Бывшие. Я не позволю себя уничтожить.

Пролог. Ариадна.

Дверь в его кабинет была приоткрыта.

Моё сердце билось, как птица в клетке...

Тук-тук-тук...

Из щели лился мягкий свет и доносились звуки, которые разрывали меня на части — сдавленные, хриплые стоны, прерываемые влажным звуком поцелуев и его низким, утробным рыком. Этот звук, который я от Кости не слышала годами.

Ком встал в горле и мешал дышать...

Звук этот обжёг меня изнутри, потому что в нём была не просто страсть, а потеря контроля, та самая животная страсть, которой он давно не позволял себе со мной.

Тук - тук - тук...

Моё сердце бешено колотилось, но я толкнула дверь и замерла.

От увиденного сердце пропустило удар, оборвалось и мир перевернулся.

На краю его массивного стола сидела Она: молодая, красивая, наглая, сексуально откинувшись назад, опираясь на локти.

Её юбка была задрана выше талии, скомкана на животе, обнажая длинные, стройные, загорелые ноги в чёрных чулках. Они обвивали бёдра моего Кости.

Мой муж стоял между ними со спущенными брюками.

Его руки, большие и сильные, впились в её бёдра, оставляя красные отметины на коже, а её голова запрокинута, глаза закрыты, помада на губах размазана.

Костя, склонился над девушкой, алчно ласкал губами её шею, ключицу, его движения были яростными, жадными, живыми.

Стон, безстыдный стон сорвался с их губ практически одновременно.

Моё несчастное, разбитое сердце готово было остановиться, пропуская удар за ударом.

«Как? Он? мог? За что он так со мной? Ведь я любила его, и до последнего верила, что чувства взаимны...»

Предатель!!!...

Костя поднял голову, наткнулся на мой взгляд, и наслаждение на его лице сменилось шоком, а затем вспышкой чистой, животной злобы, что его оторвали от столь желанного тела, от столь сладкой плоти.
— Ариадна! Чёрт возьми! Что ты тут делаешь?

Он убрал с себя её ноги. Его движения были нелепы. Он стоял передо мной полностью обнажённый, не считая спущенных штанов.

Я не ответила.

Горечь растекалась на языке.

Я искала в глазах мужа хоть каплю стыда или раскаяния. Но нет, их там не было.

Была только досада и холодная, стремительная оценка ситуации.

Ева вскрикнула, пытаясь прикрыться, её лицо пылало, но я видела торжество в её глазах. Она наслаждалась моей болью.

Я стояла на пороге едва держась на ногах.

Тошнота подкатывала к горлу...

Мне было тошно смотреть на них, но я не могла оторвать своего взгляда от этого такого родного, но уже чужого мужчины, и его любовницы, всё ещё сидящей на столе за его широкой спиной.
— Столько лет, — выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло, шёпотом. — Столько лет я верила, что ты просто устаёшь на работе... а ты...

Я набрала в лёгкие побольше воздуха...

— А ты... ты просто не хотел меня. Всё это время!

— Ариадна, подожди!

Он схватил меня за локоть. Его прикосновение стало последней каплей. Я вырвала руку, отшатнувшись от Кости.

— Не трогай меня. Никогда. Больше. Не смей трогать меня.

— Заткнись! Ты ничего не понимаешь! Это не то, что ты думаешь! Это вообще ничего не значит! Это просто...
— Ничего не значит?

Я усмехнулась

— Это твоя настоящая жизнь, Константин? Вот это? На столе? Пока мы с детьми дома ждем тебя...

— Выйди! Сейчас же выйди и жди меня дома. Мы поговорим.

— Мы уже все друг другу сказали.

Я выпрямилась, развернулась и ушла, гордо подняв голову.

Глава 1. Ариадна

Шесть утра.

В доме тихо. Слишком тихо, словно пелена, под которой копошилось всё невысказанное за десять лет.

Я открыла глаза и первым делом почувствовала не вес его руки на животе, а знакомый, сладкий укол боли в груди.

Его ладонь лежала на мне не как на любимой женщине, а как на предмете обстановки — привычно, безразлично, по праву собственника. Но даже этот жест, этот осколок близости, заставлял моё сердце биться чуть быстрее.

Тук... Тук...

Глупая, неистребимая надежда: а вдруг он проснётся и потянется ко мне не во сне, а по-настоящему? Несмотря на его холодность и отстранённость я любила его.

Я выскользнула из-под его руки и накинула халатик и пошла готовить завтрак.

В кухне царил полумрак.

Кофе для Кости.

Сок для Власа, без мякоти.

Синяя чашка для Вари…

Мысленный список был не рутиной, а тихой молитвой. Молитвой о том, чтобы сегодня всё было идеально. Чтобы он, попробовав кофе, кивнул.

Запах молотых зёрен — его запах, горький и требовательный — заставил меня на миг закрыть глаза. Я поймала себя на том, что вдыхаю его глубже, пытаясь найти в нём ноты того, другого человека — того, кто десять лет назад в Праге смеялся, целовал мне ладонь и шептал, что этот аромат будет всегда напоминать ему о свободе и обо мне.

Теперь это был просто запах долга. Моего долга перед ним.

— Мама?
Я обернулась, и всё внутри мгновенно смягчилось, потеплело.

В дверях стоял Влас, мой семилетний мудрец, в пижаме, которую я выбирала с такой любовью.
— Почему не спишь, моё солнышко? — я присела, беря его руки в свои. Они были такими тёплыми, живыми, честными.
— Дракон снился. Он был огромный.
— Самые большие драконы боятся маминой любви, — прошептала я, прижимая его к себе. В этом объятии была вся моя вселенная, вся моя сила и вся моя слабость. — Мамина любовь, знаешь ли, огнедышащая. Иди умывайся, мой герой.

Едва он скрылся, как в кухню ворвался вихрь в розовых тапочках.
— Ма-а-ам!

Варя, моя пятилетняя радость, запрыгнула ко мне на руки, обвивая шею пухлыми ручками.

— А мы сегодня блинчики с малиновым вареньем будем есть? Точно - точно?
Её глаза сияли такой безудержной верой в чудо, что у меня сжалось горло.
— Зайка моя, папа сегодня очень торопится, у него важное совещание, — выдохнула я, и тут же укололась жгучим стыдом.

Я снова принесла маленькое счастье дочки в жертву графику мужа. «Папа» стал синонимом слова «нет».
— Он же всегда торопится. - голос Вари дрогнул.

Боже, эта детская, беспощадная непосредственность.

Боль... резала мою душу, как лезвие.

Мы стали его тенью.

Воздух загустел, стал тягучим и тяжёлым. Послышались шаги — твёрдые, уверенные, вымеренные. Он всегда ходил по нашему дому, как по завоёванной территории.

Он вошёл, и моё сердце, предательски ёкнуло.

Свежевыбритый, в безупречной рубашке, от него пахло дорогим лосьоном и той непоколебимой уверенностью, которая когда-то казалась мне силой, а теперь была лишь стеной между нами.
— Пап, а ты сегодня на тренировку? — спросил вернувшийся Влас, глядя на него с обожанием, от которого у меня свело живот.
— Обязательно, командир. Порядок должен быть во всём, — он похлопал сына по плечу, и в этом жесте была не столько ласка, сколько демонстрация власти, урок доминирования.

Он сел во главе стола. На трон.

Я поставила перед ним чашку. Его взгляд, быстрый и оценивающий, как луч сканера, скользнул по мне, задержавшись на расстёгнутом вороте халата.

В нём не было ни желания, ни тепла. Проверка. Контроль.
— Выспалась, Ариадна?

Как будто мой сон был частью его имущества, и он проверял его сохранность.
— Да, спасибо,

Я ответила тихо и приглушённо, голос служанки, а не жены.
— Ты хрипишь.
— Это… с утра так, голос не проснулся, — я отвернулась к плите, чувствуя, как по щекам разливается предательский румянец.

Всегда одно и тоже.

Как будто перед ним у меня нет ни возраста, ни прав, ни собственного достоинства. Только вечный экзамен, который я заведомо проваливаю.

Я продолжила накрывать на стол.

В этот миг его телефон на столе ожил, вспыхнув синим светом уведомления. Он потянулся к нему с напускной небрежностью, но я уже увидела. Проходя рядом с ним к столу, я увидела, как его взгляд, скользнув по имени «Ева», вдруг стал другим.

Всё его существо, только что непроницаемое и холодное, дрогнуло и потянулось к экрану с такой силой, что это было почти физически ощутимо.

Лёгкая улыбка на уголках губ, обычно плотно сжатых.

В глазах вспыхнул огонь — живой, азартный, голодный. Огонь страсти и предвкушения.

Но не ко мне...

Он быстро набрал ответ. Его пальцы, обычно медлительные и тяжёлые в жестах дома, теперь порхали по стеклу с невероятной лёгкостью и нежностью.