Бывший муж. Ошибка прошлого

- 1 -

– Счастливая ты, Ларка. Я вот тебе завидую.

Я щурюсь от солнца, отрывая взгляд от лениво колышущихся берёз за забором, и перевожу его на Люську. Она лежит на соседнем шезлонге, босая пятка болтается в воздухе.

– С чего это вдруг? – изумляюсь в ответ, усаживаясь поудобнее и поправляя полотенце под спиной.

– Да со всего, – Люська театрально вздыхает, закидывает руки за голову. – Муж у тебя — золото. Деньги зарабатывает, не пьёт, не орёт, не бьёт, не гуляет… ну, по крайней мере, как ты говоришь.

Она на секунду косится на меня, усмехается.

– И собой, между прочим, очень даже хорош. Я бы за такого без раздумий замуж побежала.

С террасы доносится запах жарящегося мяса. Сергей ворочает шампуры, насвистывает что-то себе под нос. Его силуэт мелькает в просвете между москитными сетками. Широкие плечи, темная футболка, волосы, чуть тронутые сединой на висках. И по венам прокатывается волна ревности.

– Ой, хватит, – отзываюсь сухо. – Идеальных людей не бывает. С чего ты его вообще туда записала?

– Ну да, ну да, – снисходительно тянет Люська. – Не бывает. Но тебе-то, Ларка, повезло. Тебе судьба улыбается. Всегда улыбалась, сколько я тебя помню. У тебя всё как-то… по накатанной шло. Институт, замуж удачно, Серёжа этот твой перспективный… – она пальцем тычет в сторону мангала. – Квартиру купили, дача, машина, да и дочка у тебя, извини, конфетка. Красавица и умница. Не то что мои… – Люська осекается, спохватывается, и в глазах на секунду мелькает неприкрытая зависть.

Мы с ней не виделись почти десять лет. Она рванула «за лучшей жизнью» за бугор.

Вся такая гордая, с чемоданом и глазами, полными огня: «Я не собираюсь за копейки вкалывать, я себе нормальную жизнь сделаю, увидишь».

А потом были редкие сообщения из разных стран, фотографии в социальных сетях. Море, коктейли, какие-то мужчины с белозубыми улыбками. И вдруг — тишина.

Полгода, год.

И вот недавно она написала короткое сообщение: «Я вернулась. Можно к тебе на дачу на пару дней? Очень надо проветриться».

Теперь она лежит на моём шезлонге, пьёт мой прохладный компот и завидует.

– Да, конечно, – говорю я, поворачиваясь на бок. – По накатанной. Прямо с горки. Без ям. Без заносов. Ты меня с кем-то путаешь.

– Ой, не начинай, – отмахивается она. – Конечно, у всех свои трудности, туда-сюда. Но ты посмотри на картинку со стороны.

Она поднимается на локтях, ловит мой взгляд.

– Муж нормальный. Дом. Работу свою тихую любишь. Дочка без проблем, не беременная в шестнадцать, не наркоманка, не тикток-звезда с голой жопой. Ты не понимаешь, как тебе повезло, правда.

Я молчу, провожу пальцем по ребристому боку пластикового шезлонга.

– Всякое было, – наконец говорю. – И с Серёжей всякое. Чего его идеализировать?

– Так я и не идеализирую, – Люська тут же оживляется. – Я же помню, как вы начинали. Когда он ещё в этой своей компании только-только… Как её… «СеверТехСервис»?

– «СеверТехПром», – машинально поправляю.

– Вот, – щёлкает пальцами. – Тогда он вообще щенок был. Вахтами на севере пахал. Ты вся такая молоденькая, влюблённая, с пузиком уже, квартирка съёмная…

Я улыбаюсь краешком губ. Картинка поднимается из памяти такая чёткая, словно это было вчера. Дешёвый линолеум, обои с цветочками, его рабочая куртка, пахнущая соляркой, и наши ночи в обнимку на старом продавленном диване. Короткие, дорогие звонки мужа с вахты, с фоновой трескотнёй рации.

– Все тебе тогда говорили, – продолжает Люська, – что ненадолго это. Что вахты эти — могила для семей. Что там баб полно, что молоденький, горячий, сорвётся. А ты стояла на своём, помнишь? «Он у меня не такой, он у меня серьёзный».

Она хмыкает.

– И ведь вынесла всё. И его вечные командировки, и эти его смены. Переждала, перетерпела. Молодец, короче. Не все так могут. Вот поэтому у тебя и есть сейчас, что есть.

Мне от её слов становится не по себе. Как будто кто-то пальцем ковыряет старый, вроде бы затянувшийся шов. Я перевожу взгляд на Сергея. Он ловко переворачивает шампуры, о чём-то говорит по телефону, зажатом между плечом и ухом. Ветер приносит обрывки фраз:

– …да, успеем, я завтра гляну… ну ты там скинь мне отчёт… ага, ладно…

Вынесла всё.

Переждала.

Не сорвался.

Слова глухо отдаются где-то в груди. Тогда, в свои двадцать три, я ни о чём таком особо не думала, честно. Просто любила и верила.

Верила в нас, в него, в то, что всё будет, как в книжках: трудности, но вместе, а значит, преодолимо. Я же не выстраивала стратегию выживания, не считала себя героиней. Я просто жила.

– Лар, – Люська окликает меня. – Ты не обижайся, ладно? Я не к тому, что у тебя всё прям безоблачно. Я просто… я ж вижу.

Она на секунду замолкает, глядя куда-то вдаль.

– Меня вот судьба… – она криво усмехается, – не очень любит, скажем так. Побила-помотала хорошенько. А тебя как будто хранит. И в детстве было так: тебе всё как-то сходилось. Умница, отличница, замуж удачно, ребёнок здоровый. Ну правда же?

Я отворачиваюсь, откуда-то изнутри поднимается раздражение.

– Ты сейчас к чему клонишь, Люся? – спрашиваю, не особо стараясь смягчить тон. – К тому, что мне нечего жаловаться? Что я тут сижу на даче и ещё смею говорить, что в жизни не всё просто?

– Да не к этому, Господи, – она закатывает глаза. – Я про то, что даже когда жопа, ты как-то из неё вылезаешь в белом. Вот даже с мужем. Сколько лет прошло, а вы всё равно вместе. Ты, можно сказать, испытание временем прошла.

Мне этот разговор категорически не нравится. Какая-то липкая тревога начинает расползаться по позвоночнику. Я поворачиваюсь к ней, сажусь, поджав ноги.

– Люся, – говорю прямо. – Давай без вот этого. Ты всё вокруг да около ходишь. Скажи уже, что ты хочешь сказать? Что-то в голосе у тебя… странное.

Она задерживает взгляд на моём лице, потом медленно опускает ресницы. Пальцы нервно теребят край полотенца. Ветер шевелит её выгоревшие волосы, где-то вдалеке лает собака.

Визуалы

Лариса — женщина под сорок, ухоженная, но без показного глянца.

Сергей — за сорок, с крепкой фигурой. Широкие плечи, сильные руки, чуть выступающие вены. Тёмные волосы с лёгкой сединой на висках. Лицо жёсткое, скуластое, с упрямым подбородком. В целом он мужчина, от которого чувствуется сила, контроль и вспыльчивый характер под тонким слоем внешнего спокойствия.

- 2 -

– Про… что? – смотрю на Люську как на ненормальную. Будто она сейчас скажет: «ой, да шучу я, расслабься», – и всё встанет на место.

Но она этого не произносит.

– Про измену, – отчётливо повторяет она, вместо этого, будто я туговатая на ухо. – Ну… тогда ещё. На вахте.

Что за бред?!

– Ты… – я даже не сразу нахожу, за что ухватиться, на какую эмоцию опереться. Злость? Смех? Ужас? – Ты сейчас шутишь, что ли?

Потому что как ещё это можно объяснить?

Человек вваливается ко мне на дачу, ложится в мой шезлонг и между компотом и шашлыком сообщает: «кстати, твой муж тебе изменял».

Нормально вообще?

– Не шучу, – она отворачивается, прикрывает глаза и мерзко лыбится, как будто ей физически приятно произносить всё это вслух. – Был один эпизод. Яркий, но короткий. Почти девятнадцать лет назад, если точнее. Серёгина первая вахта, кажется.

«Эпизод». Как сериал какой-то.

Лёгкий, развлекательный, на один сезон. Я чувствую, как под кожей медленно поднимается горячая волна бешенства.

Вот так просто, одним словом, она сейчас перечёркивает столько лет нашего счастливого брака, любви, взаимоуважения...

У меня внутри всё обрывается. На секунду даже сердце пропускает удар.

Девятнадцать лет назад я ходила беременная Танюшей.

Считала дни до возвращения Сергея, рисовала в голове, как он придёт с вахты, я встречу его у подъезда, мы будем выбирать коляску, спорить из-за цвета стен в детской.

Я знала расписание его смен лучше, чем собственный цикл. Знала, когда у него ночные, когда он идёт в столовку, когда теоретически может успеть добежать до барака и набрать мне.

И вот сейчас мне предлагают поверить, что в это же самое время, когда я лежала на старом диване, прижав ладонь к пинающемуся животу и плакала от тоски, мой муж где-то там устроил «яркий, но короткий эпизод».

Удобное слово, кстати. И не скажешь измена. Слишком тяжело звучит.

Эпизод. Приступ слабости.

Меня от одной этой лёгкости тошнит.

– Люся, – выдыхаю медленно, на грани срыва. – Если это твой новый способ развлекаться, то он дерьмовый.

В груди всё дрожит, как натянутая струна. Я ещё усилием держусь за спокойный тон, но внутри уже чешется желание взять этот шезлонг и просто выбросить её вместе с ним за забор.

– Да при чём тут развлекаться, – раздражённо бросает она, морщась, будто я ей порчу удовольствие. – Я же не сама придумала. Мне рассказали...

Конечно.

Классика жанра. Мне рассказали. Никто никогда не берёт на себя ответственность. Все просто передают эстафету гадости дальше. Из уст в уши, из кухни на кухню.

– Кто? – я почти рычу. – Кто тебе эти гадости рассказывал?

– Знакомая знакомых, – начинает она, и тут же спотыкается, видя мой взгляд. – Лар, не смотри так, ладно? Девчонка, которая тоже тогда с ним там работала. Не прямо в его смене, но… рядом. У них там своя коммуналка была, свои тусовки.

Знакомая знакомых. Идеальный источник правды. Вообще не подкопаешься.

Я поднимаюсь так резко, что шезлонг скрипит, полотенце соскальзывает с колен на плитку. Голова гудит, в висках стучит кровь.

– То есть, – медленно переспрашиваю, – ты пришла ко мне в дом, чтобы пересказывать слухи от знакомой знакомых двадцатилетней давности?

– Ой, не перевирай, не двадцатилетней, – автоматично огрызается Люська, как будто это вообще сейчас главное. – И не слухи. Она там была. Своими глазами видела, как он за той девахой ухаживал. Как они… – она делает неприличные жесты руками, какие обычно делают, когда обсуждают чью-то постель. – Ну, ты понимаешь.

Феноменально. И эта девчонка почему-то делилась деталями интимной жизни Сергея не со мной, его женой, а со случайной Люськой. А та, конечно же, хранила благородное молчание почти двадцать лет, чтобы сейчас вывалить это мне под шашлык.

Перед глазами вспыхивает чёткая картинка, будто кто-то включил кино. Муж на вахте, чёрное небо без городских огней, снег, хрустящий под сапогами, коридор барака с облезлой краской.

И какая-то она. Без лица, только силуэт, обтянутый пуховиком. И он рядом. Смеётся? Обнимает? Наклоняется ближе?

Меня мутит уже не только от её слов, но и от себя. От того, как мозг цепляется за эту мерзость и пытается дорисовать детали. Как будто ей только этого и надо.

– Хватит, – выдыхаю, чувствуя, как во рту становится сухо. – Просто заткнись, Люся.

Она вскидывает голову, в глазах вспыхивает обида, как будто это её только что ударили.

– Да что ты так завелась-то? – в голосе появляется раздражение, почти вызов. – Я думала, ты в курсе. Честно. Что ты всё знала и решила закрыть глаза. Мужик-то у тебя нормальный, мало ли…

- 3 -

Я ошеломлённо смеюсь.

Дурдом. Просто цирк с конями. Получается, если мужик нормальный, деньги приносит, морду не бьёт и иногда цветы покупает, то все его косяки автоматически аннулируются.

Как в магазине по акции: «да, просрочено, зато скидка».

И жена в этой схеме кто?

Правильно. Та, которая должна знать, молчать и благодарно хлопать ресницами: «Спасибо, что посвятили меня в клуб обманутых, но терпеливых. Я буду держаться за своего призового жеребца и делать вид, что не чувствую запаха навоза».

Иначе всё. Иначе ты истеричка, дура, сама виновата, что «не смогла простить», «не смогла понять мужскую природу».

Будешь, значит, всю жизнь одна, с котом и сериалами, потому что настоящие мужики «все такие».

– Ты правда думаешь, – выдавливаю, чувствуя, как внутри всё холодеет, – что я девятнадцать лет знаю, что мой муж за моей спиной спал с другой, пока я нашу дочь вынашивала, и такая: «ну ладно, с кем не бывает»?

– Да многие так живут, – пожимает плечами Люся. Такое лёгкое, ленивое движение, будто мы про погоду говорим. – У них там половина бригады таких была. Жёны знают, но не рвут всё к чёрту из-за одного загулa. Я думала, ты… ну… тоже не дурочка.

Слово «дурочка» больно бьёт по самолюбию. То есть умная — это та, которая проглотила и не подавилась, да?

Удобное определение. Мужчинам вообще, наверное, очень удобно жить в мире, где женская мудрость измеряется количеством стёртых с щёк слёз, без лишних скандалов.

– То есть, – медленно говорю, – по твоей логике, нормальная женщина – это та, которая живёт с изменщиком и улыбается. А ненормальная – это та, которая даже знать об этом не должна, да? Ей лучше в розовых очках.

– Да не раздувай, – морщится Люська. – Я не хотела тебе зла, Лар. Я была уверена, что ты в теме. Честно. Я бы не молчала столько лет, если б думала, что ты в полной… иллюзии.

– Ага, – я усмехаюсь, чувствуя, как внутри вновь поднимается злость. – То есть ты действительно молчала столько лет.

Она отводит взгляд.

– Ну… да, – нехотя признаётся. – А что я должна была делать? Сама подумай, как бы ты отреагировала, если бы я пришла к тебе со словами: «Привет, Ларка, ты там не расстраивайся, но твой мужик на вахте бабу крутил»? Ты бы первая послала меня.

– А сейчас ты что делаешь? – я делаю шаг ближе, упирая руки в бока и нависая над ней. – Сейчас чем это отличается?

Людмила смотрит на меня снизу вверх, глаза узкие, губы сжаты. Взгляд цепкий, обиженный и какой-то злобно-усталый одновременно.

– Сейчас… – она делает паузу, будто подбирает формулировку, чтобы прозвучать благороднее. – Сейчас столько лет прошло. Он так на тебя смотрит, будто вы не полжизни вместе, всё у вас хорошо, и меня это… поразило. Что вот кобель, – губы кривятся, – его отмыли, простили, и с ним счастливы. Что ты так смогла и стала счастливой. У тебя всё… идеально. И я подумала…

– Что? – перебиваю, даже не пытаясь быть мягче. – Тебе самой хреново, и ты решила: «а дай-ка я ещё одной всё испорчу»? Это называется, Люся, зависть. Ты обливаешь грязью моего мужа, как змея ядом брызгаешь, не потому что за меня переживаешь, а потому что у самой всё плохо.

Она дёргается, будто я ударила.

– Ты сволочь, Лар, – тихо говорит. – Думаешь, мне легко это говорить? Думаешь, мне приятно видеть твоё лицо сейчас?

– А мне приятно слышать, как ты всякую фигню про моего мужа сочиняешь? – парирую. Чувствую, как голос становится жёстким, почти незнакомым. – Который, между прочим, сейчас жарит нам шашлыки и думает, что ко мне приехала моя старая подружка, которую я рада видеть и которая рада за меня.

С террасы доносится бодрый, абсолютно ничем не отягощённый голос Серёжи:

– Девочки, ещё минут десять, и будет готово!

Я физически чувствую, как меня выворачивает. Внутри всё переворачивается. Голос мужа, вполне обычный бытовой и рядом я, которой только что сообщили, что девятнадцать лет назад он, возможно, ухитрился быть одновременно и там, и тут. В моей голове, в моих воспоминаниях – святой кормилец. В её – кобель и обманщик.

Меня трясёт от злости и от того, что эта реальность никак не хочет сложиться в одну картинку.

Люська криво усмехается.

– Ну да, жарит, – протягивает. – Хороший же. Работящий. И в постели, говорят, не подкачал. Та девка… как её… блин, забыла имя… – она щёлкает пальцами. – Короче, рассказывала, что у него агрегат — ух! Все бабы ей завидовали. Ну и тебе…

В этот момент у меня просто темнеет в глазах. Она не просто лезет грязными ботинками в мой брак, она ещё и смакует это вслух, сравнивает, жует подробности. «Агрегат», «ух», «бабы завидовали» – будто мы сидим не на моей даче, а в какой-то дешёвой курилке.

– Хватит, – повторяю я, понижая голос до опасного шёпота. – Я сейчас серьёзно. Ещё одно слово – и я тебя за волосы отсюда выведу.

И я не преувеличиваю. На секунду пальцы реально зудят от желания выполнить обещание.

– А ты что, правда веришь, что он святой? – в голосе Люськи появляется издёвка, наглая, липкая. – Лар, он мужик. Молодой, на севере, баба рядом, жена далеко, гормоны… Это не то, чтобы прям преступление вселенского масштаба. Один раз сорвался, и всё. Остался с тобой, ребёнка растил, дом строил.

Её логика выбешивает ещё больше, чем сама история. Измена – это, оказывается, как чихнул: ну случилось, ну подумаешь. Главное – потом дом строил, деньги носил.

– Ты была там? – спрашиваю, глядя прямо в упор. – Ты видела? Своими глазами? Свечку, может, держала?

Она медлит. Эта пауза длится чуть дольше, чем могла бы, и меня от неё пробирает до зубовного скрежета.

– Нет, – признаётся наконец. – Я тогда уже собиралась валить, только по телефону с ней трещали. Но она такая была… не похожа на врунью. Да и… у них там всем всё видно было. Кто с кем. Не спрячешь.

– То есть всё, что у тебя есть, – это слова какой-то бабы, которую я в глаза не видела, – подытоживаю. – И на основании этого ты сейчас приходишь ко мне и заявляешь, что мой муж мне изменял. Супер, Люся. Очень по-дружески.

- 4 -

За Людмилой громко хлопает калитка. Звук гулко отдаётся в груди.

Я стою, как вкопанная. Мне физически плохо от Люськиных слов.

Гравий под ногами хрустит. Ко мне идёт Серёжа.

Высокий, широкий, как дверной проём. Тёмная футболка натянута на груди и плечах так, что ткань чуть тянется по рельефу. Спортивные шорты до колена открывают загорелые мужские ноги.

Походка у него тяжёлая, уверенная.

Лицо жёсткое, резкое, с мощной челюстью и короткой щетиной с серебром на подбородке и вдоль скул. Высокие скулы, прямой нос, между бровей привычная вертикальная морщина.

Волосы коротко стрижены, тёмные, с заметной сединой на висках, не старящей, а наоборот придающей ему тот самый взрослый, хищный вид. Глаза яркие, светлые, почти ледяные. Смотрят цепко, оценивающе.

Женщины и правда всегда оборачивались на него. Сначала цеплялись взглядом за плечи, за лицо, за эту хищную мужскую породу, а потом уже скользили глазами ко мне. Смотрели с лёгкой завистью, вперемешку с любопытством: кому такой достался. Про таких, как он, говорят просто: породистый мужик.

Серёжа подходит ближе, чуть щурится от солнца, интуитивно, как зверь, действительно чует, что что-то не так.

И от этой его приземлённой мужской силы становится только сложнее дышать. Потому что именно этот мужчина сейчас одновременно и опора, и главная загадка, от которой у меня по коже бегут мурашки.

– Куда это твою Людку унесло? – хмурится он. – И что это у вас с лицами было, как у двух кошек в одном мешке? Какая там между вами пробежала?

Хочется махнуть рукой, отшуточиться, сказать что-нибудь вроде «ерунда». Вернуться в свой тихий и привычный мир.

Но вместо этого с языка слетает.

– Серёж… – слышу себя как будто со стороны. – Ты мне изменял?

Муж каменеет. На секунду реально замирает. Потом резко дёргает плечом, отводит взгляд к мангалу и усмехается коротко, без веселья:

– О-о, понятно, – хмыкает недовольно. – Любимые бабские сплетни подъехали.

Сергей на меня смотрит уже по-другому, не нежно, не мягко, а напряженно. В серых глазах плещется раздражение.

– Нет, Лар, – отрезает он жёстко. – Не изменял.

Сказал, как рубанул. Никаких оправданий. Развернулся и пошёл обратно к мангал.

А на душе у меня кошки скребут.

Я медленно иду за ним по дорожке. Смотрю на его широкую, не раз скрывающую меня от всех невзгод, спину. На то, как он привычно наклоняется, подбрасывает дрова, шевелит угли.

Не изменял. Вот и успокойся, женщина.

Я же помню те годы… вернее, думаю, что помню. Но столько времени прошло, что детали смазались. Где там был тот месяц? Та вахта?

Тот единственный день, когда он не вышел на связь? Всё перемешалось между беременностью, токсикозом, страхом перед родами и бесконечными списками покупок.

Чем дальше я пытаюсь заглянуть назад, тем больше понимаю, что картина в голове не документальный фильм, а монтаж. Мои чувства, мои домыслы, мои обрывки фраз. А фактами в этой истории сейчас торгует Люська, основанными на «скорее всего» и «она не похожа на врунью».

На секунду мелькает соблазн махнуть рукой. Сказать себе: ну и что, даже если было что-то? Столько лет уже прошло. Есть дом, есть дочь, есть он, вот он, родной, любимый, рядом, жарит чёртов шашлык.

Не копаться. Не лезть. Не ломать.

Закрыть дверь с надписью «вахта» и никогда ее не открывать.

Но тут же поднимается другая мысль.

Не замечать – не значит, что не было.

Если я сейчас сделаю вид, что ничего не услышала, – это будет моя осознанная слепота. Не та, что от доверия, а та, что от страха. И от этого тошно ещё сильнее.

– Эй, – Серёжа вдруг поворачивается ко мне. Я даже вздрагиваю, не сразу понимаю, что он уже снял часть шампуров и положил на тарелку. – Ты чего там в облаках летаешь?

Он подходит ближе, запах дыма и жареного мяса обволакивает, смешивается с его кожей, с его дезодорантом, до боли родным. За талию меня обнимает крепко.

– Иди сюда, – хмурится, подтягивая ближе. – Ну-ка, что там в твоей голове творится? Вон глаза стеклянные.

Я поднимаю на него взгляд. Мои любимые серые глаза. Столько лет я была уверена, что умею по этим глазам читать все его мысли и эмоции. Что, если он когда-нибудь соврёт, я это увижу. Мы же не чужие, муж и жена, больше двадцати лет вместе.

Не изменял.

Смотрю и пытаюсь понять: может ли он сейчас врать? Он вообще умеет?

Раньше мне казалось — нет.

Он мог замолчать, уйти в себя, отгородиться, но не лгать в лоб. А теперь, из-за слов одной озлобленной бабы, я вдруг думаю: а если умеет? А если научился? А если я просто никогда не задавала правильных вопросов?

– Лар, – он чуть встряхивает меня, возвращая к нему. – Ты чего? Я же вижу, тебя там переклинило. Это всё Людка тебе наплела, да?

Я сглатываю, язык словно прилип к нёбу. Вариантов ответа два: либо снова задать тот же вопрос, либо кивнуть и отшутиться.

– Она… – выдыхаю. – Она сказала, что слышала какие-то истории. Про твою первую вахту. Что у тебя там был роман. Что она лично знала эту девушку...

Слова застревают в горле, я чуть не давлюсь ими. Ему в лицо это произнести сложно.

Серёжа закатывает глаза.

– Господи, – выдыхает. – Девятнадцать лет прошло, а бабам всё не живётся спокойно.

Он убирает руку с моей талии, опирается ладонями о край стола, смотрит в сторону участка, не на меня.

– Лар, – произносит глухо, – если ты хочешь верить Людке и какой-то там её тёлке с севера – верь. Я тебе всё сказал. Я тебе не изменял. Точка. Всё остальное их больные фантазии.

Он снова поворачивается, берёт меня за подбородок пальцами, чуть поднимает лицо.

– И теперь вопрос, – припечатывает жестко. – Ты мне веришь или нет?

В нашем мобе пополнение!

Бывший муж. Жестокий урок любви

Мария Владыкина

- 5 -

Вот он, тот самый момент, ради которого Люська, кажется, и тащила сюда всю эту дрянь.

Минута проверки не его, а меня. Моей веры, моей памяти, выдержат ли они этот удар.

Я стою перед выбором, и оба варианта одинаково отвратительны.

Если скажу «да, верю», значит, как будто признаю, что её слова для меня пустой звук. Что можно вот так, выслушать историю про «роман на вахте», пожать плечами и стереть её из памяти. Но разве это так?

Они уже сидят во мне, как занозы. Вроде и не смертельно, но стоит задеть, как бьёт током. Я уже никогда не смогу сделать вид, что не слышала. В этом и мерзость ситуации. Мне навязали знание, которое нельзя развидеть.

Если скажу «нет» – это обидеть его.

И не один раз, а снова и снова, каждый раз, когда он будет смотреть на меня вот так, прямым тяжёлым взглядом, и в этом взгляде будет вопрос: ты на чьей стороне, Лара? На моей или на стороне чужих злых языков?
Сказать «нет», значит признаться, что один рассказ со стороны перевесил годы, прожитые с ним.

Что мне легче поверить в худшее, произошедшее тогда, чем в хорошее сейчас. И эта мысль о себе самой мне тоже неприятна.

Выходит, что куда ни повернись, везде предательство. Или его, или себя.

Либо я предаю ту девчонку, которая в него верила, либо нынешнюю женщину, которая имеет право знать, кому она доверяет жизнь.

– Я… – шепчу, чувствуя, как пересыхает горло. – Я хочу тебе верить.

Сергей морщится, будто я плюнула ему в душу.

– Это не ответ, Лара, – отрезает сухо. – «Хочу» и «верю» – это две большие разницы.

И я понимаю, что он прав.

«Хочу верить» – это приговор нашей семье.

Это значит, что я уже сомневаюсь в нём. Одной рукой тянусь к нему, а другой держусь за свои страхи, подозрения, за слова змеи, которые не получается выбросить из головы. Это не вера.

Внутри всё сжимается в маленький тугой клубок.

Это какой-то ад.

Ад не в том, что он может быть когда-то изменил. А в том, что одна фраза из чужого рта разделила мою жизнь на «до» и «после».

В «до» я даже не сомневалась. В «после» я вынуждена выбирать, во что верить: в него или в то, что где-то, когда-то я была не единственной.

– Я верю, – говорю наконец. Слова выходят хрипло. – Верю тебе.

Серёжа ещё секунду смотрит, будто проверяет, не вру ли я. Потом кивает, отпускает мой подбородок и снова притягивает меня к себе, прижимая к груди.

– Так бы сразу, – бурчит, утыкаясь носом мне в макушку. – Дура ты, Лара. Не слушай ты этих любительниц чужих разборок. Пусть своей жизнью займётся.

Я обнимаю его в ответ по инерции. Щекой упираюсь в тёплую футболку, чувствую под кожей его сердце. Оно бьётся ровно. И моё тоже пытается подстроиться под этот ритм, успокоиться.

Только в голове по-прежнему пульсирует одно и то же, что он сказал, что не изменял… а я всё равно думаю об этом.

И от этого действительно становится страшно. Потому что, возможно, настоящий ад – это не когда тебе изменили. А когда ты уже никогда не узнаешь наверняка.

Все выходные мы проводим вместе.

Сергей почти не отходит от меня. То зовёт гулять, то тащит в магазин, то лежит на моих коленях на качелях, пока я читаю. Но… всё равно всё как-то иначе. Неуловимо, на уровне интонаций, взгляда, касания руки.

Даже близость в этот другая. Не такая, как обычно.

Сергей будто старается доставить мне как можно больше удовольствия, ловит каждое движение, более нежен и внимателен. Ласки более откровенные, поцелуи более развязные.

И это… бесит.

Я лежу после, уткнувшись в его плечо, и вместо того чтобы раствориться в привычном тепле, считаю удары собственного сердца и злюсь. На кого?

На него, за то, что теперь каждое прикосновение кажется оправданием. На Люську, за то, что влетела в нашу жизнь с грязными сплетнями. Но больше всего на себя.

Вот и молодец, Ларочка.

Одним вопросом «ты мне изменял?» ты сама себе испортила постель, в которой двадцать лет было всё прекрасно. Теперь каждое люблю звучит как защита, каждый поцелуй, как попытка доказать невиновность.

Я уговариваю себя: хватит.

Никогда прежде муж не давал мне повода для ревности. Не задерживался без объяснений, не ловился на переписках, не выныривали из ниоткуда его подруги детства.

Всё его личное пространство до смешного прозрачно. Телефон вечно валяется где попало, ноутбук открыт.

Нечего его подозревать!

К вечеру воскресенья я даже почти убеждаю себя, что разговор с Людкой – это всего лишь сбой в системе, вирус, который иммунитет брака скоро вытеснит.

Я твердо решила, что вернёмся домой и точка. Будем жить дальше. Забуду все, как страшный сон.

Всю дорогу в город Сергей ведет машину, одной рукой держась за руль, другой чуть касается моей коленки. Играет наш старый плейлист.

Вот видишь? – шепчет внутренний голос. – Муж как муж. Твой муж. Хватит уже подозревать.

Но когда мы заходим в квартиру и Сергей уходит в душ, что-то внутри меня ломается.

Стою посреди комнаты, среди пакетиков с дачной зеленью, и вдруг очень ясно понимаю: забыть не получится.

Не потому что я не хочу, а потому что это как нарыв. Можно бесконечно прикладывать компрессы, пить обезболивающее, но пока не вскроешь, то будет ныть.

Не замечать – не значит, что не было.

И я понимаю, что меня больше пугает не то, что муж мог изменять, а то, что я могу прожить ещё двадцать лет, делая вид, что вопроса не существует.

И, пока из ванной шумит вода, я открываю шкаф в прихожей. Тот самый, где кладбище старых вещей. Папок, альбомов, каких-то блокнотов, чеков десятилетней давности, инструкций от давно умершей бытовой техники.

Когда-то, до того, как новые технологии просочились в нашу жизнь основательно, я всё записывала. Телефоны, адреса, какие-то заметки. В том числе и контакты жён ребят, с которыми работал Сергей. Мы даже созванивались пару раз, жаловались друг другу на одиночество.

- 6 -

Если бы Олеся сменила номер.

Если бы уехала в другой город, как многие тогда, и растворилась где-то на просторах нашей страны.

Если бы тот старый блокнот потерялся, а номер размазало от старости…

История, возможно, так и не получила бы своего продолжения.

Но номер оказался живучим, как сорняк. И вот я сижу в кофейне в центре города, смотрю на дверь и ловлю себя на том, что ладони мокрые от волнения.

Кофейня маленькая, модная. Белые стены, много дерева, огромные окна в пол, за которыми течёт городская жизнь.

В динамиках тихо бормочет какая-то английская грусть. Мой столик у окна.

Я проверяю телефон в десятый раз. Никаких новых сообщений. Только короткое: «Буду в четыре.» — которое Олеся прислала утром.

Дверь открывается, звонит колокольчик и сердце у меня подпрыгивает к горлу. Входит парень в худи, потом женщина с ноутбуком, потом какая-то девочка с ярко-розовыми волосами. Не она.

«Могу ещё уйти,» — мелькает мысль.

Просто встать, рассчитаться и вернуться домой. Сделать вид, что встречи не было. Что телефон не дозвонился. Что номер устарел. Всё что угодно.

Но я не встаю.

Когда дверь открывается в следующий раз, я сразу понимаю — это она. Даже если бы не знала в лицо, догадалась бы по тому, как она входит. Немного настороженно, с выпрямленной спиной, осматривая помещение быстрым, цепким взглядом.

Олеся сильно изменилась с тех времён, когда мы обменивались редкими звонками. Волосы, раньше светлые и до плеч, теперь тёмные, собранные в тугой хвост.

Под глазами тонкие морщинки, губы сжаты в прямую линию. На ней простая чёрная футболка и джинсы, а поверх накинута кожаная куртка.

Не девочка, но и не вязкая уставшая тётка. Женщина, которая многое видела и точно не верит в сказки.

Наши взгляды встречаются. Она чуть прищуривается, примеряет меня к воспоминаниям:

– Лариса?

– Да, – поднимаюсь и криво улыбаюсь. – Олеся?

Мы обнимаемся чисто формально. Между нами ужасная неловкость.

– Давно не виделись, – говорит она, усаживаясь напротив. – Очень давно.

– Давно, – соглашаюсь коротко.

Подходит официантка, Олеся заказывает себе чёрный кофе без сахара и мы пару минут говорим ни о чём. Как добралась, как тебе погода, не душно ли.

Обычные фразы, которыми люди заговаривают тишину перед тем, как перейти к тому, ради чего собрались.

– Я, если честно, не совсем поняла, – Олеся обхватывает ладонями стакан с кофе. – Зачем ты мне звонила. Мужья-то наши уже давным-давно не вместе работают. Да и… – она отводит взгляд к окну, – я со своим уже… как бы… тоже не при делах.

– В смысле? – спрашиваю чисто автоматически. Информационно. Не это я пришла узнавать.

Она фыркает, криво усмехается:

– В прямом. Развелась я с ним. А чего удивительного? Кобель и пьяница он был. Как выпьет, так по бабам. Сначала стыдно, терпишь, придумываешь оправдания. А потом надоедает. Вот и ушла. Долго собиралась, но ушла.

Я машинально киваю. Внутри что-то неприятно ёкает. Кобель и пьяница он был. А когда-то она, как и я, звонила на вахту, считала дни между сменами, надеялась.

– Я… – сглатываю. Вот он, тот самый неловкий момент, ради которого я и вытащила её из её новой жизни в свою. – Собственно, поэтому я и позвонила.

– Из-за моего бывшего? – приподнимает бровь. – Надеюсь, он тебе денег не должен. Я свои претензии к нему закрыла.

– Нет, – выдыхаю. – Из-за моего. Из-за Серёжи.

И становится жарко. В кофейне, где только что было прохладно от кондиционера, воздух будто наполняется паром.

– До меня дошли… – начинаю и запинаюсь. – Ну… скажем так… слухи. Очень старые. Мне неловко об этом говорить. Стыдно даже, если честно.

Олеся наклоняет голову, рассматривая меня внимательнее.

– Слухи? – пересказывает она. – Про твоего Сергея?

Я киваю.

– Про ту вахту, – уточняю. – Самую первую. Когда… – мне приходится сделать вдох, – когда я была беременна.

Внутри шевелится надежда. Маленькая, жалкая, но такая яростная, что хочется за неё вцепиться зубами. Вдруг Олеся скажет, что это ерунда, что ничего не было, что эта «подружка Люськи» всё выдумала для красного словца. Вдруг всё окажется смешной ошибкой, перепутанными именами, чужой историей.

Олеся смотрит прямо, не отводя глаз.

– И какие именно слухи? – уточняет она осторожно.

Ладони у меня вспотели так, что я почти не чувствую кружку.

– Что… – язык будто слипся. – Что у моего Серёжи… там… был…

– Роман? – спокойно договаривает за меня Олеся, даже не моргнув.

Это её «роман» для меня гремит как выстрел. Она произносит слово легко, буднично, как будто не ломает этим мою жизнь.

Олеся делает глоток кофе, медленно ставит стакан на блюдце. И в этот момент я всё ещё успеваю думать: сейчас она рассмеётся.

Скажет: «да брось, бред это всё». Отмахнётся от меня. Сплетни это, хрен пойми что.

Но уголок её губ поднимается в невеселой улыбке.

И ещё до того, как она успевает добавить хоть одно слово, я уже чувствую, как все мои хрупкие надежды, которые я так старательно строила последние дни, разлетаются вдребезги.

Бывший муж. Мы справились без тебя

Екатерина Янова

— Значит, Есения, отец твоей дочери — звезда из телевизора? — слышу за спиной до боли знакомый голос.

Разворачиваюсь и сталкиваюсь нос к носу с бывшим мужем.

Михаилом Звёздным.

— Ор-ригинально, черт возьми, — рычит он.

Моргаю пару раз, надеясь, что это дурной сон. Но нет. Бывший муж не исчезает. Наоборот, он смотрит на меня с гневным прищуром. Почти как в нашу с ним последнюю встречу, когда я застала его в постели с другой, а он заявил, что наш брак оказался ошибкой.

Я собрала вещи под ненавидящим взглядом свекрови и ушла, напоследок услышав от нее, как она счастлива, что такая дворняжка, как я, больше не будет мешать по жизни ее сыну, а мое место займет достойная во всех отношениях девушка, с которой он будет счастлив.

О том, что ношу под сердцем их плоть и кровь, я никому сообщать не стала. Развели нас быстро, и больше я Звёздного не видела.

А теперь, спустя пять лет, он стоит передо мной, смотрит требовательно и прибивает меня следующим вопросом:

— Есения, сколько лет твоей дочери?

- 7 -

– То есть… был? – выдыхаю я, едва шевеля губами. – Реально был?

Голос звучит чужим. В ушах шумит, как в самолёте при посадке.

Олеся какое-то время молчит, водя пальцем по краю чашки. Взгляд уходит куда-то за моё плечо, сквозь окно, сквозь людей, как будто она уже не в этой кофейне, не со мной, а уже мысленно совсем в другом месте.

– Слушай, – наконец произносит она. – А тебе оно точно надо?

– В смысле? – не понимаю.

– В прямом, – она смотрит на меня уже с вызовом. – Столько лет прошло. Вы жили, ребёнка растили, дом, дача… Оно тебе реально надо, вытаскивать сейчас всю эту помойку?

Меня подбрасывает.

– Мне надо, – отрезаю. – Мне надо знать, что с моей жизнью было. С кем я жила все эти годы, понимаешь?

Олеся хмыкает, но не спорит.

– Ты… – голос у меня срывается. – Ты давно знала?

Она вздыхает, откидывается на спинку стула.

– Лар, ну не делай такое лицо, – морщится. – Да, знала. Не с первого дня, конечно. Но знала.

Меня будто ледяной водой обливают.

Все знали.

Кто-то на вахте, кто-то из жён, кто-то ещё. А я… Я тем временем гладила его футболки, трусы стирала и верила...

– И ты… молчала, – выдавливаю еле слышно.

– А что я должна была? – вскидывается она. – Я тебе кто? Лучшая подруга, с которой не один пуд соли съели? Мы тогда пару раз созванивались, вот и всё. У меня самой тогда жизнь веселая была. Не до твоих как-то проблем было.

– Ты могла сказать, – не сдаюсь я. – Просто… сказать. Один раз. За всё это время.

– Могла, – спокойно кивает. – Но не сказала.

Я смотрю на неё, и во мне растёт какая-то чёрная, тягучая ярость. На неё, на него, на всех, кто знал и молчал, как будто речь шла не обо мне, а о каком-то сериале, который они тихо обсудили и переключили канал.

– Почему? – шепчу. – Олеся, ну почему?

Она долго молчит, разглядывая свои пальцы. Потом говорит:

– Потому что я обещала.

– Кому? – меня реально трясёт. – Ему?!

– Своему, – поправляет она. – Мужу. Но через него и твоему, да. У нас там всё, сама понимаешь, как на ладони было. Он мне тогда прямо сказал: «Не вздумай жене его трепать. Пусть сам разбирается. А я не полезу в чужую семью».

Она криво усмехается.

– А я тогда дура была помоложе. Верила, что если баба в семью лезет – это она змея. Вот и не полезла.

Я облокачиваюсь на стол локтыми, прячу лицо в ладонях.

– То есть вы все там… – выжимаю из себя с трудом, – всё про него знали. А я одна…

– Ты была далеко, – пожимает Олеся плечами. – У тебя там живот, конфетки, консультации. Мы – там. Два разных мира.

– Расскажи. Всё, что знаешь.

– Лара… – Олеся морщится, явно не горит желанием. – Тебе точно это надо? Ты же потом не развидишь.

– Я уже не развижу, – перебиваю. – С того момента, как Люська рот открыла. Говори.

Она смотрит на меня пристально, словно взвешивает – выдержу или не выдержу. Потом решает, что уже поздно играть в гуманность, и отводит взгляд в сторону окна.

– Ну… давай по порядку, – говорит со вздохом. – Первая вахта. Твой тогда все уши прожужжал про тебя. Что молодую, красивую оставил, беременную. Поначалу вёл себя как примерный мужик. Фотку твою всем показывал, гордился.

– А потом?

– А потом… – Олеся пожимает плечами. – Потом начался обычный север. Холод, тьма, смены, мужики, которые через две недели начинают сходить с ума. Появилась у вас там одна… – она задумчиво щурится, вспоминая. – Светка, кажется. Или Светка – это другая… чёрт, неважно. Молодая, симпатичная, одна, без детей. Сначала они просто в компании зависали. У нас же там всё вместе: столовка, комнаты отдыха, общие пьянки по выходным.

Я сжимаю зубы так, что челюсть начинает ныть.

– И что? – поторапливаю. – Они… просто «зависали»?

– Слушай, – раздражённо бросает Олеся. – Ну ты ж взрослая женщина, а не девочка в розовых очках. Там по-другому не бывает. Сначала они вместе курить стали ходить. Потом одна смена он ей помогает, другая она ему отрабатывать приходит. Потом раз, и кто-то видел, что они из одной комнаты ночью выходили.

Мир вокруг меня сужается до её лица и стука моего сердца в ушах.

– Сколько это длилось? – спрашиваю хрипло.

– Месяц, – после паузы отвечает Олеся. – Может, чуть меньше. Я не календарь. У меня тогда свои тараканы маршировали.

– И все… – слова рвутся наружу, – все на вахте это знали?

– Да не то чтобы прямо все, – кривится она. – Но народ у нас рот не держит. Кто-то видел, кто-то догадался. У меня муж тогда тоже пару раз заикнулся. Типа: «этот твой Серёга, котрым ты мне вечно тыкаешь, он прикинь, жену беременную дома оставил, а сам местную за задницу щупает». Я его осадила, мол, меньше надо в чужие трусы заглядывать, когда у самого морда измазана. Но откуда бы он взял это?

Меня накрывает волной тошноты. Я не знаю, что делать с руками, куда девать глаза.

Они обсуждали меня там как байку: вот, мол, лошица, дома сидит, носки стирает и с пузом таскается.

– Почему ты мне тогда не сказала? – упрямо спрашиваю снова.

Олеся раздражённо дёргает плечом.

– Да потому что, Лар. Я тогда сама верила, что это «один раз», «первый и последний», «ну что с него взять, мужик, выпили». Мужики там так жопу себе морозили, что мне казалось, что если мозгами не поехал уже хорошо. А ты там, в своём мире, с пузом, с обоями, с колясками. И мы потом приехали, а у вас фото везде семейные, вы счастливые, лялька у вас родилась. Я и подумала: ну окей, он сам разрулил, сам решил, что ему надо.

Она вздыхает.

– И да, – добавляет, – я не хотела быть той самой змеёй, которая в чужой дом приносит это говно. Вы бы помирились, зажили дальше, а в итоге виноватой осталась бы я. Типа, без меня всё было хорошо.

Какая-то часть меня понимает эту логику. Большая часть, хочет швырнуть ей в лицо эту чашку.

– Значит, ты решила за меня, – шепчу. – Что мне лучше не знать.

– Не надо делать из меня демона, – устало отзывается Олеся. – Я сама тогда по уши в своём болоте была. Своего ловила по бабам, сопли наматывала. Свою семью не смогла спасти, а ты хочешь, чтобы я за твою отвечала.

- 8 -

Домой я шла с неохотой.

На город уже начали опускаться сумерки, фонари зажигались один за другим, витрины блестели, люди торопились по домам. Я шла кругами, делая вид, что просто гуляю, но на самом деле обходила наш дом стороной.

Слова Олеси не просто застряли в голове – они разошлись по венам.

Как будто мне выдали справку: «да, вы официально были дурой».

Когда наконец подхожу к подъезду, уже поздно. В окнах нашей квартиры горит свет. От одной этой мысли становится тяжело дышать.

Там – мой дом. Моя жизнь. Мой муж, Мой муж, который… как минимум однажды делил постель не только со мной.

Хочется развернуться и уйти. Но ноги сами поднимают по ступенькам.

В прихожей пахнет ужином.

Из комнаты Тани доносится смех и обрывки фраз:

– …да нет, он вообще так посмотрел, ты бы видела!.. – потом слышится сдавленный смех дочери.

Снимаю обувь, иду на кухню и остановившись в дверях, прислоняюсь плечом к косяку.

Серёжа стоит у раковины, спиной ко мне. Тёмная футболка, спортивные штаны, босые ступни на плитке. Руки по локоть в мыльной воде. Широкая спина, сильная шея, короткая стрижка. Мой любимый мужчина...

Я так долго смотрела на него с любовью, что сейчас, вглядываясь, ловлю себя на идиотской мысли: будто ищу на нём клеймо. Как на ворованной вещи, где-то же должна быть отметка, что был в чужих руках.

– Ты чего там застряла? – не оборачиваясь кидает он через плечо. – Где была так долго?

От его обычного, спокойного тона горло сводит судорогой. Молчу.

Сергей опускает тарелку в раковину, вытирает руки о полотенце и наконец оборачивается.

Наши взгляды сталкиваются.

В его глазах сначала мелькает привычное: «устала, что ли», а потом всё меняется. Чуть хмурится, взгляд цепко сканирует мое лицо.

– Ну? – он наклоняет голову чуть в бок. – И что опять случилось?

Вопрос простой, тон ровный, но между нами уже натягивается что-то невидимое, как струна.

– Я всё знаю, – говорю тихо.

Муж не двигается. Только глаза чуть сужаются.

– Про что именно? – деловито уточняет Сергей сухим тоном.

– Про вахту, – пожимаю плечами, хотя внутри всё дрожит. – Про Свету. Или как там её звали. Про твои похождения.

На слове «твои» у него дёргаются желваки на скулах.

– И кто же просвятил? – спрашивает зло, облокачиваясь бедром о стол. Руки складывает на груди, мышцы на предплечьях напрягаются под кожей. Выглядит так, будто готовится обороняться.

– Олеся.

Никаких слёз, никаких «как ты мог». Просто факт, от которого в висках стучит.

Сергей медленно выдыхает. Проводит ладонью по лицу, задерживает пальцы на переносице. Я знаю этот жест. Так он делает, когда пытается совладать со своими эмоциями.

– Ну молодец, – бросает хрипло. – Сходила, в дерьме поковырялась. Легче стало?

В его голосе и злость, и какая-то усталость, от которой щемит под рёбрами.

– Нет, – отвечаю честно. – Не стало.

Его взгляд на секунду цепляется за мой, и между нами будто вспыхивает что-то очень знакомое – та самая химия, благодаря которой мы когда-то вообще оказались в одной постели и в одной жизни. Только раньше она притягивала, а сейчас – жжёт.

Пару секунд мы просто смотрим друг на друга. Вода тонкой струйкой продолжает стекать в раковину, набегая на тарелки. В комнате Таня снова смеётся кому-то в телефоне. У нас на кухне – глухая, вязкая тишина.

Он сжимает пальцы в кулак, словно сдерживается, чтобы не подойти ближе, не схватить меня за плечи.

– И чего ты хочешь сейчас? – спрашивает наконец, без обиняков. В этом весь Сергей: никакой лирики, сразу к сути.

Бывший муж. По осколкам твоей лжи

Ирина Корепанова

- Ты мне изменял на протяжении многих лет, с моей сестрой. Более того, она родила от тебя ребенка. Ребенка, которого вы скинули на меня. Очень удобно!

- Ну, вот такая я сволочь. Придется тебе смириться. – Спокойно отвечает муж. - Я ведь смирился с тем, что ты не можешь подарить мне детей. Сам позаботился об этом. Аньке дочь не нужна, она и возражать не будет, если мы ее удочерим.

- Я не буду врать. Если ты думаешь, что я проглочу обиду, и закрою глаза на твою измену, ты глубоко ошибаешься. Я подаю на развод.

- Не смеши меня, Поля. Развод? Серьезно? Решила поиграть в гордячку?!- Усмехается Никита. - Хорошо, я тебе позволю. Даже можешь переехать на время, но сама потом приползешь. Простишь. Проглотишь, и будешь воспитывать мою дочь, как свою.

На юбилее мужа, я узнала о том, что он изменяет с моей же сестрой, которая родила ему дочь. Он не стал оправдываться, извиняться и говорить, что сожалеет. Напротив, он хочет, чтобы я приняла ее, и воспитала как родную.

https://litnet.com/shrt/enNP

- 9 -

– Я хочу знать правду, – произношу ровно и четко. – А не жить в неведении с человеком, который мне двадцать лет врал. И сейчас стоит и делает вид, что ничего не было.

Сергей коротко усмехается и качает головой, будто я говорю какую-то глупость.

– Повторяю ещё раз, – произносит с упором. – Я тебе не изменял.

Меня переклинивает.

– Не изменял? – не верю собственным ушам. – Ты серьёзно сейчас? После всего, что я услышала? После того, что там знали все?..

Он отталкивается от стола и делает шаг ко мне. Расстояние между нами сокращается, я буквально чувствую его раздражение физически.

– «Все» – это кто? – спрашивает муж, глядя сверху вниз. – Пьяные мужики и бабы, которым скучно? Они мало чего там знали. Они языком чесали.

Интонация негромкая, но жёсткая. На виске бьётся жилка.

– Ты правда думаешь, – продолжает, не отводя взгляда, – что кто-то там сидел и вёл хронику моей личной жизни? Большая часть в город на выходные сваливала, ко вторым семьям, а остальные со своими же по углам зажимались. Им было когда за мной следить?

– Олеся сказала… – начинаю, чувствуя, как пересыхает во рту.

– Олеся, – грубо перебивает Сергей. – Тётка, у которой собственный муж по бабам шлялся, пока она по сайтам знакомств шарилась. Она, конечно, очень достоверный источник.

Тон буквально сочится презрением, но я вижу, как ее бомбит. Значит, попало точно в цель.

– Она назвала имя, – говорю уже ровнее, хотя внутри всю трясёт. – Рассказала, как это было. В какие смены, какие выходные. Знаешь, что самое мерзкое? Всё сходится. Даже тот день, когда ты… пропал на сутки, а потом рассказывал мне сказки про минус сорок и выключенную вышку.

Блефую, но...

Муж молчит. В глазах у него плещется злость. Но не бешенство, а какая-то холодная, управляемая.

– Скажи мне прямо, Серёж, – делаю шаг навстречу сама. – Было это или нет.

Мы стоим почти вплотную. Он смотрит сверху вниз, не отворачиваясь.

– Было.

Просто так. Без оправданий, без «но».

Мир на секунду наклоняется.

– Один раз? – спрашиваю тихо.

Он безрадостно усмехается.

– Хочешь счётчик поставить? – бросает нагло. – Пальцев хватит?

От его слов в животе будто что-то рвётся. И одновременно между нами искрит так, что кожу обжигает.

– Боже… – выдыхаю, на секунду прикрывая глаза, потому что картинка плывёт.

– Лар, – произносит Сергей вкрадчиво, – не накручивай себе лишнего. Там не было половины того, что ты сейчас дорисуешь. Пара пьяных ночей между сменами, в конуре размером с кладовку. Ни романа, ни роз, ни «я тебя увезу, жену брошу». По трезвому она мне не упёрлась даже как собутыльник.

Он замолкает, потом, не отводя взгляда, добавляет:

– Это была моя дурь. Моя ошибка. Самый стыдный, грязный кусок моей молодости. Я за него расплатился. Каждый раз, когда домой возвращался и смотрел тебе в глаза. Когда Таню на руках держал. Я себя за это дерьмо сожрал куда больше, чем ты сейчас можешь.

– А я за него чем расплатилась? – спрашиваю с горькой усмешкой. – Тем, что двадцать лет считала тебя верным. Любящим.

– Я и есть такой, – припечатывает муж. – Уже много лет. И если бы не бабьи языки, мы бы спокойно дальше жили, как жили.

Я сухо усмехаюсь:

– Как благородно. Ты берёг, значит, все эти годы нежную психику жены, да?

– Да, мать его, – срывается он, резко. – Именно. Потому что я, может, и вёл себя как кобель, – коротко щурится, – но это было до того, как я понял, что могу всё потерять. Я выбрал тебя. Нас. И ту ошибку закопал так глубоко, как только мог.

Воздух густой, как перед грозой.

– Я не хочу жить без тебя, – произносит муж уже спокойнее. – Вот и весь расклад.

От его близости к горлу подкатывает тошнота и одновременно предательское желание уткнуться в плечо, как раньше. Я силой держу себя на месте.

– А я, – слова вырываются из меня с трудом, – не хочу жить с человеком, которого больше не знаю.

Фраза висит между нами, как приговор.

Сергей какое-то время молчит. Смотрит долго. Потом выпрямляется, становится выше, шире, как будто вырастает в два раза больше.

– Не смеши, – припечатывает недовольно. – Ты меня знаешь лучше всех на этом свете. И именно поэтому стоишь тут и не орёшь, а разговариваешь нормально.

– Я с тобой разговариваю, Серёж, чтобы сказать, что не буду больше так. Я не буду жить рядом и делать вид, что ничего не было.

Я чувствую, как по спине бегут мурашки от страха, от решимости, от того, что слова уже не заберёшь обратно.

– И куда ты это собралась, Лара? – тон тихий, почти ласковый, от чего становится только холоднее.

– Куда угодно, – произношу уверенно. – Лишь бы подальше от твоей лжи. Что мешало тебе ещё где-нибудь ошибиться за эти годы, а потом так же благополучно об этом забыть?

У него на лице меняется выражение.

– Лара, это было один раз, – рычит, сдержанно, но так, что кожа мурашками покрывается. – О-дин. Ты серьёзно готова похоронить всё из-за одной моей ошибки?

– Да. Ошибкой был ты. А я все годы просто ходила с закрытыми глазами и не видела всего уродства.

– Не отпущу, – произносит Сергей чётко и упрямо. – Хочешь – злись. Хочешь – презирай. Спи в другой комнате, бей посуду, жги мои вещи на балконе. Но я тебя не отпущу.

Смотрит на меня тяжелым взглядом, давая понять, что не шутит и добавляет:

– Я свою жизнь из-за чужих пересудов рушить не собираюсь. Что бы там тебе ни нашептали.

Из комнаты Тани доносится:

– Мам, а что у нас на ужин?

Я смотрю на этого мужчину напротив. На своего мужа. На того, кто одновременно и моя боль, и моя опора. В груди что-то сжимается до маленького, чёрного комка.

– Посмотрим, – говорю холодно.

Разворачиваюсь и выхожу из кухни, чувствуя на затылке его разгневанный взгляд.

Бывший муж. Я всё ещё помню

Таня Поляк

- 10 -

В спальню я захожу полная решимости.

Вроде всё как прежде. Тот же ковёр, тот же комод, кровать, на которой мы спали полжизни. Только я смотрю на всё теперь иначе, будто на чужой номер в гостинице.

Открываю шкаф, дёргаю дверцу резче, чем надо. Плечики звякают. Беру его рубашки, футболки, складываю на кровать. Руки дрожат, приходится прикусывать губу, чтобы не выругаться вслух.

За спиной слышу шаги. Сергей, конечно, не остался на кухне.

Он встаёт в дверях, опирается плечом о косяк, складывает руки на груди. Скользит по мне темным, недовольным взглядом.

– Ларис, – предостерегает меня . – Это эмоции. Потом пожале ешь.

Я молча беру с полки его джинсы, кидаю к футболкам. Носки сметаю кучей, вообще не разбирая. Ищу взглядом во что это всё положить. Разворачиваюсь к комоду.

Сергей уже догадался что именно мне нужно и сам вытаскивает из-под кровати свою дорожную сумку.

– Успокойся, – продолжает, протягивая ее мне. – Мы нормально поговорим. Времени у нас много, никто нас никуда не гонит. Пошли ужинать.

– Ешь сам, – отрезаю, даже не глядя на него.

Дергаю молнию, сумка раскрывается. Я начинаю запихивать вещи внутрь. Методично, немного рваными движениями, но в целом достаточно аккуратно, чтобы самой от себя не тошнило.

– Лар, – он делает шаг ближе ко мне, – я серьёзно. Ты сейчас просто злая. Утром проснёшься и будет совсем другая картинка.

– Картинка, Серёж, – отвечаю резко, – изменилась девятнадцать лет назад. Мы просто сейчас к ней подтянулись.

В этот момент дверь в спальню открывается шире, и в проёме появляется Таня. В руке телефон, а на лице легкое замешательство.

– Предки, мы есть будем? – она окидывает нас взглядом. – И что у вас… – замирает, видя сумку и ворох отцовских вещей на кровати. – Ого. А это у нас что за выселение?

Секунду я колеблюсь. Можно сказать «ничего», «папа на дачу переезжает», «выйди и не лезь». Но линии уже пересечены.

– Папа мне изменял, – выдаю спокойно. – И мы с ним разводимся.

В комнате наступает тишина такая, будто звук выключили.

Таня часто моргает. Смотрит на меня, на отца, снова на сумку.

– Чего? – спрашивает наконец. – Мам, это шутка такая, да?

Сергей резко разворачивается ко мне.

– Обалдеть, Лариса, – выдыхает зло. – Ты совсем, что ли? При ребёнке вот это вот, сейчас?

– Она не ребёнок, – отрезаю. – Она имеет право знать, что происходит.

– Она имеет право не слышать, как её мать на эмоциях разносит семью к чёртовой матери, – бросает разгневано Сергей. – Ты сейчас не просто мне мстишь, ты её под раздачу подставляешь.

– Я не… – начинается Таня, голос у неё ломается. Она нервно поправляет хвост, потом, наоборот, распускает волосы. – Подождите. Пап, ты… правда изменял?

– Тань, – он пытается смягчить тон, – это было сто лет назад. До тебя, грубо говоря. Мы…

– Было, – перебиваю. – И он мне об этом врал. Всё это время.

Таня прикусывает губу, смотрит на Сергея, как будто впервые видит.

– Класс, – произносит она глухо. – Просто супер. Спасибо, что выбрали вечер честности именно сегодня...

– Так, – Сергей рывком пододвигает к себе сумку. – Всё. Лара, хватит цирка при ребёнке. Хочешь меня выгнать, поговорим вдвоём.

– Я не хочу говорить вдвоём, – не соглашаюсь с ним. – Я решила. Я не буду жить с человеком, который меня предал.

– Ты сейчас всё закапываешь, – он повышает голос. – Понимаешь? Не только меня. Всё. Дом, нормальную жизнь, вот её тоже, – кивает на Таню. – И путь назад будет сложный, если вообще он будет.

– Думать об этом нужно было девятнадцать лет назад, – выдаю флегматично. – До того, как спал с другой бабой и врал мне в глаза. А может и не с одной, а может и год назад. Я теперь уже во всё поверю, Серёж..

Муж сжимает зубы. Потом резко наклоняется к кровати, начинает сам сгребать свои вещи в сумку. Рубашки летят, сворачиваясь в комки, джинсы, ремень. Ткань сумки под его рукой трещит.

Таня делает шаг вперёд, предлагает осторожно:

– Может… вы… ну… поговорите нормально? – она переводит взгляд с меня на него и обратно. – Ну вы же взрослые люди. Можно не кипятиться, а… я не знаю… психолог, терапия, развод – это же… это крайняя мера, да?

– Крайняя и вполне адекватная в данной ситуации, – киваю.

– Таня, выйди, – цедит сквозь зубы Сергей.

– Нет, – отвечает она упрямо. – Это вы с мамой тут двадцать лет вдвоём жили. А теперь, извините, это и моя жизнь тоже.

Губы у неё дрожат, но голос держит.

Сумка наполовину полная. Он вдруг прекращает швырять вещи, замирает, глубоко выдыхает. Подходит к Тане, берёт её за плечи.

– Слушай, – говорит мягче, – сейчас мама злится. Сильно. Имеет право. Я не спорю. Но если я сейчас уйду, – он переводит взгляд на меня, – всё. Назад дороги не будет. Потому что я себя знаю. Я не тот, кто ходит туда-сюда, как в магазин.

Он снова смотрит дочери в глаза:

– Я люблю твою мать, слышишь? – говорит жёстко. – Очень. Но если она сейчас решит, что я мусор, который надо вынести, я уйду. И назад не приду.

Отходит от Тани, делает шаг ко мне. Останавливается настолько близко, что я чувствую его сбивчивое дыхание.

– Лар, – тихо, уже только для меня, но Таня всё равно слышит. – Я тебя люблю. Подумай головой, а не обидой. Если я сейчас выйду из этой комнаты с этой сумкой... Ты уверена, что этого хочешь?

Он наклоняется чуть ниже, проводит невесомо пальцами по моей щеке. Смотрит, словно в самую душу.

– Ты правда хочешь всё разрушить? Именно сейчас? Из-за того, что всплыло дерьмо, которому двадцать лет?

Глаза у него злые и честные одновременно, и от этого, кажется, сложнее всего.

Таня стоит в дверях, прижав телефон к груди, как щит. На её лице смесь растерянности, паники и злости.

– Мам, – шепчет с мольбой. – ну скажи что-нибудь уже. Не молчи так.

Горло сжимает. Стою между двух огней. Одна моя фраза сейчас и всё действительно пойдёт по другому сценарию.

- 11 -

Сергей молчит ещё пару секунд. Потом резко отпускает мои плечи.

– Ладно, – бросает. – Решила так. Окей.

Он наклоняется, дёргает молнию сумки до конца, рывком закрывает её, поднимает. Плечо под тканью напрягается, челюсть сведена.

– Пап… – шепчет Таня, но он только хмуро кивает ей, даже не пытаясь улыбнуться.

– Не переживай, – говорит коротко. – Я никуда из города не деваюсь. Если что на связи.

Проходит мимо нас, почти касаясь меня краем плеча. От его тепла меня передёргивает. Через секунду слышу тяжёлые шаги по коридору, скрип вешалки, щелчок замка.

Кто-то из нас ещё мог бы что-то сказать. Я – «остановись». Он – «подумай». Но никто не говорит.

Входная дверь хлопает так громко, что дрожат зеркала в шкафу. Я почти физически ощущаю, как этот звук обрывает нашу привычную жизнь.

Тишина после хлопка такая, что в ушах звенит.

Таня первой подаёт голос. Она садится на край кровати, суматошно засовывает волосы за уши, хотя они тут же падают обратно.

– Класс, – шепчет. – Просто… охрененно.

Я опускаюсь рядом, но не слишком близко. Не знаю, потянется она ко мне или отодвинется.

– Тань… – начинаю, но она вскидывает руку.

– Не сейчас, ладно? – говорит. Глаза блестят, но она упрямо не моргает. – Я… я пытаюсь понять, что вообще произошло.

Несколько секунд мы просто сидим и слушаем, как в квартире слишком громко тикают часы.

– Ты знала давно? – вдруг спрашивает она. – Или это вот прям сегодня стало известно?

– Сегодня, – отвечаю честно. – Точнее… – вздыхаю. – Несколько дней назад Люська мне сказала. Я не поверила. Потом встретилась с Олесей. И…

– И всё, – заканчивает за меня Таня. – И понеслась.

Она стискивает в руках телефон, пальцы белеют.

– Мам, – она поворачивается ко мне, в голосе раздражение, страх и отчаяние вперемешку. – А нельзя было… я не знаю… сначала с ним нормально поговорить? Без этих «собирай вещи» и «я с тобой развожусь» при мне?

Я сглатываю.

– Мы разговаривали, – отвечаю тихо. – До этого. На даче. Я спрашивала. Он врал. В глаза.

Таня морщится.

– Может, он боялся, – бросает в волнении. – Что ты вот так и сделаешь. И, как бы… не ошибся.

Сказано жёстко, но я понимаю, откуда это.

– Танечка, – я осторожно тянусь, кладу руку ей на колено, она не отстраняется, уже хорошо. – Я не отказываю тебе в праве любить папу. И не говорю, что он во всём плохой. Он… – голос дрожит, – он классный отец. И был мне… очень близким человеком.

– Был, – повторяет она, словно проверяя это слово на вкус. – А теперь?

– Теперь он мужчина, который меня предал, – произношу спокойно. – И двадцать лет делал вид, что ничего не было.

Она прикрывает глаза, проводит ладонью по лицу.

– Мам, – шепчет. – У нас… у меня было всё нормально. Понимаешь? Полная семья. Не как у половины класса – «мама и отчим», «мама и её новый мужчина», «папа по выходным». Я правда радовалась, что у меня вы оба. Что мы… ну… нормальные.

У меня внутри всё сжимается.

– Я знаю, – говорю. – Я тоже радовалась.

– Мы же… – она нервно улыбается, но губы дрожат, – реально классно жили. Ну, с поправкой на то, что вы иногда ругались из-за ерунды и ты могла орать, что мы тебе по дому не помогаем. Но вы-то… вместе. Мы ездили вместе отдыхать, помнишь? Турция, вот эта дурацкая анимация… папа, который залез на детскую водную горку со мной из-за того что я одна боялась ехать, застрял там... и потом ещё неделю хромал…

Я невольно улыбаюсь через слёзы.

– Помню.

– И на Новый год, – продолжает она, будто цепляется за эти картинки, – вы вдвоём готовили, спорили из-а того, куда елку лучше поставить. Папа шутил, что ее всё равно скоро выкидывать, а ты тут все по фэншую расставляешь...

Она замирает, смотрит на меня.

– Для меня он идеальный был, понимаешь? Вот прям… образец. Что мужик должен быть вот такой. Что если папа мой есть, значит, и нормальные мужья существуют.

Сердце у меня болит почти физически.

– Таня…

– И теперь, – перебивает, голос срывается, – я сижу и думаю: а что из этого было не по-настоящему? Это всё враньё? Вот эти поездки, шутки, ваша любовь? Ты же сама всегда говорила, что у вас крепкая семья.

Слёзы выступают на глазах, она моргает, но одну всё-таки не успевает поймать, она скатывается по щеке.

– Я не говорила, что он идеальный, – напоминаю. – Я говорила, что он… наш. Любимый.

– Наш кобель, да? – зло усмехается она и тут же всхлипывает. – Прости, но… у меня в голове сейчас всё ломается.

Я подтягиваю её ближе, и в этот раз она не сопротивляется. Утыкается носом мне в плечо. Я глажу её по волосам, и в какой-то момент не выдерживаю. У самой льются слёзы.

– Я не хотела разрушать твой мир, – шепчу сдавленно. – Честно. Но он разрушился не сегодня. Он разрушился тогда, когда он сделал то, что сделал.

– Но ты же… – она отстраняется, глаза у неё красные, – ты же могла… не узнавать. Не копать. Ну да, тётя Люда ляпнула, ну да, там кто-то шепнул. Можно было… ну не знаю… сказать: «прошло и прошло».

Говорит то, что я сама себе шептала все эти дни.

– Можно было, – признаю. – И очень большая часть меня хотела так сделать. Правда. Просто закрыть уши. Но есть другая часть, которая не согласилась. Та, которая не хочет жить с человеком, который так легко делает из меня последнюю, кто знает правду о своей жизни.

– Но ведь… – Таня глотает слезы, – это же было до меня… до всего…

– Да, – киваю. – Но врать он продолжал и после. И вот это для меня хуже всего.

Дочь отводит взгляд.

– Я не знаю, на чью сторону вставать, – тихо говорит. – Вы оба правы и оба… как будто не правы. Для меня папа не только тот мужик с вахты. Для меня он тот, кто меня из бассейна вытаскивал, когда я там захлёбывалась. Кто меня на танцы меня возил и на экзамены.

Я слушаю и чувствую, как меня накрывает волной вины.

– И ты, – продолжает она, – тоже… ну… не стерва какая-то. Я вижу, что тебе правда больно. Но я… – она беспомощно разводит руками, – я не знаю, что мне теперь делать. С кем жить? Как к вам относиться?

- 12 -

Сергей

Дверь хлопает так, что, кажется, весь подъезд вздрагивает.

Хоть что-то делаю ровно так, как чувствую.

Торопливо спускаюсь по лестнице быстро, сумка режет плечо, в голове гул. От злости. На неё. На себя. На всех этих баб, которым обязательно надо сунуть нос туда, где и так полжизни всё на соплях держится.

На улице липкий тёплый вечер. Во дворе жёлтые фонари только включаются, комары вокруг них уже водят хороводы.

Машина стоит там же, где всегда. Открываю заднюю дверь и просто швыряю сумку на сиденье. Закрываю так, что стёкла звенят.

Полное дерьмище.

Опираюсь ладонями о крышу, стою, дышу. Воздух тёплый, в лёгкие не проваливается, липнет. Жаль не зима, хоть немного бы башку проветрило.

Из головы не выкинуть её лицо. Стоит в спальне, с этим своим спокойствием, как на разводе в суде.

В ЗАГСе у неё глаза горели, а сейчас те же глаза кричат: «выход там, Серёжа».

И голос ровный. Вот это бесит больше всего.

Если бы орала, легко бы выдержал бы. На ор можно рявкнуть. А на её спокойное «я с тобой жить не буду», хрен поймёшь, как реагировать.

Сажусь за руль, хлопаю дверью, кладу голову на руки, сцепленные на руле. Секунда тишины. Потом всё равно запускаю двигатель.

Измнил…

В бабской голове всё просто: сунул своё не туда — всё, крест, «предатель, расстрелять». А жизнь так не работает.

Вахта – это вообще отдельный мир. Кто там не жил, тому лучше молчать. Холодные ангары, жара в бытовке, смены по двенадцать, мужики, которые неделями видят только трубы, снег и рожи друг друга. Нервная система всегда на краю.

Тогда я пацан был. Двадцать с копейками, гормоны прыгают. Ларка дома с животом, звонки короткие, между сменами. Она в трубке шмыгает: «Мне страшно, я тут одна…» А я стою в коридоре, за стенкой ржут, кто-то орёт матом.

И эта Светка… или как её там, уже честно не помню. Курилка, чай в одноразовых стаканчиках, эти её дурацкие истории. Обычная баба, которой скучно и хочется, чтобы на неё хоть кто-то посмотрел не как на кусок оборудования. Не роковая женщина, не любовь всей жизни.

Это не оправдание, это факт.

Было. Пару раз. Дебильных, пьяных, на нервах. Никаких «я жену брошу», никаких «уедем вместе». Ночью мозги отключились, а утром себя возненавидел.

Вышел на улицу, снег в морду, глаза режет, и понимание: дома меня ждёт девчонка, которая носит мою дочь, а я только что так обосрался, что, казалось, с себя кожу содрать мало.

Я тогда реально решаю: всё, хватит. Вернусь и буду нормальным. И возвращаюсь. И живу как надо.

Да, не принц на белом коне. Устаю, огрызаюсь, могу послать. Но чужие постели у меня после этого эпизода в планах не значатся.

А сейчас выходит, что всё, что было после, оно ничего не значит. Потому что когда-то, в другом мире, в другом климате, я пару раз сорвался.

Ларка… Моя Лариска. Упрямая, честная до болезненности. Я за это её и полюбил. Все эти фразы «так неправильно», «так не делается» – меня иногда бесили до красных кругов перед глазами, но именно из-за них я понимал, что она на мою сторону никогда не перейдёт, если я реально накосячу. Только вот жизнь всё равно пришла и выставила счёт.

Она сейчас не ревнивая дурочка. Она реально испытывает боль. Я это вижу.

И именно из-за этого не понимаю, какого чёрта она выбирает сносить всё под ноль.
Да, я тогда поступил как мудак. Но это было тогда. До Таниного «папочка».

И с тех пор я как раз эту семью таскаю на плечах, как могу. И она сама это знает. Но стоит всплыть тому старому говну, и всё, мы переходим в режим «пошёл вон». Как псине какой-то. Будто я не заслужил права на понимание и прощение.

Вижу себя в зеркале заднего вида. Лоб в морщинах, седина на висках, челюсть сжата. Нормальный мужик. Не святой, не монстр. Тот, кто реально пахал, строил, вытаскивал. И вот сейчас меня одним махом нахер послали.

– Отлично, – бурчу себе под нос. – Пожили, называется.

Телефон дрожит в кармане. Доста́ю, смотрю: Андрей.

Наш начальник. Старый друг, сколько вахт вместе протоптали.

– Да? – отвечаю, прижимая трубку к уху. – Чё?

– О, живой, – его хриплый голос сразу будто из той жизни, северной. – Серый, ты где пропал? Я тебе весь вечер дозвониться не могу.

– Дома был, – отзываюсь. – Семейный апокалипсис. Чё надо?

– Весело у тебя, – фыркает. – Ну, раз уж живой, слушай. Помнишь, я тебе за филиал на юге говорил?

– Помню, – плечи сами выпрямляются. – И?

– И всё, – ухмыляется. – Пробили. Открываем. Нужен человек, который не рукожоп и умеет людей строить. Угадай, кого я первым назвал?

– Меня, – не спрашиваю, констатирую.

– Во-во, – подтверждает. – Квартира служебная у моря, нормальная зарплата плюс надбавки за запуск. Срок около полугода. Семью бери, поживете у моря, девчонки твои позагорают.

Море. Лето. Жара. Не морозные ветра под вышкой и не снежная каша по колено.

Набережная, солёный воздух.

В голове сразу вылезает картинка: Ларка на балконе с кружкой кофе, Таня с телефоном, фоткает каждую пальму. Я утром ухожу на объект, вечером возвращаюсь, там они. Новая точка отсчёта.

И тут же всплывает её «ошибкой был ты».

Остынет. Не может не остыть. Баба на эмоциях – это одно. Баба через месяц, когда она смотрит в пустое место за столом, сама пакеты несёт и договаривается с сантехниками, – совсем другое.

Она мне сейчас говорит «уйди». Ну ладно, я уйду. Только не в никуда, а в работу. Я остыну, она переварит. Потом уже посмотрим, кто первый заговорит нормально.

– Чё замолчал? – Андрей смеётся. – Не нравится море? Хочешь опять в сугробы?

– Думаю, – отвечаю. – Сколько у меня времени на «да» или «нет»?

– В идеале – сейчас, – хмыкает. – Но по-людски пару дней дам. Через неделю ты мне там уже нужен на месте. Людей принять, оборудование, бумажки.

Позвать Ларису с собой? Пошлет.

Не вариант. Да и я либо сорвусь, либо скажу лишнего. Полгода на юге – это не побег. Это пауза. Нормальная мужская пауза: не в бар бухать, а в работу ввалиться.

- 13 -

Лариса

Почти пять месяцев пролетели как-то странно. Местами, как один длинный день, местами, как чужая жизнь.

Сергей уехал в свой южный филиал. Я хорошо помню тот день. Он молча забрал свои вещи и, не сказав мне ни слова, громко хлопнул дверью.

С тех пор я его не видела. Ни разу.

Где-то там у него море, солнце, стройка, новые люди. У меня наш подъезд, маршрут «дом–работа–магазин» и бесконечные попытки привыкнуть к мысли: «его здесь больше нет».

Первый месяц был… тяжёлым – это слабо сказано.

Тело работает по старой программе: просыпаюсь ночью от малейшего шороха, машинально тянусь к его половине кровати и нахожу пустоту. Каждый раз от этого испытываю лёгкое потрясение: да, мы же теперь живём отдельно.

В быту тоже резко стало не сахар.

Сломался кран и раньше я просто кидала взгляд на Серёжу: «Сделаешь?»

Он бурчал, доставал ключи и всё чинил. Теперь я сижу на табуретке, смотрю, как из-под гайки сочится тонкая струйка, и очень отчётливо понимаю: в этой квартире больше нет этой опции. Есть я и телефон сантехника.

Машину первый раз везу на СТО сама. Без его привычного:

– Сядь вон там, я сам поговорю.

Стою у стойки, объясняю мастеру, что «там справа снизу что-то стучит, как кастрюля о стенку». Сама слушаю, что нужно менять, спрашиваю про цены, делаю вид, что разбираюсь. Половины терминов не понимаю, но киваю уверенно. Потом выхожу на улицу и думаю: ничего, разобралась же.

Раньше за все эти части моей жизни отвечал Серёжа. Он был как сервис-центр по умолчанию: техника, трубы, бумажки, страховки. Теперь это звено из цепочки просто выдернули, и я каждый день пытаюсь перестроить конструкцию так, чтобы она не рухнула мне на голову.

С финансами тоже стало… интересно. В кавычках.

Раньше большую часть финансовой нагрузки тащил на себе Сергей, а я была «на подхвате». Он любил шутить:

– Ты себе на помады да колготки зарабатываешь.

Я тогда ужасно обижалась, что он меня обесценивает, доказывала, что моя зарплата – это не только «побаловаться».

А теперь, когда все коммуналки, продукты, машина, Таняны курсы и мелкие траты легли на мой счёт, я очень быстро поняла, насколько мало я получаю. И насколько сильно раньше опиралась на него.

Приходится учиться считать. Откладывать, экономить, выбирать, где подешевле.

Но в какие-то моменты становится даже… гордо за себя.

Поменяла лампочки, сама слазила на стремянку, сама купила дрель (правда, полчаса консультировалась с продавцом, как будто выбираю мужа, а не инструмент). Оформила отдельный счёт в банке. Так что я молодец.

Правда, иногда эта «молодец» ночью сидит на кухне, пьёт чай и тихо ревёт в кружку, чтобы Таня не слышала. Потому что днём я железная, самостоятельная, организованная. А ночью вдруг проступает одно-единственное: я вообще-то хотела не вот этого. Я хотела просто жить со своим мужем, а не доказывать вселенной, что я могу и без него.

С разводом у нас тоже «весело».

Я подала заявление в первые недели, пока злость ещё жила где-то под кожей и не успела превратиться в усталость. Тогда казалось, что мы сейчас всё быстро, чётко, по-взрослому решим. Мы же не подростки, чтобы по три года тянуть.

Развели нас действительно быстро, хоть Сергей и был против, игнорировал меня и не отвечал. А вот с имуществом начался отдельный сериал.

Суд по разделу назначили на октябрь. Я собралась, юрист всё расписала по пунктам. В октябре заседание переносится, у него командировка, он не может присутствовать. Потом ещё перенос. Какие-то бумажки не дошли, оценка квартиры вызывает вопросы, да и дача, оказывается, «недооценена».

Сергей развод как бы не оспаривает, но и не торопится вылезать из нашей общей финансовой шкурки.

На втором заседании его юрист, гладкий, в дорогом костюме, спокойно поднимается и ходатайствует о новой оценочной экспертизе. Я в этот момент чувствую, как у меня внутри всё съёживается: ещё месяц, два в подвешенном состоянии.

Потом они просят время «на рассмотрение соглашения». Потом вносят «корректировку». Потом «уточнение по пункту третьему», потом ещё одно. Каждое заседание заканчивается фразой:

– Суд откладывается.

И вот мы не живём уже вместе, брак юридически расторгнут, а по ощущениям всё равно связаны одной верёвкой, которую кто-то то подтягивает, то ослабляет.

– Классно, – говорю я своему юристу после очередного заседания, когда мы выходим из душного коридора суда. – Брак умер, а всё упирается в квадратные метры и сотки под домиком.

– Это нормально, – пожимает плечами она. – Эмоции со временем уйдут.

Я киваю, но внутри бурлит.

Эмоции никуда не уходят. Они просто прячутся где-то под рёбрами и вылезают в самый неудобный момент – ночью, в очереди в магазине, когда вижу похожий на Сергея профиль в толпе.

Таня… Таня оказалась мудрее нас обоих.

Первые недели она мрачнела, хлопала дверями, могла сорваться.

Потом как-то… выровнялась.

Появились шутки про «моя разведённая мать», про «дети разделённых родителей имеют право выбирать дежурного родителя на праздник». Чёрный юмор, но юмор.

С Сергеем она общается по видеосвязи. Иногда сидит с телефоном на кухне, иногда уходит к себе, закрывает дверь и я слышу только глухой голос и её смех. Иногда он пишет мне: «Таня не отвечает, посмотри, всё ли нормально».

Странное ощущение, что я теперь как связующее звено между ними, хотя раньше всё было наоборот.

Осенью она поехала к нему на каникулы. Я долго сомневалась, но в итоге отпустила её.

– Ты точно не против? – спрашивала она, застёгивая рюкзак. – Мне важно, чтобы ты… ну… не сидела потом и не страдала, что я «его выбрала».

– Я против только одного, – сказала я. – Чтобы ты отказывалась от отца из-за наших с ним разборок. Всё остальное твой выбор.

Она вернулась через неделю загорелая, с ракушками в пакете и телефоном, забитым фотографиями моря.

- 14 -

Сегодняшний вечер изначально идёт криво.

Я тащусь из магазина, руки отваливаются от пакетов, в одном мандарины, в другом курица и какой-то дурацкий салат, который я взяла только потому, что на коробке нарисована счастливая семья.

Ирония, да.

В подъезде тепло, на батарее у лифта кто-то оставил мишуру. Локтем нажимаю кнопку вызова, пакеты повисают в воздухе, плечи тянет. Прислоняюсь предплечьем к стене и на секунду закрываю глаза.

Устала.

Двери открываются, и я чуть не сталкиваюсь с мужиком с коробкой в руках. Он так спешит, будто это последний рейсовый автобус.

– Извините, – спокойно произносит он и делает шаг назад, пропуская меня вперед.

Входим вдвоём. Он с этой длинной узкой коробкой, перевязанной верёвкой, я с пакетами, которые угрожающе трещат.

Двери закрываются. Лифт дёргается, начинает подниматься. Я нажимаю свой этаж, он на один выше. Между нами повисает неуютная тишина.

На третьем лифт вздрагивает, воет обиженно и… замирает.

Очень вовремя.

– Серьёзно? – выдыхаю растерянно.

Жму на свой этаж ещё раз. Ноль эмоций. Мужчина без суеты пробует «Стоп», «Вызов диспетчера», ещё пару кнопок. Всё тщетно.

– Не волнуйтесь, – говорит ровным тоном незнакомец. – Это ненадолго.

И из-за его спокойствия в груди поднимается волна необъяснимого раздражения.

– Я и не волнуюсь, – бурчу. – Я устала.

В этот момент отвечает диспетчер:

– Алло, кто там? Застряли?

– Да, – говорит мужчина, наклоняясь ближе к панели. – Дом восьмой, подъезд второй. Лифт встал между третьим и четвёртым, похоже...

– Щас мастера вызовем, – лениво тянет диспетчер. На заднем фоне слышен телевизор. – Сидите спокойно, не паникуйте.

Отличный совет...

Мужчина отпускает кнопку, оборачивается ко мне. Я наконец его нормально рассматриваю. Высокий, плечи широкие, не пузатый. Не мальчик, лет сорока с чем-то. Волосы тёмные, на висках седина, на лице щетина аккуратная. Глаза серые, усталые. И не таращится, не разглядывает меня как экспонат. Просто смотрит.

– Боитесь лифтов? – спокойно спрашивает он.

– Мужиков в них, – вылетает у меня.

На это он лишь усмехается. Сама понимаю, как это прозвучало, и закатываю глаза.

– Извините, – выдыхаю. – День такой... Нервный. Да и год.

– У многих такой, – отвечает он спокойно. – Если верить статистике, половина страны в разводе, вторая половина собирается.

Я замираю, прищуриваюсь.

– Это вы к чему сейчас сказали?

– Ни к чему, – пожимает плечами. – Просто мысли вслух. У меня, например, первый Новый год без семьи.

Я машинально сильнее сжимаю ручки пакета.

– У меня – тоже, – вырывается честнее, чем планировалось. – Первый Новый год такой… Дочь к друзьям, а я к своим не хочу.

Он с пониманием кивает, аккуратно переставляет свою коробку поудобнее, прислоняет к стене.

– Кстати, – произносит с легкой улыбкой. – Я Игорь.

– Лариса, – отвечаю. – Я вас раньше не видела в нашем подъезде. В гости к кому-то приехали?

– Нет. Только снял здесь кватиру.

Мы снова замолкаем.

– Это что у вас? – киваю на коробку. – Не похоже на бомбу, но я уточню, мало ли.

– Ёлка, – отвечает он. – Захотелось праздничного настроения. Хотя праздновать не дома буду, в ресторане, но всё же...

Скупо улыбаюсь. Чувствую, как раздражение потихоньку отпускает.

– Успели забронировать?

– Друзья забронировали ещё в октябре, – кивает он. – У нас такая традиция. Каждый год одна и та же компания: две семейные пары, один вечный холостяк и я, – Игорь хмыкает, – теперь уже бывший семейный. Раньше я входил в категорию «с женой», а теперь… – делает неопределенный жест рукой, – новая роль.

– А жена где празднут? – спрашиваю, потом морщусь. – Ой, это было нетактично...

– Всё нормально, – спокойно отвечает Игорь. – Она с сыном, у её родителей. Они в другой город уехали. Новогодний марафон: бабушка, дедушка, салаты, тосты. Я там теперь никто, так что им без меня будет вполне весело.

В его голосе нет жалости к себе. Просто констатация факта.

– А вы? – он хитро прищуривается. – Ваш Новый год как выглядит в этом году?

– В теории, – вздыхаю, – я должна бы накрыть стол, достать наш старый сервиз, открыть шампанское, поставить «Иронию судьбы». В реальности… – пожимаю плечами. – В реальности я искренне не знаю, хочу ли я этого праздника. Может проще притвориться, что это обычный день.

Игорь слушает внимательно.

– Развелись недавно? – тихо уточняет.

– Официально – да, – отвечаю честно. – По ощущениям – ещё нет. Мы как будто не семья, но ещё и не свободны. Подвешенное состояние.

– Классика, – подводит итог Игорь.

– Вы вдохновляющий собеседник, – криво усмехаюсь. – Спасибо, прям полегчало.

Он отводит взгляд, усмехается тоже.

– Я просто реалист. Но если хотите вдохновения…

В этот момент лифт дёргается. Игорь рефлекторно подаётся вперёд и придерживает меня за локоть.

– Стоим, – констатирует он, посмотрев на табло. – Видимо, нас ещё не очень хотят спасать.

Как только он понимает, что я устояла, тут же отнимает руку.

– Извините, – коротко бросает.

– Всё нормально.

Вновь замолкаем. Я прислоняюсь спиной к стене, аккуратно пристроив пакеты у ног так, чтобы ничего не рассыпалось. Игорь тоже опирается плечом, закидывает голову назад, смотрит в металлический потолок.

– Знаете, – вдруг говорит Игорь, не отрывая взгляда от потолка, – самая большая подстава в этих «первых Новых годах без» в том, что все вокруг ведут себя, как будто тебе обязан нравиться праздник. Мандарины, гирлянды, корпоративы, вот это «ну что, куда, с кем?». А если честно ответить «ни с кем и никуда», на тебя смотрят, будто ты заразный. Как будто ты портишь общую картинку праздника.

Внимательно смотрю на него.

– Да, – медленно киваю. – И сразу этот набор: «Ну не грусти, ну ты что, у тебя же дочь, ну надо же себя в руки взять, Новый год – волшебство». Я уже придумала легенду, что мы якобы у родственников. Чтобы никому не объяснять, что родственники у нас как-то… не нарисовались в этой серии.

- 15 -

Таня шуршит по квартире, то примеряет очередное платье, то сверяется с телефоном.

– Это слишком? – в десятый раз выходит ко мне в зал и крутится. На ней короткое чёрное платье, колготки в сеточку и блестящие стрелки на веках.

– Для бабушки – да, – говорю честно. – Для подружек на Новый год нормально. Только сверху хоть что-то надень, не позори мать, – киваю на её куртку-коротышку. – У нас всё-таки зима, а не Майами.

– Мам, ну мы же не на улице будем, – закатывает глаза. – Мы доедем на такси, а в клубе тепло.

Вздыхаю. Сложно свыкнуться с мыслью, что твоя дочь уж выросла.

– Ладно. Только скинешь мне геопозицию, когда приедете, – произношу смиренно. – И на звонки отвечай.

– Да знаю я, – ворчит она, но подходит и обнимает меня мельком. – Мам, ну не переживай, всё норм будет.

Я поправляю ей воротник, приглаживаю волосы, хотя она тут же отдёргивается:

– Не трогай! Я только уложила!

Потом хватает блеск для губ, маленькую сумочку, бегло смотрится в зеркало в прихожей.

– Я красавица? – спрашивает с надеждой.

– Угу, – киваю. – Только веди себя прилично.

– Как ты в мои годы? – прищуривается Таня.

– Лучше, – отрезаю.

– Ладно, – хмыкает она. – Я побежала. С Новым годом, мам.

Она целует меня торопливо в щёку и выскальзывает за дверь. Хлопает ею так, что в коридоре дрожит вешалка. Я слышу, как она на ходу звонит кому-то, смеётся, говорит «уже бегу».

Через пару минут в квартире становится тихо.

Я стою еще какое-то время посреди прихожей. Потом выдыхаю, закрываю замок, возвращаюсь на кухню.

На столе грустно притаилась миска с нарезанными огурцами и колбасой. Я решила, что оливье всё равно сделаю. Потому что праздник, потому что так «надо». Так делалось всю мою сознательную жизнь и так должно быть и дальше.

Я режу картошку, кубики получаются кривые. Через несколько минут понимаю, что смотрю не на доску, а в окно. Темнота за стеклом, в окнах напротив мелькают гирлянды, силуэты людей. Иногда вспыхивают салюты.

Я отворачиваюсь. От вида нарезанных овощей начинает подташнивать.

«Вот он, мой одинокий Новый год, – думаю. – Я, оливье, телек и сообщения от Тани: “всё норм, не жди”».

Наверное, многие женщины мечтают: «Вот бы одна, тишина, никто не орёт, можно сериал включить, масочку намазать».

Я мечтала тоже. Но не так...

Телефон лежит на подоконнике. Вибрирует. Наш чат с подругами: «С Новым!» «Кто где?» «У нас уже салют».

Даже Люська объявилась. Написала днём длинную простыню с извинениями, я её даже не открыла.

Я беру телефон в руки. Открываю контакт «Аня (работа)». Аня звала к себе: «Приходи, у нас будет весело, гусь с гречкой, дети, шум, у мужа холостой друг придет».

Палец зависает над кнопкой вызова. Я почти вижу, как прихожу к ним, как они с мужем в обнимку, смеются, добрые, искренние. И я с вымученной улыбкой сижу на кухне и рассказываю в третий раз, как «мы цивилизованно разошлись».

Кладу телефон обратно. Не хочу так.

Хожу по кухне кругами. Открываю холодильник, закрываю. Достаю горошек, ставлю обратно. Включаю телевизор, а там уже идут какие-то концерты, люди в блестящих костюмах орут в микрофоны про счастье. Выключаю.

Одиночество, оно даже не в том, что физически никого нет рядом. Оно в том, что не знаешь, куда себя деть. К кому принести вот это всё, что внутри копится.

Телефон снова вибрирует. На экране высвечивается: «Игорь (лифт/ёлка)».

Я несколько секунд просто смотрю на экран. Варианты в голове переключаются, как в калейдоскопе: сбросить, не взять, написать «извините, не могу», сделать вид, что отошла от телефона.

Большая часть меня автоматически тянется к привычному: «не высовывайся, не надо, так спокойнее, сидим дома, ты же приличная разведённая женщина, а не барышня на выданье».

Но другая часть вспоминает лифт, его спокойный взгляд и такую знакомую боль во взгляде.

Палец будто сам нажимает «принять».

– Алло, – говорю, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно.

– Лариса, добрый вечер, еще раз, – произносит он с легкой улыбкой в интонации. – Я вовремя или уже поздно и вы успели меня мысленно послать?

Я непроизвольно улыбаюсь.

– Мысленно я сегодня многих послала, – честно признаюсь. – Но вы пока в зелёной зоне.

– Это радует, – отвечает он. – Я тут, как и обещал, звоню не для давления, а для напоминания. До Нового года три часа. Предложение с рестораном всё ещё в силе.

Я смотрю на миску с наполовину нарезанным салатом. На скупо нарезанные кружочки огурца.

Игорь замолкает на секунду.

– Лариса, – добавляет мягко, – вы ничего мне не должны. Можете просто сидеть со мной и молчать, если захочется. Я просто… предлагаю другой вариант вечера.

Я делаю вдох. Потом выдох. Смотрю на своё отражение в чёрном стекле окна: вытянутое лицо, собранные кое-как волосы, уютный, но убойно не праздничный домашний свитер.

Я вообще-то хотела не вот этого. Я хотела просто жить со своим мужем. Но его рядом нет... А жизнь продолжается.

– Хорошо, – говорю, и сердце делает странный прыжок. – Я… попробую другой вариант вечера.

– Это «да»? – уточняет он. В голосе слышится удивление, но без восторженной детскости.

– Это «да», – подтверждаю. – Только мне нужно время собраться.

– Час у вас точно есть. Я зайду в половине одиннадцатого. Подойдёт?

– Подойдёт, – киваю, хотя он этого не видит. – Только… – заминаюсь, – вы уверены, что ваши друзья нормально отреагируют на то, что вы придёте не один, а с какой-то… Ларисой из лифта?

– Лариса из лифта звучит лучше, чем Игорь с ёлкой, – спокойно говорит он. – До встречи.

Мы отключаемся. Я некоторое время стою на кухне с телефоном в руке. Внутри одновременно холодно и жарко, как будто кто-то открыл окно и включил батарею на максимум.

Потом вдруг резко двигаюсь.

Оливье отправляется в холодильник, нож в раковину. Салат подождёт до завтра. Или до следующей жизни.

- 16 -

Открываю дверь и передо мной предстает Игорь в тёмном пальто, без шапки, волосы чуть растрёпаны.

В правой руке у него небольшая коробка, перевязанная золотой ленточкой.

– Почти с Новым годом, – говорит вместо «привет». Осматривает меня быстро, без долгого залипания, но я вижу, как в глазах что-то меняется. – Вы… – делает краткую паузу, – Готовы?

Я на секунду прислушиваюсь к себе. Нет ли желания броситься обратно в комнату и спрятаться под одеяло? Хочется.

Но рядом с этим в груди свербит странное, зудящее предвкушение.

– Да, – киваю. – Пойдёмте. То есть… поехали.

Игорь отходит в сторону, давая мне выйти первой, помогает застегнуть пальто. Мы спускаемся по лестнице, и только на втором пролёте он говорит:

– Предлагаю сразу на «ты». В лифте мы уже пережили совместный стресс, по меркам жизни – это почти боевое крещение.

– Давай на «ты».

– Отлично, – кивает он. – А то «вы» – это как будто мы на собеседовании. А у нас, вроде как, корпоратив без обязательств.

На улице морозно, воздух щиплет щёки. Возле подъезда стоит такси. Игорь открывает мне дверь, придерживает. Я сажусь, стараясь не сильно помять платье, он обходит машину, забирается с другой стороны.

В салоне тепло, играет какая-то новогодняя попса вполголоса. Водитель бросает на нас взгляд в зеркало, оценивает и тут же теряет интерес.

Едем в молчании. За окном город переливается гирляндами. Внутри такси царит легкое ощущение неловкости. Мы пока ещё чужие, но уже не совсем посторонние.

Такси подруливает к невысокому зданию с мягко подсвеченной вывеской. Никаких кричащих огней, только золото на тёмном фоне и аккуратная гирлянда по периметру.

– Приехали, – говорит водитель.

Игорь расплачивается, открывает мне дверь. Мы поднимаемся по ступенькам, входим внутрь, и меня накрывает теплом и шумом.

Ресторан действительно небольшой. Низкий свет, тёплые лампы, белые скатерти, на стенах что-то вроде старых фотографий города.

В углу небольшая сцена, там уже вовсю веселится ведущий в блестящем пиджаке. Народ сидит за столами, смеётся, кто-то уже в бумажных коронах, кто-то с бенгальскими огнями в руках.

– Ну вот, – тихо говорит Игорь. – Добро пожаловать в наш филиал «жизнь продолжается».

Он идёт впереди, раздвигает людей так, чтобы меня никого не задел. Наш стол в глубине зала. За ним уже сидят его друзья. Две пары и один мужчина в расстёгнутой рубашке с галстуком, повязанным на голову, как ободок.

– Игорян! – вскакивает тот, машет бокалом. – Я думал, ты сольёшься, как всегда!

– Не в этот раз, – отвечает Игорь, чуть улыбаясь. – Я со спутницей, ведите себя прилично.

Все поворачиваются к нам. На секунду я ловлю на себе целую гроздь взглядов и внутренне готовлюсь к оценочным улыбкам.

Первой обращается ко мне женщина лет сорока с мягкими глазами и аккуратной стрижкой.

– Привет, я Марина, – улыбается она.

– Лариса, – представляюсь, чувствуя, как напряжение в плечах понемногу спадает.

– Это Лёша, – Марина показывает на мужчину с галстуком на голове. – Наш вечный холостяк и главный позор компании. Это моя сестра Оля с мужем, – кивает в сторону другой пары. – Мы не кусаемся, честно.

– Пока не напьёмся, – уточняет Лёша и тут же получает тычок локтем от Оли.

Игорь придвигает мне стул, помогает снять пальто. Я сажусь, немного растерянная, но уже не чувствующая себя чужеродной деталью. На столе салаты, нарезка, фрукты, шипит открытое шампанское. Всё это выглядит как… нормальная жизнь. Та самая, куда я давно не выходила.

– Лариса, за то, что ты согласилась прийти, – Марина тут же наливает мне чуть-чуть шампанского.

– Я, если честно, хотела отказаться, – признаюсь. – Но тогда вам бы тут совсем скучно было.

Все смеются. Смех добрый, без подколок. Игорь сидит рядом, наливает мне сок, уточняет:

– Шампанское можешь не пить, если не хочешь.

– Очень даже хочу, – бурчу в ответ.

Ведущий на сцене орёт в микрофон:

– Ну что, дорогие мои! Кто у нас готов рассказать самую смешную историю этого года?

Люди дружно отмахиваются. Лёша вопит:

– Пусть ведущий расскажет!

Стол взрывается очередной волной смеха. Я ловлю себя на том, что улыбаюсь почти не переставая. Лицо отвыкло от такого количества мимики, щеки чуть ноют.

Игорь не лезет с дежурными комплиментами. Просто время от времени наклоняется ко мне:

– Не холодно? Не громко? Всё нормально?

Мы едим, шутим, говорим о тех глупостях, которые обычно всплывают на корпоративных посиделках. Оля рассказывает, как их кот сожрал мандарин, Лёша жалуется на начальство, Марина вспоминает, как они когда-то встречали Новый год на даче и застряли там на неделю из-за снега.

Где-то между тостом за «новые начинания» и тостом за «старых друзей» я вдруг ловлю себя на мысли, что давно не чувствовала себя так… хорошо.

Часы приближаются к полуночи. Ведущий сбавляет обороты, говорит какие-то трогательные слова, которые я уже не особо слушаю. В голове гулкий шум от музыки, смеха, шампанского и собственных мыслей.

– Устала? – тихо наклоняется Игорь.

– Немного, – признаюсь. – Но в хорошем смысле.

– Хочешь выйти подышать? – предлагает.

– Нет, – качаю головой.

Он просто кивает. Никуда не тащит, не настаивает.

Начинается вторая волна программы. Народ встаёт, кого-то выносят на танцпол буквально за руки. Лёша уже скачет под какую-то попсу, изображая рок-звезду, Марина с Олей хлопают в ладоши.

Звучит медленная композиция. Свет чуть приглушают, свечи на столах кажется становятся ярче.

Игорь поворачивается ко мне:

– Потанцуем?

– Я… – запинаюсь. В голове вспыхивает картинка: я танцую медленный танец с Сергеем. Его руки на моей талии... – Я давно не…

– Тем более, – мягко перебивает Игорь. – Обещаю не наступать на ноги.

Он протягивает руку. Я секунду колеблюсь. Внутри поднимается что-то вроде паники: ты что творишь, женщина, это не твой муж, это чужой мужчина, ты будешь прижиматься к нему, а Серёжа…

- 17 -

Сергей

Сижу в машине под окнами нашего с Ларисой дома. Точнее, некогда нашего.

Двор за эти годы стал родным. Вот этот кривой тополь, который мы с Ларкой ругали каждое лето, потому что пух летит в квартиру. Вот эта лавка у подъезда, клумбы под окнами. Всё стало неотъемлимой частью нашей истории.

Сколько раз я приезжал сюда без мыслей, просто ставил машину и поднимался домой. Теперь сижу и уже час смотрю на окна.

Лара упёртая. Это я знаю лучше всех. Если решила, то не переубедишь. Обиделась, развелась, проучила меня. Ладно. Имеет право.

Вопрос только в том, насколько еще затянется этот цирк.

Первые месяцы я думал, ну еще немного и выдохнется. Психанула, подала на развод, включила режим «я всё могу сама». Ну молодец. Она и правда может. Доказала мне и всему миру. Зачем-то...

Но раздел имущества… это уже не про самостоятельность. Это про принцип.

Каждое заседание, как плевок в душу. Что мне жалко эти метры квадратные дочери и женщине, которая со мной рука об руку всю жизнь прошла? Нет. Всё бы отдал бы им и не спорил не по одному пункту.

Но не в этот раз. Сейчас Лариса со мной развелась. Не я с ней.

Для меня она так и осталась моей женой. Хотела женщина возмездия, получила его. Только бумажка – это бумажка. А семья – это когда ты всё равно первый, кому она звонит, если что-то случилось. Я хочу, чтобы так и было. И я знаю, что, чёрт возьми, так и должно быть.

И этот Новый год я планировал провести с ней.

Не в южном городе, не с начальством, не с коллегами, а с ней. Специально прилетел. Да, не предупредил. Хотел сюрприз сделать.

Приехать, зайти, поставить пакеты с продуктами, подарки, бутылку шампанского и сказать: «Хватит. Наигрались. Я домой».

Романтик из меня так себе, но иногда тоже пробивает.

Сейчас вот сижу, как студент на первой паре, и смотрю на их окна. Свет в зале горит. На кухне мигает гирлянда. Украсила всё.

Она без этих лампочек жить не может, каждый год весь дом сверкает, какие-то снеговики на полках, олень мигает под ёлкой.

Телефон на панели моргает. Татьяна пишет:

«Пап, я выхожу. Ты где?»

Я хмыкаю, набираю ответ:

«Во дворе.»

С Таней мы договорились заранее. Я не идиот, чтобы врываться в Ларкину жизнь совсем без разведки. Дочка не шпион, нет. Но человек, который видит, что происходит и если что может вовремя подать сигнал.

Дверь подъезда распахивается, и в салон садится Таня. Щёки горят, волосы завиты, на ресницах блёстки. Взрослая уже девка, ёлки-палки. А я всё ещё иногда вижу в ней ту сопливую карамельку в розовом ползунке.

– Ну? – спрашиваю, глядя на неё. – Что там?

– Всё норм, – откидывается на сиденье, ремень щёлкает. – Маман дома. Одна. Режет салаты с грустным лицом. Ёлка есть, настроения нет.

Я выдыхаю, плечи чуть расслабляются.

– Точно одна? – уточняю. В голосе слышу своё же напряжение, и это бесит.

– Пап, – закатывает глаза Таня. – Я, конечно, не ФСБ, но никаких мужиков на кухне, под кроватью и на балконе не обнаружено. В халате ходит, подруг всех отшила. Так что не тормози.

Сказать легче, чем сделать.

– Может, хватит вам уже характерами мериться? – добавляет Таня, вдруг посерьёзнев. – Ей тяжело, я вижу. И тебе не кайф.

– Мы… разбираемся, – бурчу, заводя мотор. – Взрослая тема.

– Ага, вижу, как вы «разбираетесь», – фыркает недовольно. – Через суды. Взрослые, а языки в одном месте…

Я косо смотрю на неё:

– Рот с мылом вымою.

– Попа, между прочим, литературное слово, – огрызается родная дочь. Воспитали на свою голову.

Её язык – это Ларка. Один в один.

– И не забывай, папа, – бубнит Таня, отвлекаясь и листая телефон. – С кем встретишь Новый год, с тем и проведёшь его.

– Я потому и прилетел, – отвечаю сквозь зубы, следя за дорогой. – Собираюсь не только год, но и всю оставшуюся с собственной женой провести. Только если она перестанет упираться.

– Бывшей, – автоматически поправляет мелкая язва.

Я стискиваю руль так, что костяшки белеют.

– Для меня она не «бывшая».

Таня смотрит пару секунд, потом вздыхает:

– Я хочу, чтобы вы оба были счастливы, – говорит приглушенно и искренне дочь. – Вместе или по отдельности. Но не в таком вот подвисшем состоянии. Ладно?

И это говорит мне ребёнок. А я, здоровый мужик, сижу и понимаю, что она права.

Отвожу её к подружкам. Там визг, блёстки и музыка долбит прямо по мозгам. Таня, уже в дверях, оборачивается:

– Пап, – говорит, – не тупи сегодня, ладно?

– Это как? – уточняю.

– Ну… не будь собой в худшем смысле, – машет руками в воздухе. – Попробуй… ну… поговорить. Скажи ей что на душе. Она же не экстрасенс. А там как пойдёт.

Машу ей рукой.

Возвращаюсь к дому. По дороге успеваю в супермаркет прямо перед закрытием. Ненавижу закупаться по праздникам, но сейчас даже от этого адреналин поднимается.

Беру цветы. Охапку белоснежных хризантем. Она их любит.

«Розы – банально, а хризантемы такие нежные и пахнут свежестью», – это её фраза. Я помню.

Потом закупаюсь ее любимыми продуктами и напитками. Покупаю всё лучшее, на цены не смотрю. На заднем в машине уже лежит подарок в коробочке украшенной золотистой ленточкой. Серьги и кольцо с изумрудами. Под цвет ее глаз. То, что останется на память, что будет ее украшать.

За кассой продавщица устало поздравляет с наступающим. Я бурчу «и вас», выхожу. Загружаю всё на заднее сиденье.

В голове уже картинка. Звоню в дверь, она растерянная открывает и я говорю: «Лар, хватит. Я скучаю. Давай нахрен всё это и будем жить дальше».

Потом объятия. Может, слёзы. Потом куранты, ужин. А там уже и до спальни недалеко...

Честно? Я соскучился, как пёс.

По её запаху, по её привычке приподниматься на носочки, когда целуется. По тому, как она обижалась, но чай всё равно всегда мне под нос ставила.

Ставлю машину во дворе. Время ещё есть. Я рано. Но лучше рано, чем вваливаться, когда она уже одна Новый год встретила.