — Он тебя ценит. У него есть будущее. Стабильное. Ясное. А что тебе может дать этот мажор? Минутные вспышки страсти? Разочарование?

– Я поняла твое мнение, папа. Ты его не раз озвучивал в самых ярких красках.

– Поверь, я еще даже не начинал говорить по существу! Тем более действовать!

– Ты ничего не можешь сделать! Мы любим друг друга!

Я готова была отстаивать свои чувства против всего мира, мне было все равно. И слышать не хотела про Леонида, которого мне постоянно противопоставлял отец. Тошно было от этого. Счастье и романтика и с другой стороны постоянная борьба за выживание. Я отстаивала наши с Арсением чувства с пылом, достойным лучших героинь романтических поэм. Для меня не существовало ни отцовских доводов, ни материнских тревожных взглядов, ни намёков сестры Алины. Я была ослеплена, опьянена, уверена, что наша любовь — это та самая, единственная и неповторимая, которая сметёт все преграды. Мне было плевать на условности, на «что скажут», на чьё-либо мнение.

Наконец я не выдержала и решила съехать из родительского гнезда. Хотя меня воспитывали так, что сделать это можно только после свадьбы.

Но я больше не могла существовать среди скандалов и нотаций.

Арсений снял отличный лофт, просторный, с дизайнерской мебелью. Ему нравилось жить на широкую ногу. Я обживалась в новом пространстве, с наслаждением. Покупала разные мелочи, постельное белье и кухонные предметы. Нам нравилось вместе бродить по мебельным и присматривать что-то в это полупустое, но все равно бесконечно уютное жилье. Главное – наше.

Однажды, когда я наконец поверила, что все будет хорошо (отец вроде затих), я помирилась с близкими.

Уставшая и немного расстроенная я торопилась домой. Раньше, чем обещала. Мы договорились что сегодня останусь ночевать у родителей, но снова начал читать лекции отец и мы поругались. Я передумала оставаться. Очень расстроилась – мама обещала, что он смягчился!

Но подходила к квартире успокоившись, с лёгким сердцем, купив любимые круассаны Арсения к чаю.

Буквально физически помню, как поворачиваю ключ в замке. Тот самый, что вручил мне Арсений месяц назад, держа мою ладонь в своих.

Едва уловимый гул большого города за окнами и...

Музыка, льющаяся из спальни. В груди что-то тревожно сжимается.

Сюрприз?

Но я не сказала ему, что передумала оставаться у родителей. Я должна была вернуться только завтра днем. Твердо была намерена провести время с семьей, но отец был особенно невыносим, просто как назло!

Хотя Арсений очень любил сюрпризы. Мог например заказать ужин на крыше небоскрёба, потому что захотелось романтики. Его непредсказуемость была частью его магии, и я, вопреки всему своему здравомыслию, падала в эту бездну с наслаждением.

Улыбка, почти неуловимая, касается губ. Я сбрасываю туфли, стараясь не стучать каблуками, и крадусь по коридору, как воришка в собственном доме. Дверь в спальню приоткрыта. Из щели струится тёплый, медовый свет, ложась на тёмный паркет золотой дорожкой.

А потом до моих ушей доносится стон.

Я замираю и прислушиваюсь.

Арсений смотрит кино? Вполне возможно.

Стон повторяется, затем ещё один.

- Да, да! Аррр–сений!

Я узнаю этот голос… Моя сестра Алина.

Узнаю и не верю! Стою, как парализованная, не в силах толкнуть дверь в нашу с Арсением спальню. Мне хочется убежать!

А потом дверь открывается и выходит Алина, голая, завернутая в простынь…

– Марианна? – смотрит на меня с ужасом и виной. – Ты же…

– Должна быть у родителей? А ты не теряешь времени даром, да? – язык еле ворочается.

– Это… Просто порыв. Случайность! – выкрикивает сестра.

А я смотрю на нашу постель за ее фигурой. Вижу разбросанные вещи Арсения по комнате.

– Он уснул… Прошу, не надо скандала! Я сейчас уйду…

– Так утомила его?

– Прости меня! Я не должна была! Но он правда не стоит твоего внимания. Я хотела тебе это доказать! – говорит сестра шепотом. – Ты ведь не из тех, кто устраивает скандал? Давай вместе уйдем отсюда. Мне, кстати, даже не понравилось. Ничего особенного.

Меня выворачивает наизнанку от тошноты! Она еще и впечатлениями со мной делится??

– Ты еще скажи что получила задание от родителей! – видимо я все еще в состоянии шока раз несу такое.

Виноватый взгляд сестры заставляет вздрогнуть.

Я попала в точку? Это заговор?

Но в любом случае, это не отменяет факт измены…

Мир будто остановился. Все застыло внутри, заледенело. Не хочу верить. Подойти к постели и убедиться? Арсени лежит на животе. Но это он, нет сомнений. Его рубашка на полу. Кроссовки известного бренда, которые покупали вместе…

Глава 10

Между нами шумный, беззаботный зал. Но этот шум не существует. Есть только тишина, натянутая, как струна, между его взглядом и моим. Мужчина, чей образ три года выжигал в моей памяти все, кроме боли, стыда и одного вопроса: Почему?

По спине бегут мурашки, а сердце колотится с такой силой, что, кажется, его стук заглушает музыку. Морозов стоит, излучая волны той самой, знакомой энергии, которая раньше опьяняла, а теперь лишь обжигает. Смотрит на меня задумчивым взглядом и медленно приближается ко мне.

– Это такая шутка, да? – вырывается у меня сдавленное, ядовитое шипение, когда обретаю дар речи. – Ты все подстроил?

– Оригинальное приветствие, Вознесенская, – произносит он абсолютно холодно, и эта ледяная интонация выводит меня еще сильнее. – Не многовато ли мнишь о себе, принцесса? Ты правда решила, что я специально устроился сюда Дедом Морозом, чтобы тебя впечатлить?

– Ну, есть еще вариант, – не удерживаюсь от язвительности, стараясь ударить как можно больнее, – что ты окончательно обнищал. Папочка-олигарх, видимо, содержание урезал до нуля?

Арсений мрачнеет. Я попала точно в цель. Отношения с отцом всегда были его больным местом. Мой родитель называл его мажором и папенькиным сынком, но я-то знала правду. Арсений всегда с болезненной гордостью подчеркивал, что ничего не берет у отца, и всего добивается сам. Мне, в те времена ослепляющей влюбленности, впрочем, было глубоко плевать на источники его доходов.

– Язык у тебя не изменился, – отрезает Морозов, и в его голосе слышится не злорадство, а какая-то усталая горечь. – Все такой же ядовитый, Вознесенская.

– Спасибо, дедушка, – парирую, чувствуя, как трясутся руки. – Кстати, поздравляю. Роль удалась на отлично. Фамилию свою не уронил… – Боже, что я несу? – Блестящая режиссура. Вертолет, кафтан… все к лицу.

Слово “подлецу” остается невысказанным, но оно висит в воздухе между нами, густое и осязаемое.

Глаза Арсения сужаются, в них мелькает что-то острое, опасное.

– Спасибо за комплименты, – говорит он медленно, растягивая слова. – То ли еще будет.

«Может, и будет, – думаю я с дикой внутренней яростью, – но не со мной».

– На здоровье, дедушка, – бросив эту глупую фразу я, не прощаясь, разворачиваюсь и почти бегу к выходу, не оглядываясь. Надо уезжать. Сейчас же. Собрать чемодан и исчезнуть из этого проклятого места. Плевать на неустойку, плевать на контракт. С Морозовым в одной команде, на одной площадке я не выживу. Это худшая из подстав! Даже если из Снегурки переквалифицироваться в кикимору. Нет, все равно не хочу! Видеть его слишком больно! Воспоминания раздирают душу, а разбитое сердце снова кровоточит. Мысленно я уже швыряю вещи в чемодан.

За что? За что судьба так жестока? Зачем она снова свела нас?

Ведь это же совпадение?? Глупо думать, что Морозов устроил это сам… По собственному желанию организовал. Да и каким образом? Я выбрала эту работу спонтанно…

Нет? да и зачем ему? Решил меня вернуть? Это невозможно! Такого не случится никогда! После того как был с моей сестрой…

И вот эта новая встреча… Неужели мало было той боли? Снова ворвался, как черт из табакерки, в мою и без того шаткую жизнь… Добил? Доволен?

В комнате я срываю с вешалки одежду, комкая ее и запихивая в сумку. Руки дрожат. Дверь распахивается. На пороге Катя с испуганным лицом.

– Марианна, что случилось? Унеслась на всех парах с вечеринки, даже коктейль не выпила.

– Ничего! – кричу я, сама не узнавая свой голос. – Я уезжаю!

– Что? Как? Почему? Ты с ума сошла? – Соседка по комнате смотрит на меня с неподдельным ужасом. – Жесть какая…

– Кать прости но мне сейчас не до разговоров.

– Ладно, не хочешь – не говори. Только эх, жалко конечно. Да и куда в такую метель ехать то… Слушай, а Дед Мороз-то такой симпатичный оказался… Все наши девчонки его облепили. Когда ты с ним болтала, кстати, Ингу аж перекосило от злости.

– Желаю вам всем удачи с этим… Дедом! – выпаливаю, истерическая горечь подступает к горлу. – Совет да любовь!

Катя замирает, шокированная моей вспышкой. Я захлопываю чемодан, не в силах больше ничего объяснять.

– А мне показалось он исключительно тобой заинтересовался…

– Тебе показалось, – снимаю чемодан с кровати и волоку его к двери.

Прошлое, которое я так тщательно хоронила, только что встало передо мной во весь рост. Но сейчас, сквозь туман ярости, я ловлю себя на странной мысли. Что в глазах Морозова, в самый последний миг, я увидела не самодовольного ловеласа. Я увидела боль. Но конечно же мне показалось. Да и уже слишком поздно что-либо анализировать. Поздно задавать вопросы. Нужно бежать.

Друзья, следующая книга нашего моба!

Ходячее недоразумение майора Попова от Кэти Свит!

https://litnet.com/shrt/Q4FK

🔥Что может быть лучше, чем отметить Новый год в отличной компании на Красной поляне? Думаете, ничего? Я тоже так считала, пока не попала по-полной.

Предлагая отправиться на курорт вместо заболевшего брата с женой, подруга забыла упомянуть, что с нами в одном доме будут жить мужчина. Да не абы-какой, а офицер. Майор!

Он правильный. Сильный. Смелый. НАСТОЯЩИЙ! Тот, про кого говорят, что со стержнем внутри и который своей энергетикой может с ног сбить любого.

Но вместо восторгов мне хочется спрятаться куда-то подальше, чтобы ничего не натворить, ведь я полная его противоположность.

Глава 11

С чемоданом, который отчаянно цеплялся колесиками за каждый стык плитки, а потом вязнущими в занесенной снегом дорожке, я еле дотащилась в главное здание отеля. Ворвалась туда ураганом, вся уже занесенная пургой как снегурочка. Подкатила свою ношу к стойке администратора.

Молодой человек в безупречном костюме смотрел на меня с вежливым недоумением, будто я привезла с собой пингвина.

– Мне нужно такси. В аэропорт. Или на вокзал. Или просто вниз, в долину. В цивилизацию! – выдавила я, пытаясь звучать решительно, а не истерично.

– К сожалению, – начал он заученно, – в связи с резко ухудшившимися погодными условиями – это невозможно. Даже если у вас закончилась оплата номера – вы можете в нем остаться. Вот брошюра с информацией, ознакомьтесь.

– Мне не нужна информация, мне нужно такси!

– Вы погоду видели, девушка? Вы сейчас никуда не улетите. Ни самолетом, ни поездом.

– Я в курсе, что поезда не летают, – рявкаю какую-то глупость. Это все от нервов. – Вы что, похитители? Вы не можете держать меня насильно!

– Девушка, я повторяю вам. Все трансферы отменены, все дороги непригодны для передвижения. Все гости, кто планировал выехать сегодня, вынуждены остаться. Им предоставлено бесплатное размещение. Разве это не хорошая новость?

– Я искренне за них рада! – почти взвизгнула я. – Но мне нужно уехать. Очень.

Он наклонил голову, изучая мое лицо, покрасневшее от бега и отчаяния.

– – Что случилось так внезапно? Операция на сердце? Может быть, вы хирург? – спрашивает язвительно, явно считая меня истеричной особой.

– Не ваше дело!

Но если честно, я бы сейчас с удовольствием препарировала бы бездушное сердце Морозова! Если оно вообще у него имеется! Ведь это из-за него я оказалась в таком ужасном положении.

– Хорошо, а вертолет? – хватаюсь за соломинку, вспомнив появление здесь Морозова.

– В смысле?

– Дед Мороз прилетел на вертолете!

– Погода не была настолько плохой. И вы представляете сколько это стоит? Мне кажется вы не отдаете себе отчета… Ни в чем.

– То есть, вы мне ничем не поможете? – буркаю, чувствуя себя полной дурой.

– Я уже все объяснил, – разводит руками.

Открываю приложение такси. Но и тут полное фиаско! Умные алгоритмы вежливо сообщают: “в вашем районе нет доступных машин”. Расширяю радиус до максимума. Карта показывает одинокую иконку такси в сорока километрах, в соседней долине, с предполагаемым временем прибытия “через 2 часа 15 минут”. Упрямо нажимаю «заказать» с мольбой в душе. Через пять минут приходит уведомление: “Водитель отменил заказ”.

Видимо, взглянув на маршрут, он решил, что лучше остаться дома с кружкой какао.

Расстроенная окончательно, я понимаю, что все равно не сдамся! Даже если пойду пешком – понятно что недалеко – я не самоубийца, просто слишком много сейчас отчаяния внутри. Выкатив чемодан на улицу иду по главной аллее к воротам. Ну или я так думаю – видимость из-за пурги нулевая.

Природа явно полна решимости добить меня. Снегопад превратился в настоящую белую тьму. Снег лепил в лицо, забивался за воротник, а мой чемодан почти сразу же превратился в упрямого и неповоротливого ослика. Колеса буксовали, вязли, а потом и вовсе решили отправиться в самостоятельное путешествие. Я тянула его за ручку, он норовил зарыться в свежий сугроб. Наше недолгое сражение закончилось на первом же повороте: чемодан накренился, я потянула его на себя, поскользнулась и совершила полный отчаяния кульбит прямо в пушистую снежную перину.

Лежу на спине в сугробе, гадаю через сколько времени меня занесет окончательно. Очень болит поясница. Может я еще и сломала себе что-то до кучи? Сверху, сквозь метель, проступают смутные очертания фонарей.

Тихо, по-снежному глухо, и безумно красиво. И безумно, до слез, обидно. Это же не я изменила, а все неприятности – на мою голову! За что??

Как я вообще докатилась до жизни такой? Лежу в сугробе на горнолыжном курорте, потому что сбегаю от собственного прошлого в лице бывшего парня в костюме Деда Мороза. Анекдот, не иначе.

Из темноты послышался скрип шагов по снегу. Я зажмурилась, и тихонечко пропищала:

– Помогииите!

Замерзать все же не хотелось. Снег щекотал лицо, засыпал ресницы. Вот так замерзнуть, глядя в белую пелену неба, превратиться в ледяную скульптуру – мне кажется романтично… Но очень глупо.

Я жить хочу! – понимаю внезапно со всей остротой.

– Помогите! – кричу решительно, изо всех сил.

Четкий, тяжелый, наступающий скрип сапог по плотному снегу. Шаги замедлились, остановились прямо надо мной, отгородив от снегопада высокую, широкоплечую тень.

– Какая встреча. А я думал, ты уже в самолете, – раздался сверху голос. Низкий, без намека на насмешку. Почти деловой. – Или решила сделать снеговика?

Я не шевелюсь, притворяясь замерзшей статуей. Может, пройдет мимо?

Ну почему моим спасителем должен быть именно Морозов?!

Третья книга нашего моба:

Новогодний переполох, или как приручить Медведя

Алексы Гранд

https://litnet.com/shrt/94sG

– Сделай что-нибудь, Одинцов!
– Что, например?
– Не знаю, парням своим позвони. Вызови МЧС!
– Спустись с небес на землю, Яна. Никто не кинется нас спасать.
– Почему?
– Оглянись вокруг. Объявлено штормовое предупреждение. Канатная дорога закрыта. Нас замело к чертовой матери.
– Это значит, что мы с тобой заперты в ловушке?
– Именно.
– Больше, чем на один день?
– Возможно.
– И мне придется встречать Новый год с тобой?
– Ага.
– Это катастрофа, Одинцов. Самая настоящая катастрофа!

Она – карьеристка, которая всё ещё верит в сказки.
Он – суровый мужчина, который давно разочаровался в любви.
У нее на уме только работа.
У него – маленький сын-озорник.
Между ними нет ничего общего, но...
Есть одна нелепая случайность, буйная метель и потрясающий Новый год. Тот самый день, когда случаются чудеса, «Медведь» становится ручным и нежным, а любовь заставляет поверить в нее вновь.

Глава 12

Тень наклонилась. Я увидела его лицо – красивое настолько, аж бесит! Без шапки, волосы тронуты инеем, скулы резко очерчены в свете дальнего фонаря. В глазах не сказала бы что торжество или злорадство. Скорее какая-то усталая озадаченность.

– Ты шел куда-то? Вот и иди! – хриплю.

– Готова замерзнуть, только бы не принять помощь от меня? Чем же я тебе настолько насолил, а? Это ведь ты меня ради папочкиного протеже бросила, – буркает ворчливо.

– Чего?? – даже боль в спине перестала чувствовать. – Какой же ты мерзавец! Да как ты смеешь!

– Марианна, – произносит уже грубее, видимо устав от этой сцены. Да и место для разборок, согласна, не самое подходящее. – Вставай. Ты сейчас легкие отморозишь. Потом выльешь весь свой яд. Будет еще время, думаю, на неделю мы все здесь точно застряли.

Рука в дорогой кожаной перчатке возникла перед моим лицом. Я демонстративно отвернулась, пытаясь откатиться в сторону и подняться сама. Но это было невозможно. Рукава промокшей куртки заскрипели от набившегося снега, ноги проваливались в рыхлую массу глубже с каждым движением. Я буксовала, как перевернутый на спину жук, и это бесило меня еще больше.

Арсений коротко, раздраженно вздохнул. Наклонился, его руки уверенно обхватили меня под локтями, и одним мощным рывком он выдернул меня из снежного плена. Это было унизительно быстро и легко.

Я встала, пошатываясь, вся облепленная белым, чувствуя, как снег тает и стекает за шиворот ледяными ручейками. Мы стояли так близко, что я видела каждую снежинку, тающую на его густых, теперь тоже припорошенных инеем ресницах. А потом он начал отряхивать меня от снега. Движения его были резкими, грубоватыми, без намека на нежность — будто стряхивал пыль с дорогой, но надоевшей вещи.

— Отпусти! — прошипела я, отталкивая его руки. — Я сама!

— Вижу, как сама, — бросил он, не отпуская, а лишь ослабив хватку. Его взгляд скользнул мимо меня и упал на мой чемодан, лежащий на боку, похожий на грустную тушку тюленя. — Собралась в полярную экспедицию? Без соответствующего снаряжения, надо сказать.

— Я собиралась уехать, — голос мой звучал хрипло и глухо. — Подальше от тебя!

— Ну ты совсем уже, — он покачал головой, и в его тоне прозвучало что-то похожее на усталое разочарование. — Серьезно? Сожру я тебя что ли, Вознесенская? Да я давно плюнул на ту историю. Ну выбрала ты другого — бывает. Сердцу не прикажешь, да? — Он подмигнул. Этот фамильярный, наглый жест вогнал в меня новую порцию адреналина.

— Ты просто феерический наглец!

— Могу вернуть отправителю это прилагательное с другой приставкой, — парирует Морозов без тени улыбки. — Дура. Феерическая, факт. Куда ты сейчас перлась? Пешком до вокзала? Раньше ты была умнее. Я всегда знал, что филология — не для женщин. Вас учить — только портить.

Слова, сказанные безапелляционным тоном, подлили масла в огонь. Он не просто издевался. Он обесценивал все, что для меня важно. Мое образование, мой выбор, и… мое право не желать находиться с ним в одном пространстве!

— Я тебя ненавижу, Морозов! — выпаливаю со всем отчаянием. — Ты уже закончил свое шоу унижений? Или еще нет? Скажешь когда можно похлопать и разойтись?

— Ладно, юмористка, греться пошли, — махнул он рукой, словно устал от капризного ребенка.

— Я никуда не пойду с тобой…

Я отталкиваю Морозова, но он как ледяная глыба!

И тут боль в спине, про которую я забыла, будучи в крайне взвинченном состоянии, внезапно вернулась с утроенной силой. Но я продолжала отбиваться, пытаясь вырваться, отойти. Внезапно поясницу так прострелило острой, жгучей молнией, что я вскрикнула, потеряла равновесие и почувствовала, как мир наклоняется. В глазах поплыли темные пятна, заглушившие и его фигуру, и свет фонарей, и падающий снег. Последним ощущением был внезапный, обжигающий холод и знакомый запах парфюма, смешанный с запахом снега.

Друзья, и заключительная книга моба:

Снежный плен. Его территория

https://litnet.com/shrt/237Y

Юлия Рябинина

❄️❄️❄️Я ехала в Сочи подработать на сезон.

Маленькая арендованная машина, ограниченный бюджет и десятилетний сын рядом.

Метель накрыла трассу внезапно. Связь пропала, навигатор завис, и единственным местом, где можно было переждать снегопад, оказалась горная турбаза.

Я не ожидала встретить там мужчину, от которого сбежала десять лет назад, украв его деньги.

Мужчину, который не знал о существовании сына.

— Не может быть…

Он сделал шаг. Потом ещё один.

— Я тебя искал. Десять лет.

Его руки сжали мои плечи.

И в этот момент раздался звон разбившегося стекла.

— Мужик, отпусти мою маму!

Глава 13

Мне настолько тепло и уютно, что не хочется просыпаться. Пронизывающий холод, мокрая одежда, снег – испарились. Я лежу на чем-то невероятно мягком, укутанная с головы до ног в пушистый, невесомый плед, от которого исходит невероятно приятный запах кондиционера. Приоткрыв веки вижу теплый, танцующий: живое, трепещущее пламя.

Сознание возвращается рывком. Вспоминаю последние события, резко приподнимаюсь и понимаю… Что я… О господи, мамочки мои!

В одном только нижнем белье!!!

Шок. Ледяной, абсолютный, обрушивается на меня лавиной. Нервно оглядываюсь по сторонам, отмечая что сижу на огромном бархатном диване цвета темного шоколада, перед настоящим, потрескивающим камином, в котором потрескивают поленья. Стильная, просторная гостиная с панорамными окнами, за которыми бушуе все та же слепая, белая метель. Моя влажная, грязная одежда исчезла.

Кто меня раздел?! Зачем?!

Паника накрывает с головой. Вскакиваю на ноги, кутаясь в плед, голова кружится, спина ноет, но это все ничто по сравнению с ужасом от нарушения границ.

В этот момент дверь в гостиную бесшумно открывается.

Морозов переоделся. Теперь он в серых спортивных штанах и свитере, подчеркивающих ширину плеч. В его руках – две большие фарфоровые чашки, от которых поднимается густой, соблазнительный пар, пахнущий шоколадом, корицей.

Он остановился, его взгляд, оценивающий и непроницаемый, скользит по моей фигуре, закутанной в плед, бледному испуганному лицу и распущенным волосам.

— Очухалась? Отлично. Это поможет ожить окончательно, – произносит как ни в чем не бывало. – Держи. Согреешься изнутри.

– Ты совсем охренел?! – и не думаю подходить к нему, на протянутую кружку как на ядовитую змею смотрю. – Где моя одежда, Морозов? Что за идиотские шутки? – ору на него.

– Это вместо спасибо, Вознесенская? Впрочем, чего еще от тебя ожидать можно? – отвечает не менее зло. – Ты была как мышь мокрая, пришлось принять меры. Белье оставил, между прочим.

– Какая щедрость! Но ты не имел права меня трогать!

– Да что я там не видел, Мари? М? – называет меня как в прошлом и от этого мне становится еще паршивее!

– Ты просто… – и тут закашливаюсь, не могу договорить.

Морозов вздыхает, ставит кружку на столик перед диваном.

– Упрямая ты конечно – хуже ослицы. Скорее до воспаления легкий себя доведешь, да?

– Что тебе от меня надо, Морозов? – выдаю измученно.

– Ничего. Абсолютно. Я и сам жалею что притащил тебя сюда.

– Что это за место?

– Дом, как видишь.

– Чей?? Если ты аниматор, то вряд ли бы тебе такие хоромы выделили…

– Интересно. Включился синдром Шерлока Холмса? Пей лучше, это горячий шоколад как ты любишь. Только с секретным ингредиентом. Сейчас мы заперты в этом доме, увы.

– В смысле? Если я не могу уехать, то вернусь к себе в номер…

– Не сможешь. Все замело. Если только у тебя нет навыков прорывания траншей в сугробах. Подгонят технику – откопают нас.

– И сколько… На сколько я застряла… С тобой???

– Если бы я знал, Вознесенская. Но дом большой, это радует. Мы можем не мозолить друг другу глаза.

Я настолько ошеломлена всем что он сказал – что сажусь обратно на диван, делаю машинально глоток из кружки. закашливаюсь снова…

– Это что такое?!

– Горячий шоколад. С коньяком. Мой собственный рецепт.

– Гадость!

– Отдыхай, Вознесенская. Ужин будет позже.

– Как его доставят, если дороги занесены? – спрашиваю подозрительно.

– Никак. Я приготовлю, – разводит руками Морозов.

– Ты научился готовить? – удивляюсь.

– А вот ты как вижу нет.

– Я против стереотипа, что женщина должна стоять у плиты! – выпаливаю с яростью.

– Кто б сомневался. Короче, твои вещи спрятаны надежно. Это чтобы у тебя не было желания свалить.

– Я и в белье уйти могу!

– Если только у тебя совсем с головой плохо. Вот, кстати, держи, – вручает мне красивую упаковку.

– Что это?

– Носки. Все что ты пока заслужила. Будешь хорошей девочкой – еще что-нибудь получишь.

– Ты пошляк и придурок, Морозов!

– И тебе счастливо оставаться, Вознесенская, – уходит, оставляя меня одну в полном раздрае и отчаянии!

Машинально делаю глоток из кружки. Еще. И еще. Тепло разливается по телу. Натягиваю пушистые белые носки. Всхлипываю судорожно, ложусь на диван, закутавшись в плед как личинка. Нет, мне ничуть не страшно наедине с бывшим. Мне… больно. А еще очень переживательно, потому что когда Арсений рядом – у меня чувство что каждая эмоция – на разрыв. Все чувства сочнее и ярче.

Мне это не нравится…

Очень сильно не нравится.

Залипаю на камине, завороженно смотрю на огонь, допивая горячий шоколад с коньяком, который теперь кажется удивительно вкусным. И снова проваливаюсь в сон.

Глава 14

Не знаю как это получилось, но я проваливаюсь в очень крепкий глубокий сон. Из которого выныриваю очень медленно. Чувствую чье-то присутствие еще до того, как открыла глаза. Тяжелый, внимательный взгляд на себе. И невольно, не знаю почему, продолжаю притворяться спящей…

Его дыхание, теплое и ровное, касается моей кожи у виска. Он наклоняется ближе. Я чувствую тепло его тела, знакомый, сводящий с ума запах – дорогой парфюм, чистая кожа, едва уловимая нота чего-то своего, только его. Сердце в груди замирает, а потом начинает колотиться с бешеной силой, глотая весь воздух вокруг.

Почему я не сопротивляюсь?

Это же безумие… Время растягивается в тягучую, сладкую и смертельно опасную паузу.

Он хочет меня поцеловать… И я жду этого с замиранием сердца!

Мысль проносится обжигающей искрой. Все внутри сжимается в один напряженный, болезненный комок ожидания, страха и… предательского, дикого желания. Чтобы он это сделал. Чтобы всё вернулось, хоть на секунду.

Его губы почти касаются моей кожи. Я чувствую, как задрожали веки, выдав меня. И в тот же миг Морозов резко отстраняется, будто обжегшись. Я распахиваю глаза. Его взгляд привычно жесткий, непроницаемый. Остальное мне привиделось. Он снова играет со мной.

— Вознесенская, — его голос хрипловатый, он откашливается. — Хватит валяться. Ужин готов.

Кидает на меня мягкий белый халат.

– Можно мне мою одежду??

– Нет.

– Это издевательство! Похищение!

— Мне плевать на то, как ты это назовешь. Как и на твои истерики,, — бросает он через плечо и уходит.

Я, всё ещё трясясь внутри от этой сцены, натягиваю халат. Он великоват, пахнет им. Запах окутывает, как объятие, от которого хочется сбежать и утонуть одновременно.

Хочу продолжить спор, не собираюсь сдаваться, шлепаю босыми ногами по полу, путаясь в широких полах халата. Замираю на пороге кухни. Такие восхитительные запахи, что во рту моментально собирается слюна!

– Я не знала, что ты умеешь готовить, Морозов, – постаралась чтобы голос звучал ядовито, но вышло как-то жалобно и пискляво.

– Всего лишь пожарил картошки, открыл банку консервированного тунца и сделал салат, – бурчит в ответ Дед Мороз.

Я сейчас понимаю, что ни о чем кроме еды не могу думать. Салат – листья рукколы, кусочки авокадо и болгарского перца, крупно нарезанные помидоры черри, сбрызнутые оливковым маслом и бальзамиком.

Багет, подрумяненный в тостере. Маринованные огурчики и помидорчики.

Горячая жареная картошка источает божественный аромат!

И два бокала — один с водой, другой с чем-то красным. Что явно не компот.

Вот только пить мне в присутствии бывшего не хватало.

Но рука сама тянется к бокалу. Мне необходима анестезия. И подкрепиться. Чтобы потом со свежими силами найти выход отсюда!

Я сажусь, Морозов тут же накладывает мне картошку, тунец и салат.

— Ешь, — говорит он, садясь напротив, и его голос снова ровный, как лезвие. — Пока не остыло.

14|2

Все как назло оказывается удивительно вкусным и аппетитным. Я на ужине совсем мало перекусила, да и вообще, когда нервничаю, всегда разыгрывается зверский аппетит! Так что трескаю за обе щеки, заглушая внутренний голос, который говорит, что так уплетать еду, приготовленную изменником – это предательство по отношению к самой себе. Тунец на удивление нежен, салат свеж и ярок. Вино – безумно вкусное, Морозов всегда знал толк в хорошем алкоголе. Делаю глоток за глотком, чувствуя, как холод внутри понемногу отступает, сменяясь опасной, разливающейся по венам теплотой.

Арсений ест молча, не поднимая на меня глаз. Тишина между нами густая, тяжелая, наэлектризованная невысказанным. И с каждым глотком вина моя осторожность тает, в отличии от пушистого снега за окном.

— И что это вообще значит? — вырывается у меня, голос прозвучал хрипло от вина и напряжения.

Морозов медленно поднимает на меня взгляд, пережевывая.

— Ужин. Или ты не узнала картошку?

— Не играй в придурка, — отпиваю еще вина, чувствуя, как сознание немного плывет от вина. — Я про ситуацию в целом. Ты все подстроил?

– Снегопад? Ты правда считаешь меня таким всесильным? Много обо мне думаешь.

– Вообще не думала про тебя!

– Но замуж за Соколова так и не вышла. Почему? – огорошивает вопросом.

Щеки начинают пылать. Вот уж последний, про кого мне хочется говорить – это Леонид. Там все слишком сложно.

Когда узнала про измену, на эмоциях дала согласие на брак с Соколовым. Потом, немного остыв, поняла, что это полный бред. Ну не могу я жить с нелюбимым, даже если всю трясет от боли и ярости. Просто не могу!

Я вообще тогда не очень вменяемая была, плохо те дни помню. Все время какие-то успокоительные принимала. Мама увезла меня в деревню к своей подруге. Была жуткая жара, и за городом переносить ее было легче. Хотя мне было точно не до климатических условий. Я превратилась в зомби. Но время лечит, так говорят…

Мне было невыносимо сложно забыть Арсения. Я так сильно его любила, так доверяла ему. На какое-то время я уехала от семьи за границу, работать волонтером в международном центре. Вернулась через полгода, уже другая. С камнем вместо сердца. Но главное – успокоилась. Даже смогла начать разговаривать с сестрой. Не простила ее, нет. Но ради родителей пыталась вести себя с ней нейтрально. Перевела отношения с Леонидом на дружеские рельсы, объяснила, что ничего больше дать не могу. Но вот в последнее время он снова начал оказывать знаки внимания, а я подумала, что может быть действительно что-то получится... Раз он столько лет рядом. Но самое смешное, что когда с отцом стало плохо, Леонид сам меня бросил! Оказалось, что я была ему выгодна только когда папа был при должности. А когда мы стали нищими, я перестала быть интересной. Точнее, он хотел интима, а когда я отказала, заявил, что я больше не представляю интереса чтобы добиваться меня.

Нет, сердце он мне не разбил, но было ужасно противно.

Разумеется, я не собираюсь все это рассказывать Морозову. Обойдется!

– Моя личная жизнь тебя не касается!

– Другого ответа я и не ждал от тебя, Вознесенская. Тогда моешь посуду.

– Без проблем. Спасибо за еду. Я же могу вернуться в свой номер когда наведу порядок на твоей кухне.

– Боюсь что нет. Меня самого это не очень радует, но выходить сейчас – самоубийство. Ты просто не дойдешь до своего корпуса. Это далеко.

– Ты врешь!

– Можешь открыть интернет и посмотреть схему комплекса. Мы сейчас гораздо выше в горах, чем твоя гостиница для аниматоров.

– То есть, ты признаешься, что похитил меня?? – как же я злюсь! – И как интересно я сюда попала??

– Я привез, на снегоходе.

– Зачем??

– Марианна, может быть закончим допрос? Мне надоело, – злится. – Делай что угодно. Поверь, я тоже не в восторге что мы здесь застряли. Я не думал, что все так серьезно. Но снег продолжает идти. Тягаться с природой – глупо. Значит надо смириться.

– Может еще удовольствие получить предложишь?

– Пока нет желания, – отрезает, а мои щеки начинают пылать! Вот зачем я нарываюсь.

– Комнат свободных в доме полно, Вознесенская. Выбирай любую. Поищи такую, чтобы запиралась. Ну или забаррикадируйся.

Вот гад! Абсолютно читает мои мысли. Он откладывает вилку. Звук металла о фарфор звучит невероятно громко.

– Что тогда было в гостиной? Когда я проснулась? – знаю что не стоит продолжать тему, но меня несет. Выставляет меня истеричкой, а сам собирался… Поцеловать! Я уверена!

— Что? — спрашивает с ледяной вежливостью. — Собирался проверить температуру? Убедиться, что ты не впала в кому после своего героического побега? Да, Марианна. Именно это я и собирался сделать.

Продолжает издеваться! Как же бесит, бесит, бесит!

Хочет, чтобы поверила, что все это — моя выдумка? Мои больные фантазии?

– Хорошо, Морозов. Я не буду пытаться сражаться с силами природы. Но ты не подходишь ко мне ближе чем на метр! И мне нужна моя одежда! – вскакиваю и начинаю складывать посуду в раковину.

– Вот это уже переговоры по существу. Твоя одежда в прачечной, в цокольном этаже. Сухая и чистая. Можешь не благодарить.

Вот и не буду! Не по своей воле тут оказалась!

Пока ношусь как ураган убираясь на кухне. Морозов сидит, откинувшись на спинку стула. В его позе мне чудится опасная, хищная расслабленность.

– Почему ты такая нервная? Можно даже предположить, что ты сожалеешь о своем поступке, – произносит задумчиво.

– Я? О Своем поступке? О каком?!

– Серьезно? Если ты решила выбрать скучного папочкиного прихлебателя – твое право. Но могла бы сказать все честно, глядя в лицо. А не собирать по-тихому вещи.

Это было ударом ниже пояса. Я дернулась, едва не опрокинув стул.

— Не смей говорить о том, что и как я сделала! Ты переспал с моей сестрой!

Последние слова повисли в воздухе оглушительным, гулким обвинением.

Глава 15

Убравшись на кухне, я выхожу в гостиную. Все плывет перед глазами – похоже я переборщила с вином. Иду, держась за стены. Чувствую какое-то движение сбоку, резко поворачиваюсь и теряю равновесие. Морозов подхватывает меня. Крепкий, сильный как скала и кажется все еще очень рассерженный.

Мне не по себе становится.

– Пусти. Спасибо за ужин но я ухожу отсюда!

– Продолжаешь истерику? – интересуется хмуро.

– Тебе какое дело? Или нравится роль надзирателя, Морозов?

– Ты не можешь никуда идти в такую погоду и в таком состоянии. Не сходи с ума окончательно. Выбери себе любую комнату и не мельтеши перед глазами, Вознесенская! – рявкает на меня. – Завтра край к вечеру нас откопают и я сам тебя вышвырну.

– Мечтаешь об этом, да?

– Ты даже не представляешь насколько!

Пытаюсь вырваться, но сражаться с этой горой – себе дороже. Меня повело, и Арсений машинально обхватил меня за плечи, чтобы я не упала. Его пальцы впились в кожу сквозь халат. Горячие. Очень горячие.

– Отпусти! – почти кричу, пытаясь вырваться, но тело не слушается, оно как вата. – Я ненавижу тебя! Ненавижу!

– Даже не сомневаюсь, – цедит сквозь зубы, в его голосе прорывается хриплое, яростное раздражение. — Если не успокоишься, я тебя в комнате запру! К черту все твои истерики!

Это последняя капля. Замираю, задрав к нему лицо. В глазах стоят пьяные, жгучие слезы.

– Что ты от меня хочешь? – голос срывается на истеричный шепот. — Сначала ты врываешься в мою жизнь, как ураган… Потом ломаешь ее… А теперь ты тут, с твоей… правдой, которая хуже любой лжи! Что тебе надо? Чтобы я сказала “прости”? Извинилась за то, что поверила своим глазам? Или ты просто решил доиграть спектакль до конца, чтобы я еще раз опозорилась перед тобой? Чего ты хочешь, Арсений?!

Он смотрит на меня, и его грудь под моей ладонью тяжело вздымается. Его лицо было искажено какой-то внутренней борьбой. Он резко, почти грубо, проводит ладонью по своим коротко стриженым волосам.

– Да ничего я от тебя не хочу, Вознесенская, – выдыхает сдавленно, и в его голосе звенит та же усталость, что и у меня, только смешанная с гневом. — Ничего. Только чтобы ты заткнулась и перестала размазывать эту свою праведную обиду, как последняя дура! Ты права, уже ничего не исправить. Все в прошлом. Я не думал что застряну с тобой в доме, вот так. Ты можешь просто не попадаться мне на глаза? Не истерить и не пытаться покончить с собой? Потому что еще раз бежать и спасать тебя из снега я не намерен!

Его слова повисли в воздухе, оглушительные и откровенные. Мы стоим так близко, что я чувствую жар его кожи, слышу его неровное дыхание. Воздух вдруг становится густым, как сироп, тяжелым.

Арсений больше не держит меня — его руки просто лежат на моих плечах, но я не могу пошевелиться. Между нами возникает то самое звенящее, невыносимое притяжение – магнитное поле из старой боли, невысказанных обид, пьяной откровенности и того древнего, неистребимого огня, который не погас, а лишь тлел под пеплом.

Я смотрю на его губы. Он смотрит на мои. Судорожно сглатываю. Тишина звенит в ушах громче любой музыки.

Это все очень опасно. Самоубийственно. и почти неизбежно.

Я почти уверена что он меня поцелует… Но вместо этого Морозов подхватывает меня на руки и несет вверх по лестнице.

15/2

— Арсений! — вырывается у меня испуганный вскрик. – Что ты делаешь?? Совсем с ума сошел?? Поставь меня, немедленно! Прекрати! Перестань!

Мир кувыркается, и я инстинктивно вцепляюсь в крепкое тело, чувствуя под пальцами твердые мышцы. Он несет меня вверх по лестнице, а я, беспомощная и пьяная, могу только возмущаться. Каждый его шаг отдается в моем пьяном сознании глухим ударом.

— Что ты делаешь?! Пусти! Я не буду с тобой спать! Ни за что!

— Ты будешь просто спать, — сквозь зубы бросает Морозов, не замедляя шага. Его голос хриплый, злой. — Пока не проспишься. Хватит истерик, Марианна. Я реально от них устал. До чертиков.

Как будто я от него не устала! Сам все это устроил!

Но ругаться с ним у меня уже нет сил.

Да и рявкнул что не тронет меня и не имеет никаких “непристойных” намерений так, что я сразу поверила. Не станет.

Да и никогда я от него не видела насилия. В чем-чем а в этом точно не упрекнуть бывшего.

Морозов заходит в просторную комнату с широкой кроватью, и резким движением ставит меня на ковер. Я пошатываюсь, хватаясь за спинку кресла.

— Это твоя комната на ближайшие сутки, раз ты не в состоянии, я выбрал ее за тебя. Можешь баррикадироваться. И вообще делать тут что угодно, — объявляет, отступая к двери. В его тоне — ледяная, окончательная решимость. — Здесь есть своя ванная. Тебе незачем выходить, раз так невыносимо меня видеть. Еду могу принести завтра. Обживайся.

Я смотрю на него, и пьяный ужас смешивается с возмущением.

— Я что, заключенная? — спрашиваю я, и голос звучит глупо, пискляво.

Он останавливается в дверях, и его профиль резко вырисовывается на фоне освещенного коридора.

— Ты скорее ненормальная, — произносит он с убийственной простотой. — Все. Спокойной ночи.

И дверь захлопывается. Я стою посреди чужой роскошной комнаты, в чужом халате, с тяжелой от вина головой, которая начинает потихонечку трещать… Давая понять, что не обойдется без похмелья. За дверью слышны удаляющиеся шаги — тяжелые, быстрые, сердитые.

Медленно сползаю на пол, прислонившись к кровати, и закусываю кулак, чтобы не завыть от этого клубка унижения, ярости и…

Чувства обмана. Мне словно пообещали что-то и обманули.

Он не поцеловал меня.

Вместо этого унес подальше с глаз.

Не хочет видеть. Не хочет меня…

Вместо радости, что Морозову я не интересна, у меня внутри – пустота.

И нарастающее отчаяние.

Сколько времени я старалась его забыть! И вот одна встреча – и мои установки дали сбой. Всего одно мгновение…

Столько времени прошло, это невозможно, все чувства что были к нему давно истлели…

Но я понимаю, что вру сама себе. Точнее, пытаюсь.

В ушах звучит голос Арсения. Его слова, что я – наивная дура. Что меня обманули. Все было лишь манипуляцией моих драгоценных родственников.

Мои сердцебиение и дыхание сбиваются, снова как тогда, в нашей квартире я чувствую парализующую боль…

Заставляю себя встать и дойти до ванной. Включаю воду и долго стою под горячим душем. Тут даю себе вволю порыдать и повыть, выплеснуть эмоции.

Глава 16

Вынырнув из пара и горячих струй, я наконец почувствовала себя немного человеком, а не комком дрожащих нервов. Выплеснула эмоции, теперь надо взять себя в руки. Ванная была царством мрамора и хромированных поверхностей, но, к моему удивлению, все необходимое нашлось: пушистые бежевые полотенца, гель для душа с запахом альпийской сосны и даже зубная щетка в вакуумной упаковке.

Я вытерлась, обернулась полотенцем побольше, вторым, поменьше, вытерла волосы и закрутила на голове высокий тюрбан.

Вышла в комнату и замерла перед зеркалом, разглядывая себя. Распаренное лицо, широко распахнутые глаза, в которых уже не было истерического блеска, а читалась усталая задумчивость.

Мне бы сейчас крем для лица… И для тела не помешал бы. Все это есть в моем чемодане. Только вот где он… Мой бедный, несчастный чемодан. Наверное остался в сугробе, насквозь промокший. А я даже ничего о нем не спросила у Морозова. Наверняка он там его и оставил – ну не потащил бы и меня и чемодан, еще и в гору… Черт! Там одежда, теплые шерстяные носки, любимый увлажняющий крем, без которого кожа в этом сухом воздухе превратится в пергамент. Теплая байковая пижамка с принтом из пингвинчиков.

Черт! Весь этот вечер – сплошная катастрофа. Я потеряла работу (потому что сбежать – значит сорвать контракт), переборщила с вином – до сих пор голова плывет и выставила себя полной истеричкой перед бывшим, а теперь еще и осталась без единственных своих вещей в его роскошном заточении. Все, что у меня есть, – это я сама, обернутая в чужое полотенце, с головой, замотанной в тюрбан, как у неудачливой путешественницы из дешевой комедии.

И в этот момент дверь в комнату с шумом распахивается. Струя прохладного воздуха бьет по ногам.

– Я совсем забыл… – вздрагиваю всем телом, оборачиваюсь резко…

Морозов, на пороге. В одной руке он держит тот самый вожделенный чемодан, по которому я только что так страдала. Наши взгляды перекрещиваются, все это занимает секунду, не больше, а потом я чувствую как узел на полотенце развязывается и оно слетает с меня. Одновременно с громким грохотом падает чемодан.

Взвизгиваю и обхватываю себя руками.

– А-а-а-а! – мой крик полон чистейшей, животной паники. – Убирайся!

Мне хочется провалиться сквозь землю. Приседаю, дрожащими руками хватаю полотенце и прижимаю к себе.

– Черт! – вырывается изо рта нахала, глухо и сдавленно. Но при этом он и не думает отвернуться!

А я в бешенстве подбираю слова, чтобы осадить раз и навсегда! Он не смеет так себя вести! Но мой взгляд падает на багаж… Господи! Не зря был такой грохот.

Мой бедный, многострадальный чемоданчик, переживший падение в сугроб, теперь чуть ли не пополам. Крем выкатился, высыпалось печенье – бабуля испекла домашнее, мое любимое. Я и забыла, что в последний момент сунула его, не смогла обидеть старушку. Бабуля – мать моего папы, как раз гостила у нас. Она очень добрая и заботливая.

– Ну спасибо… Морозов, выйди уже!

Трясясь от холода и дикого смущения, обматываюсь полотенцем снова.

– Не психуй, Вознесенская, – его голос звучал хрипло и… неестественно высоко? – Чего я там не видел.

Эти слова обожгли сильнее, чем если бы он рассмеялся.

– Все видел! Доволен?

– Я куплю тебе новый. Как только вырвемся из этого снежного плена.

– Да хватит уже! Мне ничего от тебя не нужно! – почти кричу. Меня трясет от унизительной ситуации, стыда. – Выйди из моей комнаты! Сию секунду! Или я…

– Или что? – в его тоне появилась знакомая, раздраженная жилка. – Успокойся уже.

– Ты не можешь врываться, когда тебе вздумается! – Я потянула край полотенца выше. – Ты что, стучать разучился?!

– Я стучал. Три раза. Ты не ответила. Я подумал… – он запнулся, резко поднял глаза, но теперь смотрел куда-то мимо моего плеча, на стену. Его лицо было странно напряженным, скулы подрагивали. – Я подумал, мало ли что. Может тебе плохо. Ты же там на улице в обморок грохнулась. Подумал что тебе вещи нужны. Я тогда еще, отнес сначала тебя в дом, а потом за чемоданом твоим вернулся. Ну и за ужином забыл сказать.

В его объяснении прозвучала неуклюжая, неловкая забота. Это только сильнее выбило почву из-под ног.

– Спасибо, но моменты ты выбирать не умеешь! – мой запал уже сходил на нет. Стыд и абсурдность ситуации накрывали волной.

– Возможно, – он бросил быстрый, жгучий взгляд прямо на меня, и в его глазах читалась та же самая неловкость, смешанная с раздражением. – На этот раз точно все, больше не потревожу. Твоя одежда еще в сушке. Завтра сможешь забрать.

Ушел так же внезапно как и появился, а я не успела сказать спасибо… А ведь понимаю, что вообще-то - стоило!

Глава 17

Морозов

Морозов

Мне не надо было говорить с Марианной и детально разбирать то, что привело к нашему разрыву. Я с самого начала не сомневался, что ее родственнички приложили руку к этому.

Но то, что Мари оказалась такой ведомой, глубоко ранило меня. Такая умная, самодостаточная, и так легко им поверила, проглотила отраву и просто стерла меня… Это было похуже любой измены. Это оказалось ударом в самое незащищенное место. В ту глупую веру, которая у меня еще оставалась, что мы с ней – против всех.

В первые дни я метался как раненый зверь. Звонил, писал, однажды даже к их проклятой квартире подъехал. Но ее будто стеной окружили каменной.

Я видимо не принц, так что спасти свою Рапунцель, или Спящую красавицу не смог.

Потом все просто накрыло с головой. Внезапные проверки, отказы по контрактам, шепотки за спиной. Я на сто процентов уверен, что и тут постарался Вознесенский. У него связи были покрепче, чем я думал. И ненависть – иррациональная, животная. Я ломал голову: что я ему сделал? Просто любил его дочь. Ну да, был мажором. Точнее, только переставал им быть, вылезая из тени отца и пытаясь строить свое. Отец помогал, конечно. Без его стартового капитала никуда.

Отец мой, кстати, тоже Марианну не жаловал. При всей своей респектабельности, он плевался, когда я упоминал ее фамилию:

– Зачем тебе эта сраная интеллигентщина, сынок? Никогда тебя ровней не признают. Самовлюбленные снобы. Тьфу.

– Почему ты так о них? Ты с ним знаком? – удивлялся я.

– Знаю я этого выжившего из ума сноба Вознесенского, – отмахивался отец, и в его глазах вспыхивало что-то холодное, личное. – Говорить о нем не хочу.

Но с Марианной, когда мы изредка приезжали, он был подчеркнуто вежлив, даже галантен.

Хотя мой отец – обычный работяга, добившийся всего своим трудом. Не чета этому Вознесенскому, который кичится своим происхождением.

Ладно, и что теперь?

Я ведь и правда этот спектакль с Дедом Морозом затеял, только потому что фамилию знакомую увидел в списке.

Этот элитный комплекс принадлежит моему хорошему приятелю. Дом, в котором сейчас с Марианной нахожусь – мой личный. Я помог приятелю на начальном этапе. Вложился. Все получилось, и шале высоко в горах – так сказать, моя доля.

Он пригласил меня отметить Новый год. Сначала я принял это предложение без энтузиазма – слишком много дел по бизнесу, переговоры в Лондоне, там и собирался быть тридцать первого декабря. Но тут увидел список аниматоров…

Не знаю что на меня нашло в тот момент. Но я набрал приятелю и сказал что у меня есть кое какая идея для нового года. Все равно в свое шале собирался. Была изначально идея с Наташкой в нем новый год отметить. Черт... Я только сейчас про нее вспомнил! Она же прилететь должна! У меня после встречи с Вознесенской все в голове перемешалось! Наверное, рейс задержали... Но вообще моя нынешняя девушка может в любой момент сюда завалиться... Вот это будет весело. В кавычках, разумеется.

Я хотел поиграть лишь с Мари. Показать что я больше не тот мажор на которого ее отец свысока смотрел. Хотел посмотреть на униженную высокородную принцессу, которая теперь вынуждена играть Снегурку в массовке. Мелочно? Возможно. Хотя я все замутил с размахом. Дорогой антураж, вертолет.

Поиграл, мать вашу. Это должна была быть короткая встреча. Один раз на сцене и все. А теперь застрял со Снегуркой. А еще понял, что все еще неравнодушен, особенно когда полотенце с нее упало. Честное слово, нарочно не придумаешь!! Я стоял, вцепившись в ее чемодан, а она… Я увидел на секунду то, что помнил до мельчайших деталей. И все внутри просто рухнуло. Не злорадство, не месть – а какая-то пьяная, дикая неловкость и вспышка того самого старого огня, который, оказывается, не погас, а просто тлел под грудой пепла из обид и злости.

И теперь что? Теперь я сижу тут, слушаю, как завывает метель, и понимаю, что загнал себя в ловушку, из которой нет ни малейшего понятия, как выбираться.

Глава 18

Марианна

Просыпаюсь от того, что череп медленно, но верно раскалывается изнутри тяжелым, тупым молотом. Язык прилип к нёбу, пульс в висках отдается звонкой, тошнотворной волной, прокатывающейся от макушки до кончиков холодных пальцев ног. Свет, пробивавшийся сквозь шторы, режет глаза, как лезвие. Ох, никогда в жизни мне не было так плохо!

Но я сама виновата…

Как и во всех проблемах своей жизни. В расставании с Арсением. Нет, я не могу думать об этом сейчас, когда мне настолько плохо физически!

С трудом приподнявшись, стягиваю с головы тугую резинку, в которую наспех собрала волосы когда принимала душ. Волосы рассыпаются по плечам тяжёлой волной. Кончики, ещё влажные у корней, касаются кожи, и я вздрагиваю, почувствовав мурашки.

Нужно выбраться отсюда – посещает меня судорожная мысль, и я тяжело сглатываю. И все будет хорошо. Я справлюсь. Смогу.

Правда в том, что я так и не смогла найти замену Арсению. Я разлюбила, но чувствовала что уже никому не смогу верить. Я научилась жить в одиночестве. Пыталась что-то построить с Леонидом – но от этого было лишь только хуже. Когда он сам меня бросил – прежде всего ощутила облегчение.

Сейчас же я чувствовала себя полностью дезориентированной. И чтобы собрать себя снова – мне надо остаться одной. Как следует подумать. Я все эти годы считала, что моя сестра – развратница. Что ей захотелось увести у меня парня, просто чтобы доказать собственное превосходство. А теперь получается – вся моя семья была в заговоре против меня! Чудовищное откровение, с которым понятия не имею что делать…

Подумаю об этом завтра, — цитирую мысленно любимую героиню. Сегодня… просто надо пережить этот день.

И тут вспоминаю какое сегодня число! Тридцать первое декабря. Новый год.

Нет. Ни за что. Никакого Нового года с Морозовым. Этого уже слишком. Это будет уже не драма, а какой-то гротескный фарс.

Опираясь на стены, как столетняя старуха, спускаюсь вниз. Из кухни доносился тихий стук посуды.

Пытаюсь принять беззаботный вид, но тупой, ноющий ком под рёбрами не желает исчезать, как и сосущая пустота в груди… Нет, это уже не любовь. Это шрамы. Фантомные боли ампутированной конечности. Естественная реакция организма на внезапную, оглушительную встречу. Отголоски. Эхо. Не более того.

Смахиваю слезу со щеки и спешу дальше, на кухню. Сказать Морозову, что ухожу и точка!

Войдя на кухню, застываю на пороге. Он стоит у плиты, спиной ко мне, в серых спортивных штанах и темной футболке. На плите шипит сковорода.

Зачем?? Ну зачем он это делает?

Тут же память подсовывает воспоминания, как мы готовили завтраки вместе. В те беззаботные счастливые времена. Смеялись, шутили, целовались…

– Проснулась? – оборачивается ко мне Морозов. Его взгляд скользит по моему лицу, бледному и осунувшемуся после бессонной ночи.

– Что ты делаешь?

– Готовлю завтрак. Раз уж ты у нас совершенно не приспособлена к хозяйству.

– С чего бы я стала хозяйничать у тебя дома? – спрашиваю ворчливо. – Дороги расчистили? Я не могу больше тут оставаться! Я думаю уже все нормально, раз елку доставили.

– Вознесенская, елку я час назад возле дома срубил. Поверь, дороги все еще заметены, и боюсь сегодня ими никто заниматься не станет. Люди отмечать хотят, праздновать. Так что… Смирись.

– Ни за что!

– Ничего другого от тебя не ждал. Ты самая упрямая баба на свете.

– Кто я??

– Садись и ешь, – почти рявкает. – Я не хочу с тобой возиться. Хочешь утонуть в снегу? Пожалуйста. Но после завтрака.

Морозов приготовил яичницу, и надо признать, выглядела она очень аппетитно. Несколько ломтиков чёрного хлеба, поджаренного в тостере до темно-коричневого цвета, бекон, сырная нарезка и помидоры черри.

– Кофе будешь? – спрашивает как ни в чем не бывало.

– Буду.

Глава 19

– Спасибо за завтрак. Но я думаю, мне пора…

– Снова начинаешь? – Морозов поднимает на меня взгляд от своей тарелки. – Я тебе все объяснил. Может, хоть сегодня успокоишься?

– Сегодня тридцать первое декабря! – выпаливаю нервно.

– Я в курсе, – кивает, отпивая чай. Как же его спокойствие выводит меня из себя!

– Мы не можем отмечать Новый год вместе! – цежу сквозь стиснутые зубы.

Он же это понимает? Не совсем чурбан неотесанный?

– В чем запрет? – выгибает бровь, в уголке его рта появляется усмешка. – Ты в полночь в тыкву превратишься?

– Хватит острить! Ты не слышал народную мудрость? Как Новый год встретишь, так и проведешь! И с кем встретишь…

– Кстати, это твоя первая мудрая мысль на сегодня, Снегурка, – кивает. – Выйти мы не можем, разойтись – тоже. Давай хоть не скандалить? Чтобы не заниматься этим весь следующий год. Вот вообще никакого желания.

Я замолкаю. Потому что Морозов прав. Я безумно устала от этой войны, от нервного напряжения, от чувства, что мечусь в стеклянной банке. И от осознания, что веду себя как последняя мегера. Ведь, если верить ему, он даже не изменял мне! Все подстроило мое семейство. Это просто чудовищно, и я пока не знаю как с этим жить. Даже обдумать это не могу – сразу дурно становится.

Но я все еще обращаюсь с Арсением как с предателем. Даже узнав правду. Почему? Потому что я упрямая дура, неспособная признать, что ошиблась? Или потому что если признаю – вся боль от расставания с ним вернется? И неизвестно, смогу ли на этот раз пережить ее, справиться.

Понятия не имею…

– Я принесу елку, – неожиданно заявляет Морозов, отодвигая от себя пустую тарелку. С завтраком он справился быстро, а вот я – едва притронулась.

– Ты уверен, что нам это надо? – шепчу с болью.

Ну зачем, правда? Какой уж праздник в таких условиях?

– Почему нет?

– Так ведь нельзя же выйти! – хватаюсь за безопасную соломинку.

– До забора уж как-нибудь дойду. Снег почищу, елку срублю. Их тут валом. Физические упражнения полезны.

Арсений встает и направляется в коридор. Через мгновение слышится звук застегивающейся куртки и хлопок входной двери. В доме воцаряется тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра.

Я сижу, глядя на опустевшую кухню. Чувствую себя бесполезной и потерянной. Но сидеть и пялиться в окно, ожидая конца снегопада, выше моих сил. Нужно отвлечься. Занять руки, что ли…

Убираю со стола, а затем, почти на автомате, открываю холодильник и шкафчики. Надо же оценить припасы. И тут меня ждет сюрприз.

Огромный холодильник ломится. Не изысками, хотя и они в наличии: икра красная, черная, оливки и маслины, каперсы, мм фаршированные сыром перчики и артишоки. Но и простыми продуктами: картофель, морковь, свекла, лук. В контейнерах – соленые огурцы. На полках внизу столешницы – банки с зеленым горошком, кукурузой, маринованными грибами. В морозилке – курица, свинина, фарш. И, о чудо, в отдельном контейнере – две жирные, душистые соленые сельди. И еще много всего по мелочи.

Раз и елка у нас будет, значит, должен быть и стол. Настоящий, новогодний, пусть и на двоих бывших в заснеженном доме. Сделаю все по классике: оливье, селедка под шубой, ну и бутерброды с красной икрой. Думаю Морозову идея по-душе придется.

Нет, конечно я не собираюсь пытаться впечатлить бывшего. Сделанного как говорится не воротишь. Но и как с врагом с ним пора заканчивать общаться.

И я принимаюсь за дело. Ставлю вариться овощи, яйца, разделываю селедку. Аж слюнки текут!. Пока руки заняты работой, голова понемногу отключается от мыслей об Арсении, о прошлом.

Яйца, сваренные вкрутую, чистятся с легким шелестом. Мелко режу их, огурцы, хрустящие и пахучие, идут следом. Увлекаюсь, придумываю еще салат на ходу – с маринованными опятами. Это почти медитативный процесс: распределить, разровнять, смазать. Руки помнят движения, хотя я давно не готовила.

Кухня наполняется знакомыми, праздничными запахами – вареных овощей, соленой рыбы, свежего лука. На столе стоят два готовых салата, как два произведения искусства, пусть и кулинарного.

Распахивается входная дверь, Арсений с елкой, еле пролезающей в дверной проем приносит с собой морозный воздух.

– Снегопад идет на убыль, – сообщает. – Ого, какие запахи! Ты сделала оливье? Ну ты даешь, Снегурка! Не ожидал! Расцеловал бы, да ты визжать же будешь?

– Целовать – лишнее, – киваю. – Тебя так долго не было! Ты может до самого отеля снег расчистил?

– Неа, не надейся.

– Но так долго…

– В гараже возился. Мотор проверял.

– У тебя тут машина?

– Снегоход.

– Так мы можем…

– Пока МЧС не разрешает, Марианна. Ну не лезь снова в бутылку!

– Ладно….

– Так, думаю надо поискать елочные украшения.

– Это же твой дом, и ты не знаешь, есть ли они?

– Ни разу тут еще Новый год не отмечал. Но в прошлом году мой друг здесь был со своей девушкой. Так что думаю игрушки елочные должны быть. Она дизайнер интерьера, фото были отпад. Посмотрю в подсобных помещениях.

Глава 20

И он на самом деле возвращается с огромной коробкой елочных украшений!

Не яркие, кричащие шары из супермаркета. Стильные, изящные, словно сошедшие со страниц журнала об интерьерах. Все в одной гамме: матовое и глянцевое золото, теплое, как мед, и холодное, как слиток. Шары с тонкой гравировкой в виде морозных узоров, шишки, покрытые сусальным золотом, длинные подвески-сосульки, переливающиеся на свету.

Устраиваем елку в большой кадке, пыхтя от напряжения. Она так вкусно пахнет!

Начинаем наряжать молча, каждый со своей стороны. Тишину можно назвать неловкой, но не враждебной. Она наполнена шуршанием веток, тихим звоном стеклянных подвесок и нашим размеренным дыханием. Я вешаю шары на нижние ветки, Арс дотягивается до макушки. Работа идет медленно,словно мы оба стараемся растянуть это занятие, что-то похожее на перемирие, затянуть его до самого вечера.

И вот в коробке осталась последняя игрушка — большая, тяжелая золотая шишка на бархатной ленте. Ее место было где-то посередине, на видной ветке. Я потянулась к ней. В тот же миг до шишки протянулась его рука.

Наши пальцы встретились. Его большие, теплые, слегка шершавые подушечки и мои, холодные от стеклянных шаров. Мы оба замерли. Время остановилось, сузившись до этой одной точки.

От кончиков пальцев к руке побежал странный, знакомый ток, глубокая, почти болезненная вибрация, от которой перехватило дыхание.

Перед глазами всплыло невероятно яркое воспоминание: как эти же пальцы когда-то, в другой жизни, с такой же осторожностью касались моего виска, отгоняя прядь волос. Нежность, которую я пыталась забыть, обернув ее в ледяной панцирь обиды.

Я рванула руку назад, точно обожглась. Шишка осталась в ладони Арсения. Он тоже отвел руку, но медленнее, его взгляд на мгновение зацепился за мое лицо — растерянное, и возможно, выдающее все, что я пыталась скрыть.

— Прости, — прошептала, сама не зная, за что извиняюсь. За то, что вырвалась? За прошлые ошибки? За все.

— Ничего, — отвечает он глухо, не глядя на меня, аккуратно повесив шишку на пустующую ветку. Золото мягко блеснуло в свете ламп.

Мы закончили наряжать елку уже в полной тишине. Но она была уже другой. В ней звенел отзвук того прикосновения. И я знала, что мы оба его слышим.

– Пойду к себе, надо немного… Отдохнуть перед новым годом, бормочу нервно.

Ухожу наверх, закрываю за собой дверь. Набираю душистую ванную с пеной. Горячая вода и облако ароматной пены смыли с кожи остатки кухонных запахов, усталости и нервной дрожи. С каждым вдохом пара в легкие возвращается ясность — холодная, почти безжалостная. Мне очень больно думать о прошлом… Настолько что возможно я бы предпочла не знать, что Арсений не изменял мне. Вода остывает, я вылезаю, вытираюсь.

Стоя перед зеркалом, смотрю на свое отражение. Следы усталости под глазами, решительная складка у рта. Хорошо что Арсений нашел мой чемодан, теперь я могу воспользоваться привычными средствами.

Вытираюсь большим, грубым полотенцем, ощущая, как к коже возвращается тепло и жизнь. Просто надо пережить эту ночь, — мысленно повторяю себе, с холодной констатацией факта.

Завтра метель закончится. Все останется позади. Это наваждение рассеется.

С этим твердым, как лед, убеждением надеваю кремовое платье. Сшитое из мягкого, матового бархата, оно не блестело, а лишь поглощало свет, отдавая его обратно теплым, сдержанным сиянием, как перламутр.

Когда я спустилась, Арс стоит у камина, поправляя полено щипцами. Обернувшись на звук шагов, он замирает.

Щипцы с глухим стуком падают на каминную решетку.

Его взгляд не скользнул — он ударил. Пристальный, всепоглощающий, физически ощутимый. Проходится от собранных в низкий пучок волос, открывших изящный изгиб шеи, к плечам, скрытым бархатом, задержался на линии талии, спустился к подолу, прикрывающему щиколотки, и медленно, очень медленно вернулся к моему лицу.

В его глазах не было насмешки, оценки или даже одобрения. Там было нечто гораздо более сильное и опасное. Горящее осознание. Искра из прошлого, внезапно раздувшаяся в пламя настоящего.

Арсений не произнес ни слова. И этот молчаливый, пылающий взгляд говорил громче любых слов. Проткнул тишину и повис между нами новым, натянутым как струна, напряжением.

– Я накрою на стол… – говорю взволнованно.

– Хорошо. Я уже вообще-то начал, кое что поставил…

– Да? Отдыхай. Я все доделаю…

Это точно самый странный в моей жизни Новый год. Я очень быстро накрываю на стол – Арс уже поставил приборы, бутылку шампанского, тарелки и бокалы. Я добавляю салаты, горячее, нарезки и закуски. Мы садимся за стол.

Арсений первым протягивает руку к салатнице с оливье. Накладывает себе и зачерпнув полную ложку, оценивающе смотрит на нее и отправляет в рот. Я затаиваю дыхание, сама не зная почему. Казалось бы, какая мне разница, понравится ему моя готовка или нет?

— Вознесенская, — произносит он. – Ты где так стряпать научилась? Божественно! И где ты все ингредиенты нашла?

— В твоем стратегическом запасе продовольствия на случай апокалипсиса, — отвечаю язвительно, но внутри что-то екнуло от его похвалы.

Глупо. Безумно глупо.

Дальше едим почти молча, но это молчание не давит. Оно наполнено вкусом привычной, праздничной еды, потрескиванием поленьев в камине и тихим гулом метели за окном.

За пять минут до полуночи Арсений включает ноутбук, мелькают знакомые картинки. Зазвучал бой. Мы оба встаем и поднимаем бокалы.
Зажмурившись, загадываю желание.

Чтобы у папы все наладилось. Чтобы мама перестала плакать по ночам. И чтобы мне найти силы простить свою семью…

Бой часов смолкает. В комнате повисает тишина, нарушаемая только шипением огня.

— С Новым годом, Мари, — тихо говорит Арс, поднимая бокал. В его глазах отражается пламя, и в них нет ни злости, ни игры.

Глава 21

Губы Арсения находят мои, и мир резко сужается до этого единственного пункта соприкосновения, до сплетения нашего дыхания — горячего, сбивчивого. Я цепляюсь за складки его рубашки, чтобы не потерять точку опоры в этом внезапно поплывшем пространстве.

Я точно сошла с ума, раз допускаю это. Но какая-то часть меня, глубокая и первобытная, в этот миг молчит на все доводы рассудка. Страхи, мораль, последствия — все растворяется в безумном магнитном притяжении, которое всегда висело между нами тихим гулом, а теперь вырвалось наружу, и стало ясно — оно никуда не уходило.

Я дрожу — мелкой, частой дрожью, что рождается не от страха, а от чего-то иного. От электричества его пальцев, лежащих на моей талии, прожигающих ткань платья. Внутри все сжалось в тугой, трепетный комок предвкушения. Его поцелуи не оставляют места для мыслей, они сметают осторожность, как осенний ветер — сухие листья. В них нет нежности — только сырое, неукротимое признание голода, который мы так долго игнорировали.

Отрываюсь от его губ первой, потому что в легких пусто. Голова кружится.

Арсений чуть отстраняется, и его шершавая щека скользит по моей коже, оставляя пощипывающий след, будто от морозного ветра. Бессознательно касаюсь языком собственной губы, словно пробуя на вкус это мгновение. Моя собственная стремительная покорность пугает.

Губы горят. Сердце колотится где-то в висках, выбивая хаотичный, дикий ритм.

Арс смотрит на меня, его дыхание тяжелое. В темных, изучающих глазах не осталось и тени насмешки. Только сосредоточенная, полная решимости жажда. Я таю под этим взглядом, но все еще трепыхаюсь, страшась последствий.

— Нам… не стоит, — выдыхаю, собирая последние обломки воли. Здравая мысль — что мы все усложняем, что это ошибка — проносится и тут же испаряется. Я слишком истосковалась по этому. По нему. Устоять невозможно.

И он, кажется, это понимает без слов. Его движения быстры и уверенны. Минута — и расстояние между нами исчезает, остаются лишь шепот тканей и жар кожи. Я не верю, что помогаю ему снять рубашку, но мои руки, помня его наизусть, тянутся к пуговицам. Кончики пальцев скользят под первую, касаясь обжигающе горячей кожи у ключицы. Замираю.

Его резкий вдох звучит как поощрение. Под ритм его дыхания расстегиваю пуговицу за пуговицей, выпускаю ткань из-за пояса. Рубашка спадает с его плеч, и я замираю, завороженная. Он всегда был таким — воплощением сдержанной, отточенной силы, как клинок. Мне хочется заплакать от внезапно нахлынувшей нежности и от осознания, что это происходит наяву.

Арс мягко берет мои дрожащие руки в свои, и его взгляд, темный и бездонный, говорит больше любых слов. В нем — вопрос, обещание и прощание со всеми нашими преградами.

Потом он подхватывает меня, и мир переворачивается. Я оказываюсь на прохладной шелковистости простыней, беззащитная и целиком отданная на волю этого момента. Закрываю глаза, стараясь поймать дыхание.

Его тень склоняется надо мной. Чувствую на себе вес его взгляда, жаркий и интенсивный. Потом прикосновение — пальцы, удивительно нежные для таких сильных рук, проводят по моей щеке, челюсти, линии шеи.

Все внутренние барьеры рассыпаются в прах. Его поцелуй снова захватывает мои губы, глухой, требовательный, оставляющий вкус забвения. Я забываю, как дышать, как думать. Остается только это нарастающее, всепоглощающее волнение, которое смывает все, кроме ощущения его кожи, его дыхания, его близости.

Он ласкает меня так, словно заново открывает, исследует каждый сантиметр, как будто только ему и принадлежит право это делать. И каждая клетка моего тела отзывается трепетным согласием, ликованием. Неторопливая, почти нежная ласка постепенно сменяется более настойчивой, требовательной.

— Посмотри на меня, — звучит его хриплый шепот, пробиваясь сквозь туман ощущений. — Какая же ты, Мари. Почему так трудно тебя забыть?

Наши взгляды встречаются — и в этот миг что-то окончательно взрывается внутри, достигая невероятной, ослепительной интенсивности. Он глухо выдыхает, прижимаясь лбом к моему плечу. Мы лежим, сбивчиво дыша, и в тишине комнаты наши сердца отбивают один и тот же, теперь уже общий, ритм.

***

Первое ощущение после пробуждения – боль во всем теле. Мышцы нестерпимо ноют, словно я перетрудилась в спортзале. А потом приходят воспоминания. Распахиваю глаза, резко сажусь на постели, судорожно натягивая на себя простынь. От волнения сердце пропускает удар, а в животе завязывается тугой узел.

Я одна. В полной, давящей тишине огромной чужой спальни.

Где Арсений? В душе? На кухне? Готовит завтрак?

Чувство глубочайшей, всепоглощающей неправильности накрывает меня с головой. Что было ночью? Что я натворила?? Вспышка прошлого, опьянение одиночеством и метелью? Или… что-то новое? Я боюсь даже думать об этом. Я так долго, так больно забывала его. А он все эти годы точно жил не монахом. У него своя жизнь. Мысль о том, что я снова могу оказаться обманутой, но на этот раз без права на обиду, потому что сама бросилась в эту пучину, сводит с ума.

Кутаясь в простыню, как в доспехи, выхожу из спальни. В доме царит мертвая тишина. Никого в гостиной. Пусто на кухне. Никакого завтрака. Я направляюсь к ванной — за дверью шумит вода. Значит, он там.

А мне ужасно хочется пить, горло пересохло. Возвращаюсь на кухню, хотя надо бы сначала одеться. Ступни мерзнут о холодный кафель. Залпом выпиваю бокал воды, наливаю еще один. Нужно найти аспирин, привести себя в порядок и… Что дальше? Ждать, пока расчистят дороги и это сюрреалистичное заточение закончится?

Я снова в гостиной, направляюсь к лестнице, и в этот момент резко, с гулом распахивается входная дверь. Врывается струя ледяного воздуха, от которого вздрагиваю всем телом.

— А ты еще кто такая? — раздается возмущенный, звонкий женский голос.