Бывший муж. Отпусти меня

Глава 1

Кира

В каждом разводе можно найти это — скандалы, истерики, обвинения, слезы, дележ имущества.

Но не каждый развод начинается со слов:

— Я тебе изменил. Прости.

Кружка, которую я держала в руках, не выпала и не разбилась.

Сердце мое не остановилось, лишь дернулось, будто сделало последний шаг в пропасть.

Небо не разверзлось над нами, а мир не рухнул.

Новость легла на мои плечи, как вуаль, которой там самое место.

— Кира, ты слышала, что я тебе только что сказал? — Алан настойчиво пытается услышать от меня хоть что-то.

А я так и стою у окна и смотрю, как молодая мать гуляет с ребенком. Прошел дождь, на площадке собралось много луж.

Мальчик лет трех с разбегу пытается перепрыгнуть лужу, но попадает четко в середину. Брызги летят, а он поднимает лицо к небу и заливисто смеется.

Я улыбаюсь.

Вот бы назад в беззаботное детство, где самая большая трагедия — сладость, в которой отказали родители.

— Кира, мать твою, ты слышишь, что я говорю? — Алан со злостью опускает кулак на дубовую столешницу. — Я целовал другую женщину.

Я оставляю кружку на подоконнике, обнимаю себя за плечи и разворачиваюсь.

Мой муж смотрит на меня. Так внимательно, пытаясь понять мою реакцию, вглядываясь в каждое движение ресниц и уголков губ.

За пять лет брака он филигранно научился читать меня по выражению лица.

И сейчас знает, что я не чувствую ничего.

Может, это защитная функция организма, который устал страдать?

— Что ты хочешь от меня услышать, Алан? — спрашиваю тихо.

Муж смотрит на меня так, будто видит в первый раз.

— Обвини, ударь, пошли… сделай что-нибудь, Кира.

Я снова отворачиваюсь к окну.

Малыш продолжает скакать по лужам. Беззаботный, счастливый.

— Кто она? — спрашиваю тихо и понимаю, что ответ мне не особо важен.

Какая разница кто? Ведь важнее сам факт измены, разве не так?

— Моя сотрудница.

— Пóшло, Мусаев, — замечаю равнодушно. — Что странно, ведь ты никогда не был пошлым.

Собранным, холодным, строгим. Ласковым, заботливым, нежным.

Пошлым — никогда.

— Ненавидишь меня?

— Нет.

— Жаль. Лучше бы ненавидела. Так как минимум бы знал, что ты испытываешь ко мне хоть что-то.

Я снова оборачиваюсь к мужу и свожу брови:

— Не надо. Я люблю тебя. И ты знаешь это.

Алан устало усмехается.

— Себе-то хоть не ври, — он поднимается со своего места и подходит ко мне, становится напротив.

А я люблю. Возможно, не так, как того хочется моему мужу. Но я люблю его на тот максимум, который доступен моей рваной душе.

Мы смотрим глаза в глаза, будто пытаемся найти несовершенства друг в друге.

— Зачем ты мне рассказал?

Жили бы дальше. Я бы как клуша не знала ничего. Борщи бы ему варила, на работу провожала и думала, что у нас все как прежде. И жизнь продолжалась бы.

— Я не могу тебе врать, — Алан роняет голову. — Просто не мо-гу.

Его близость сейчас мне неприятна, и я обхожу мужа, сажусь на его место.

— Я не хочу, чтобы между нами были секреты, — поворачивается ко мне и говорит уже тверже. — Это случилось один раз. Я был пьян. Признаю, моя ошибка. Она вилась рядом и я сорвался, поцеловал ее. Та… девушка, я уволил ее. Она для меня ничего не значит, совершенно ничего, даже лица ее толком не помню.

Он говорит так, будто читает текст из какого-то романа. Будто эти слова как волшебная палочка, которая может исправить все ошибки.

— Зачем же тогда… было это все?

— А ты не понимаешь?

Понимаю. И от этого становится тошно.

— Я не могу соперничать с ним. — Я вижу, как верхняя губа моего мужа дергается от злости, но голос остается ровным. — Не могу соревноваться с умершим человеком. Мы оба знаем, что я никогда не выиграю.

Сжимаю кулаки под столом.

— Не приплетай его сюда.

— Почему же, Кира? — голос Алана полон отчаяния. — Его нет, но он живет с нами. В нашем браке. В нашем доме.

Я не могу говорить об этом.

— Что ты хочешь от меня, Алан? — спрашиваю устало.

— Прощения. За то, что целовал другую.

Прощения… Что даст прощение? От него никакого толку, разве что успокоить бушующую совесть, не более.

— Я прощаю тебя, — говорю спокойно.

Муж хмурится, не верит моим словам.

— То есть это все?

— А что еще, Мусаев?

Молчит, только смотрит на меня в недоумении. В себе ли я?

— Ты прощаешь меня, принимаешь факт поцелуя с другой — и мы продолжаем жить дальше, как будто всего этого не было?

Поднимаю взгляд на темные глаза Алана, всматриваюсь в них, ища подтверждение его словам, и нахожу его.

Он действительно верит в то, что все можно исправить и мы сможем пойти дальше.

— Я прощаю тебя и… отпускаю. Давай не будем врать друг другу? Мы… нас больше нет.

А возможно, и не было никогда.

Глава 2

Кира

— Ну и дура ты, Кирка. Поцеловал другую. И что? С кем не бывает? Это вообще, можно считать, даже не измена. Мужики, в принципе, народ такой, знаешь, полигамный.— Люся отпивает кофе и разочарованно качает головой: — Он признался. Сам. Понимаешь, что это значит?

— Что?

— Он раскаялся. Осознал, что совершил ошибку, и хочет быть честным с тобой. И да, старается все исправить.

Примерно то же сказал мне Алан.

Люся вздыхает тяжело, раз четвертый за нашу встречу.

— Мужик любит тебя, — ее голос нервно подрагивает. — Так смотрит на тебя. А ты черствая сука, Сазонова.

Начинает плакать.

— Не слушай Люську. — Таня достает из держателя салфетку и протягивает подруге. — Она у нас наивная дурочка. Думает, что раз мужик покаялся, то искупил свою вину одним сраным «прости», так что дело закрыто.

Люся хочет что-то сказать, но Таня зыркает на нее, чтобы умолкла.

— Мужик если один раз пошел налево, то дорожку туда без сомнения протопчет. Рано или поздно. Это как с собакой, которая один раз съела человечину, потом постоянно будет ее жрать.

— Ты ужасна, — Люся шумно сморкается в салфетку.

— Это жизнь, Люсь, — замечает подруга философски. — Так что, Кира, развод — значит развод. Я бы тоже не простила. Ты в ту семью, какой она была до измены, больше не вернешься.

— Может, вам просто пожить отдельно? — Люся моргает мокрыми ресницами. — Или с психологом поработать.

— Ради чего? — спрашивает Таня.

— Так, стоп, — выставляю перед собой руку. — У меня такое ощущение, что вы, как ангел и демон, перетягиваете меня каждая на свою сторону.

Подруги переглядываются, у обеих в глазах жалость. Я отворачиваюсь к окну, чтобы не видеть их лиц. Не хочу жалости к себе.

Ее в моей жизни было столько… хоть ведрами черпай. От родных и друзей. Даже от чужих людей, которые знают мою историю. От всех.

Я не хочу больше жалости.

— Мы так решили, — говорю твердо. — Разведемся. Стася останется со мной, само собой.

— Конечно, она ж Алану неродная, — кивает Таня и замирает, осекаясь, когда я резко поворачиваю к ней голову. — Прости.

— Алан любит дочь и имеет право претендовать на то, чтобы она осталась с ним. Но он не пойдет на это.

Официально он удочерил мою Стасю.

Неофициально для Стаси Алан любимый папуля, а она для него любимая дочь. Между ними прочная связь, и это отрицать глупо. Для мужа Стася — самая настоящая принцесса.

Когда-то я спросила Алана, почему он не просит меня родить ему дочь или сына. А он удивился моему вопросу и ответил, что дочь у него уже есть.

Как Стася отнесется к новости о нашем разводе, я не знаю.

— Значит, шанса нет? — Люся снова плачет.

Я вытягиваю из салфетницы новую салфетку и отдаю ей.

— Шанса на что? На воскрешение любви и семьи? Там, где побывал третий человек, подобное невозможно.

«Это лицемерно, Кира», — ставит меня на место внутренний голос.

— Хватит выть, Люсь, — шикает на нее Таня.

Люся трясет головой:

— Я не понимаю, почему я реву, а ты нет? — спрашивает меня с вызовом.

Почему?

— Не осталось во мне слез, Люда. Все перегорело, давно. Измена это не конец жизни. Ни для меня, ни для Алана. Для него это вообще, можно сказать, шаг в сторону новой жизни. Есть вещи пострашнее, чем предательство.

Смотрю пристально на подруг, а они, наоборот, отворачивается, не выдержав моего взгляда.

Я их не виню.

От печали тоже можно устать. А во мне ее предостаточно, накопленная годами, она уже никогда не уйдет, не оставит мою душу.

Подруги замолкают, у обеих на лицах тоска.

— Ну перестаньте! — всплескиваю руками. — Что за поминки тут устроили? Одна ревет, другая всех проклинает. Подумаешь, развод. Люсь, у тебя мать на пятом десятке с отцом развелась — и смотри, как расцвела! Прическу сменила, за границу ездит, подруг новых нашла.

— Сравнила, — фыркает. — У моего отца другая семья с целым выводком, папаша матери лапшу на уши вешал. Годами! Это совсем другое.

— Измена есть измена, — назидательно говорит Таня и смотрит на меня: — На твоем месте я бы поступила так же. А жизнь, она все расставит так, как считает нужным.

— Не-е-ет, — нервно мотаю головой, — не надо так, как она сочтет нужным. Я больше не доверяю этой стерве.

Подруги снова отворачиваются, понимая, видимо, о чем я говорю.

— О, смотри, Кир, — удивленно тянет Люся, глядя в панорамное окно кафе, — твой Алан приехал.

Резко поворачиваюсь к окну.

У входа в кафе машина Алана. Он стоит около нее, курит и смотрит прямо на меня. Увидев, что я его заметила, кивает.

— Мне пора, — поднимаюсь, бросаю на стол купюру, беру сумку.

— Может, подумаешь еще, Кир? — спрашивает с надеждой Люда.

— Уже подумала. Пока, девочки.

Выхожу на улицу и иду к Алану. Он следит за мной взглядом, но не двигается.

— Как ты узнал, что я тут?

— Вы каждый четверг встречаетесь в этой кофейне, — кивает на вывеску.

— Зачем приехал? — застегиваю куртку и зарываюсь носом в воротник.

— У нас развод. А у тебя машина в сервисе.

— Ты приехал за мной?

— Я приехал к тебе, Кира. Я не могу без тебя. Я не хочу без тебя.

Девочки, роман планируется сложный. По крайней мере для меня - точно.
Это будет драма в чистом виде, но с хеппи эндом в конце, конечно же.

Буду благодарна вам за лайки ❤️ и обратную связь

Визуал дальше →

Визуализация

Кира, 31 год
Киру хорошенько шандарахнет развод. И это хорошо, потому что она должна узнать правду, ведь в ее жизни все не то, чем кажется

Алан, 35 лет.

Стася, 10 лет, дочь Киры от первого брака, но тем не менее любимица Алана

Как вам семейство?)

Глава 3

Кира

Начинается дождь.

Мелкий, осенний, бросающий колкие брызги в лицо и заставляющий морщиться.

Кто-то вообще любит осень?

Непроходящее депрессивно-пасмурное состояние не только погоды, но и самого себя. Подталкивающее к дурным мыслям, к вечному желанию заедать, запивать это состояние, чтобы согреться если не снаружи, то хоть изнутри.

А еще холод в доме, когда за окном первые заморозки, но включать отопление еще рано.

Когда все замедляется, будто аккумулирует энергию и сосредотачивается на мыслях о будущем. О лете, о море, о тепле.

Стираю с щеки холодные капли и сетую, что надо было надеть шарф. Зря я утром не подумала, что будет задувать за ворот.

Обычно по утрам Алан ругает меня за то, что одеваюсь недостаточно тепло, забываю перчатки и шапку.

Но сегодня меня было некому ругать.

Алан уехал.

Куда? В гостиницу? К родне?

Я не спрашивала — зачем? Мы вроде как разошлись. И по большому счету это теперь не мое дело.

Его жизнь больше не мое дело.

Я отреклась от него, будто не было шести лет вместе. Дрянь.

Муж выкидывает сигарету.

— Садись в машину. Ты замерзла, — недовольно качает головой и поджимает губы, словно я непослушный ребенок.

А я смотрю на Алана и вижу так много прожитых с ним дней. Много всего. Морщинки, усталый взгляд, теплые руки — все это такое родное.

Наш брак как изношенный платок. Весь в дырах, выцветший. И больше не греющий.

Сажусь в машину и поворачиваюсь к окну. Девчонки остались за столиком, они наблюдают за нами, машут мне, когда Алан отъезжает.

Он проезжает пару кварталов и паркуется у неработающего магазина, мимо которого никто не ходит, оставляет двигатель включенным.

— Кира, я не могу без вас, — Алан говорит это устало, будто у него нет больше сил уговаривать себя в обратном. — Вся моя жизнь — это ты и Стася.

Поворачиваюсь к нему, и мне кажется, будто те пару дней, что мы были не вместе, состарили его на несколько лет.

— Я не забираю у тебя Стасю. Ты можешь видеться с ней когда хочешь. На алименты подавать не собираюсь. — Это будто бы нечестно, подавать на алименты на некровного ребенка. — Захочешь помогать — не откажусь.

— Я приехал сюда не для того, чтобы обсудить с тобой условия развода.

— Тогда поехали в ЗАГС, Алан.

— Выслушай меня, — обрывает резко.— Я… знаю, что ты не любишь меня. Знаю, что никогда не смогу переплюнуть Аристарха.

Машинально сжимаю зубы, когда Алан произносит имя первого мужа.

— С мертвыми вообще бесполезно соперничать. Будешь проигрывать. Всегда. Он ушел, оставив после себя огромный пласт боли, и сколько бы ни прошло времени, она никуда не денется, как памятник будет всегда напоминать тебе о том, что было. И эта боль сильнее. Сильнее всего, даже сильнее моей любви. Потому что, по сути, ваша с Аристархом история не завершена. Она оборвалась на самом интересном месте.

— Алан, остановись, — прошу хрипло. — Это сейчас тут вообще ни при чем.

Мусаев откидывается на подголовник.

— Знаешь, я все эти годы пытался влезть к тебе в мысли.

— Зачем?

— Все пытался найти хоть какое-то подтверждение твоей любви. Ты говоришь: я люблю тебя. Но что у тебя внутри? Врешь? Кому, точно мне? Или себе тоже?

— Любовь, Алан… в моем сердце она. Просто к разным людям любовь разная.

— Да, — он поворачивается ко мне. — К одному любовь подобно солнцу, а к другому как огонек спички. Я уже это понял.

Снова намек на мужа, и меня это злит.

Дождь за окном начинает идти сильнее. К лобовому стеклу прилипают желтые листья, которые сорвало ветром. Дворники не работают, и капли словно закрывают нас от внешнего мира.

— Я знаю, что ты не отпустила его, — говорит Алан вдруг. — Что не отпустишь никогда, да я и не требую этого. Он твой друг, муж, отец твоей дочери.

— Ну хватит, — обрываю его резко.

— Я хочу начать все сначала, — смотрит на меня со строгостью во взгляде. — Переехать в другой город, в другую квартиру. Начать все с чистого листа.

— Я не могу уехать, — перебиваю. — Здесь родители и…

— Могила Аристарха, — заканчивает за меня.

И могила Аристарха, да…

— Кира, я люблю тебя. Вот и все, что тебе надо знать. И моей любви хватит на нас двоих. А измена, она… как кочка на дороге.

Я качаю головой, глядя на Алана и не веря, что он действительно это сейчас говорит.

— Дело же не только в измене, Алан, ты же должен понимать. Ни ты, ни я больше не счастливы в браке. Мы как сокамерники в одной тюрьме. Заключенные, которые добровольно не могут выйти на волю. Я люблю тебя, ты любишь меня, и мне кажется, самое верное решение сейчас — отпустить друг друга.

— Я подохну без вас, — его голос дрожит от напряжения. — Сделай что-нибудь, Кира. Обложи меня матом, скажи, что я последний мудак, кретин, обвини в том, что причинил тебе боль, дай по морде, в конце концов. Хоть что-то, чтобы мы могли пойти дальше.

Я печально улыбаюсь и протягиваю руку к Алану, запускаю ему в волосы, слегка поглаживаю.

Там уже есть парочка седых нитей. Алану тридцать пять — вроде как рано, но приобрел он их в браке со мной. Совпадение? Не думаю.

Муж перехватывает мою руку и опускает на свое лицо, прижимается к ней щекой, прикрывает глаза.

— У тебя все обязательно будет хорошо, — говорю это, а у самой на глазах слезы. — Найдется женщина, любящая, которая сможет бороться за тебя и за семью. Теплый дом, надежный тыл. У вас пойдут дети. Ты обязательно будешь счастлив, Алан. И для того, чтобы начать новую жизнь, я тебе не нужна .

А мне уже ничем не помочь…

Глава 4

Алан Мусаев

— Ну и что ты устроил?

Отец Киры ходит в своем кабинете, пересекая его от угла к углу.

Лучи солнца падают на три крупные звезды на кителе тестя, когда он делает разворот около меня.

Я прищуриваюсь. Сплю плохо, все валится из рук. Еще и голова трещит от боли.

— Я тебе дочь отдавал с каким условием, помнишь?

— Беречь, любить, уважать, — повторяю как мантру.

— Помнишь, что обещал сделать, если слово не сдержишь? — спрашивает сурово.

— Прибить меня, как псину, которая жрет хозяйских кур, — киваю и развожу руками. — Можете начинать, мне уже похер.

— Похер ему! — рявкает мне в лицо.

И на это мне тоже похер.

Вот как в жизни получается. С Кирой тяжело, до зубодробильной злости, до судороги в руках, а без нее… без нее нет ничего. Ни жизни, ни меня самого.

Это не любовь, это гребаная зависимость, которая лечится только стулом с ремнями и лоботомией.

Ненормально, дико, слишком по-звериному, но такова реальность, в которой я живу уже шесть лет. Хотя нет, все началось раньше, одиннадцать лет назад, когда я впервые увидел Киру в кабинете ее отца, который тогда еще был подполковником.

Она прошла мимо меня, оставив за собой легкий флер духов. Красивая. Светлая, нереальная. Как фантом, как мираж.

Она даже не заметила меня, не взглянула, будто я ваза с сухоцветами.

До этого я никого и никогда не любил. Были какие-то девушки, но по факту — просто фон. Чтобы снять стресс или переключиться от службы.

Я не любил никого до нее, и мне хватило одного взгляда, чтобы понять, что это оно — то самое чувство, после которого моя жизнь уже не будет прежней.

Беляев орал на меня, а я думал лишь о его дочери. О том, как найти ее и заявить о себе.

Я был готов рискнуть званием, службой, да что там — жизнью. Ради нее.

— Значит, так, — Петр Станиславович тяжело вздыхает и опускается в свое массивное кожаное кресло, на меня поднимает недовольный взгляд. — Мне все равно как, но ты должен сохранить семью.

Семья.

Когда-то у меня было четкое понятие того, что есть семья.

И у нас Кирой ее не было. Надо было признаться себе самому в этом раньше.

— Мы уже подали заявление.

— Так заберите! — злится.

Я срываюсь, подхожу к столу тестя, опираюсь руками:

— Не любит меня она, понимаете? Не любит ваша дочь меня!

Она пыталась. Честно пыталась много лет. Убедить сначала меня, потом всех остальных в том, что она смогла, переключилась и вернулась в большую жизнь.

— Вы обнимали когда-нибудь женщину, которая вас не любит? Целовали ее? Рассказывали ей о том, как прошел ваш день?

Беляев прикрывает рукой глаза, опускает веки. Не нравится ему, что говорю.

— Ты ж, блять, обещал мне. Клялся, что все будет хорошо, что ты рядом с Кирой, что за тобой она как за каменной стеной.

И я сдержу свое слово. Не потому, что дал его тестю, а потому, что иначе не смогу.

Потому что… пусть она меня не любит. Я ее люблю.

Люблю больше этой гребаной жизни. И я не врал, когда говорил, что подохну без нее и Стаськи.

Не будет у меня жизни без них.

— Нахера на бабу другую полез? — зло выпаливает.

Следит.

Кира вряд ли бы сама рассказала, даже матери. Она бы не вынесла из дома грязное белье.

А это значит, что у Беляева есть шестерка, которая докладывает все обо мне.

И похер на это тоже. Особенно теперь, когда у меня нет Киры.

— Мой косяк, — киваю.

Слетел с катушек.

Даже имени ее не помню. Лица не помню.

Самого поцелуя не помню.

И нет, не потому, что был вусмерть бухой или под чем-то. А потому, что думал о Кире и о том, какой я гондон…

Зачем полез? От отчаяния? Чтобы что-то доказать себе и Кире? Чтобы понять, жив ли вообще или сдох давно?

Доказал, блять…

Остановился, когда понял, что сейчас просто проблююсь от самого себя.

— Твой косяк, так ты и исправь его! — кривится Петр Станиславович. — Я не знаю, свози Киру куда-нибудь. Оставьте Стаську нам и поезжайте вдвоем. На море или в горы, куда-нибудь. Поговорите. Вытащи тараканов у нее из башки! — рявкает.

А у Киры нет тараканов.

Только памятник умершему мужу. Героически погибшему военному врачу Аристарху Сазонову, который спас солдата. А потом полез под пули за вторым — ценой своей жизни.

Второго он не спас. И себя тоже…

Это не тараканы, это память о любимом человеке, которого внезапно отняла судьба.

И мой поцелуй с другой — как лишнее пятно на репутации и словно сравнение: а вот первый-то у нее был ого-го, а этот… эх… Непутевый.

Иногда я осмысливаю собственную измену и думаю о том, что сделал это неосознанно. Чтобы добить труп своего умирающего брака. Взять на себя ответственность за его распад.

Чтобы на вопрос, почему ты с ним развелась, Кира отвечала — потому что он, мудак, изменил мне.

А не придумывать небылицы в духе «не сошлись характерами».

— Не нужен Кире брак со мной, Петр Станиславович, — говорю устало. — Она со мной несчастлива. Ей этот брак как удавка на шее.

— Дурость!

— Я люблю ее. И был готов на любые условия Киры, лишь бы сохранить наш брак, но… — трясу головой. — Она хочет развода. И я не могу не уважать ее мнение.

— Она сама не знает, чего хочет.

— Вы сами разговаривали с ней? Спрашивали, чего она хочет?

— Мне хватило того, что рассказала ее мать.

Ясно. Полковник привык все решать так, как надо ему. А если кто-то бунтует, то потом пиши-пропало.

— Я могу пообещать вам, что не оставлю ни Киру, ни Стасю. Буду рядом.

Иначе нахера мне это все?

Выхожу из кабинета Беляева под его трехэтажный мат.

На улице на лавочке сидит Стася.

Увидев меня, поднимается.

— Это правда? Я слышала, мама с тетей Таней говорила.

— Кнопка…

Стася плачет.

— Иди ко мне, — прижимаю ее к себе.

Впору самому завыть.

Глава 5

Кира Сазонова

Одиннадцать лет назад

— Позолоти ручку, — цыганка ведет пальцами у моего лица. — Расскажу, что было, что есть, что будет.

— Пойдем отсюда, Кирка, — Люся тянет меня за руку.

А я, как загипнотизированная, протягиваю цыганке пять сотен. Она забирает мою руку, ведет пальцем по линиям, хмурится.

— Судьба твоя на пороге. Вижу его. Красивый. Сильный. Верный. Из дома казенного. Любить будет тебя… как никогда и никого. Пара твоя.

— Еще что-нибудь скажите! — прошу умоляюще.

— Я сейчас полицию вызову! — говорит Люся.

Цыганка отпускает мою руку, склоняет голову набок, как ворона, сидящая на дереве.

— К матери моей поезжай. Вот адрес, — протягивает мне клочок бумаги. — Она больше расскажет.

— Кира, не дури, нам надо домой! — Люська трясется.

— Ладно.

Отвожу ее домой, а потом еду по указанному адресу.

А дальше визг шин, удар, темнота…

Наши дни

— Ну здравствуй, — присаживаюсь, провожу рукой по надгробию, на котором изображен мой муж.

Смахиваю пыль, которая осела на мраморный памятник, а потом кладу руку на портрет мужа.

Он тут улыбается. Такой счастливый, молодой. Глаза горят, наполненные предвкушением будущего, которое непременно окажется счастливым.

Это фото было сделано, когда он был в ординатуре. Мы тогда еще не были знакомы.

Аристарх так и не признался мне, кто его фотографировал. Отшучивался каждый раз.

А я ревновала, да. Потому что на фото он совсем другой, не такой, каким был в браке со мной.

Юный, толком не знающий жизни, беззаботный.

Нет, со мной он тоже был счастлив и улыбался, но будто не так, не на полную катушку.

Мрамор под пальцами отдает мертвым холодом, но я все равно держу руку на лице мужа, будто это может хоть немного приблизить его ко мне.

Аристарх навсегда со мной, в моей памяти, в лице нашей дочери, так похожей на своего отца, в вещицах, оставшихся от него, — их я заботливо храню в доме, в котором жила с другим мужчиной.

Алан знает, кому принадлежит, например, кружка с надписью «Лучший хирург на свете». Несложно догадаться.

Алан знает, что во втором ящике книжного шкафа лежит наш с Аристархом альбом с фотографиями. С первых свиданий, свадьбы, отпусков.

Он знает, что во втором ящике прикроватной тумбы, в шкатулке, которая закрывается на ключ, я храню свое обручальное кольцо, на котором выгравировано «вместе навсегда».

Алан знает все это, и, надо признаться, я даже не представляю, что он чувствует, осознавая, что да… в нашей квартире живет призрак моего мужа. Нет, не какая-то полупрозрачная паранормальная субстанция — это мои воспоминания, с которыми я просыпаюсь и засыпаю каждый день.

Я присаживаюсь на небольшую лавочку и складываю ладони на коленях.

— Мы решили развестись, — произношу на выдохе, немного волнуясь, как будто он может меня услышать. — Кое-что произошло, и мы с Аланом приняли это решение.

Вздыхаю и ищу одобрение в замершем лице мужа.

— Думаю, так будет лучше для всех.

Ни одобрения, ни осуждения.

Я знаю, что это не совсем нормально, но что-то внутри меня не дает принять тот факт, что мой муж мертв. Иногда я думаю, что он попал в параллельный мир, где тоже есть я и Стася. И все вместе там мы крепкая и счастливая семья.

— Стася еще не знает, но полагаю, расстроится. Как думаешь, если я повезу ее в отпуск в Турцию или Египет, она легче примет эту новость?

Киваю.

— Да. Тоже так думаю.

Я сижу у могилы еще какое-то время, потом поднимаюсь.

— До свидания, Аристарх.

Зачем я делаю это?

Зачем прихожу сюда и рассказываю мужу обо всем, что происходит? Это не терапия и не спасение. Это бултыхание в прошлом, зацикленность на мужчине, которого давно нет в живых.

Выхожу с кладбища и снимаю с головы черный платок.

Сажусь в машину, но еду домой не сразу, стою некоторое время у кладбищенских ворот, думая о том, что, наверное, пора что-то сделать со всем этим.

Когда я подъезжаю к дому, вижу машину Алана у подъезда на привычном месте. На секунду представляю, что не было измены и я возвращаюсь в дом, к своей семье.

Что там, внутри, любящие меня люди, которые ждут меня.

Поднимаюсь на свой этаж и открываю дверь.

— Ты обещал, что не уйдешь! — плачет Стаська.

— Кпопка, послушай, — мягко говорит Алан, — я не бросаю тебя. И маму тоже не оставлю. Мы будем видеться, и я всегда на связи.

Звуки доносятся из спальни Стаси. Я захожу в квартиру и тихо закрываю за собой дверь.

Значит, она услышала от кого-то. Возможно, мама сболтнула или дочь подслушала мой разговор с подругами.

— Я же тебе верила, пап! — последнее слово Стася выкрикивает так звонко, что оно режет слух и заставляет все внутри перевернуться.

То, что Стася дорожит отцом, — заслуга Алана. Именно он нашел подход к девочке и ведет себя так, что даже зная о том, что он ей неродной, дочь ни на секунду не сомневается в том, что ее любят всем сердцем как родного ребенка.

— Малышка, так вышло, прости, — устало вздыхает муж.

— Это все мама, да? Она захотела развода? — спрашивает с вызовом.

И вроде как сейчас идеальный момент, чтобы сказать правду: да, мы разводимся, потому что именно мама хочет разорвать наш брак, но Алан, как всегда, сохраняя стойкость и мужество, говорит:

— Мы приняли это решение вместе, Стася.

— Ты врешь! — всхлипывает она.

Я вешаю сумку на крючок и захожу в комнату дочери.

Та сидит на кровати и ревет, рядом с ней Алан. Он прижимает Стасю к себе и гладит по голове, пока та плачет.

Мы пересекаемся с мужем взглядами.

У обоих в глазах вина.

У него — потому что изменил и именно его действия послужили триггером для развода.

У меня — потому что если бы я старалась лучше сохранить наш брак, если бы не тянула в в него первого мужа, простила бы Алану измену и приняла его раскаяние, то все могло бы сложиться иначе. А может быть этого поцелуя и не было вовсе.

Глава 6

Кира Сазонова

Одиннадцать лет назад

Открываю глаза.

Лобовое стекло все в мелкую сеточку, откуда-то валит дым, в салоне машины что-то пищит. Голова гудит.

Где я?

Стону, пытаюсь потрогать голову — за шею мне затекает что-то теплое, и я предполагаю, что это кровь. Но рука непослушная, не двигается.

— Помогите… — шепчу будто не своими губами.

Перед глазами все плывет, и я теряю сознание.

— Девушка! Девушка! — меня бьют по щекам.

— М-м-м. Спать… — еле ворочаю языком, потому что жутко хочется уснуть.

— Успеешь еще выспаться, принцесса, — усмехается приятный мужской голос, и я открываю глаза, сталкиваясь взглядом с чужими глазами.

Зелеными… фантастическими, совершенно нереальными.

Я попала в аварию, не чувствую своего тела, но не могу оторвать взгляда от зеленых глаз напротив, которые будто манят меня.

— Можешь пошевелить руками? — спрашивает уже серьезнее.

Делаю попытку, пальцы слабо шевелятся.

— Отлично, тогда держись за меня.

Парень закидывает мою руку к себе на шею и берет меня на руки, вытягивая на свет.

Вокруг хаос, сирены, крики, гудение. Я будто посреди апокалипсиса.

— Тут в двух кварталах больница, я донесу тебя. Ты только держись крепче, хорошо? — спрашивает, перебирая быстро ногами.

Я прижимаюсь к парню плотнее и смотрю на четкий профиль.

Скулы заострены, нос с горбинкой, черные волосы взъерошены от частых порывов ветра.

Он снова смотрит на меня и подмигивает.

— Ты такой красивый, — шепчу тихо.

— Ха, — расплывается в улыбке,— нехило тебя приложило, да, принцесса?

— Да…

Мое тело онемевшее, но я чувствую, как внутри что-то шевелится, бабочки в животе взлетают так стремительно, что я даже не спрашиваю, что вообще происходит вокруг.

Парень заносит меня в больницу, где к нему тут же подбегает женщина в белом:

— Сазонов, это с аварии на Гоголя?

— Да.

— Ты уверен, что ее можно было доставать?

— Нет, но там тачка дымилась, полагаете, ее там надо было оставить?

— Ладно, клади на каталку.

— Я за халатом.

— У тебя ж смена полчаса назад закончилась!

Парень перевозит зеленый взгляд на меня и подмигивает.

— Кажется, только что началась снова.

Мне что-то колят, и становится так хорошо… Я расплываюсь в улыбке.

— Как звать тебя, принцесса?

— Кира Беляева.

Последнее, что я помню, прежде чем уснуть, это обворожительную улыбку парня:

— А меня Аристарх. Засыпай. Теперь с тобой все будет хорошо.

Наши дни

— Все будет хорошо, Петя, — мама капает в стакан капли, запах которых распространяется на всю кухню.

— Вот знал! Знал, что все этим и закончится. Доверился Мусаеву — и что?

— Выпей, — мама протягивает отцу стакан с лекарством.

— Уж лучше водки!

— Петя, тебе нельзя водку, — говорит сурово. — Вот капли. Пей.

— Не хочу твою бурду! — кривится.

— Хочу-не хочу, надо!

Вдавливает ему в грудь стакан, и отец забирает, глотает содержимое залпом.

Мама вздыхает и обмахивается полотенцем, стирая слезы.

— Ох, дела-дела.

Подходит к полке, на которой стоит несколько фото. На одном из них мы втроем: я, Алан и Стася.

Мама потирает фотографию кончиком пальца и поворачивается ко мне, смотрит с грустью.

— Как Алан? — спрашивает у меня.

— Алан! — выпаливает отец. — Ты спроси, как твоя дочь, как внучка!

— А то я не знаю, как дочь и внучка. Одна стену буравит взглядом, будто там могут быть ответы на вопросы, вторая рыдает в соседней комнате. Я прекрасно знаю, как мои девочки, Петя!

Мама поворачивается ко мне:

— Как Алан?

— Алан… у него все будет хорошо.

И снова это гребаное хорошо, от которого уже порядком тошно.

Мама качает головой. Она недовольна тем, как складывается моя жизнь.

— Как же так, Кирочка? Как же так…

Развожу руками.

— Жизнь, мама.

— Не жизнь, а левая баба! — вспыхивает отец. — Надо же! Под носом у меня, в моей конторе!

— Пап, не надо. Дело не только в этом.

— В этом, в этом. Если бы он не сходил налево, мне бы сейчас не пришлось придумывать, как звания его лишить!

— Петя!

— Папа!

— Да ну вас! — отмахивается, лезет за холодильник, достает оттуда водку, скручивает крышку и наливает в стакан.

— Тебе нельзя! — мама выхватывает бутылку, выливает содержимое в раковину.

Папа вздыхает, а я поднимаюсь со своего места:

— Пап, не трогай его, прошу тебя.

— Черта с два! Я ему сказал: обидишь мою дочь — накажу! И я накажу!

— Но он меня не обижал! — все это очень сложно. — Пап, просто оставь Алана в покое, хорошо? Ради меня, ради Стаськи! Она вообще меня возненавидит, если ты оставишь ее отца ни с чем!

Воцаряется тишина.

Мама водит по кухне отсутствующим взглядом, уносясь куда-то далеко в своих мыслях,

— Надо же… кто знал, что они так привяжутся друг к другу. Ведь неродные.

— Родство не кровью пишется, мама.

— Черт-те что! В могилу меня сведете! — рявкает отец.

Я подхожу к нему и кладу руку на плечо:

— Пап, иногда лучше разойтись мирно, чем терпеть друг друга годами, превратив любовь в ненависть.

— Любишь его?

Секундное замешательство.

— Люблю.

— Ох, Кира, — мама хватается за сердце, смотрит на меня с жалостью.

А я люблю.

Просто не так, как любила Аристарха, и это… заметно.

— Он тоже тебя любит, дочь, — сурово произносит отец. — И Стасю любит. Зарабатывает, заботится о вас, отдыхать возит, цацки покупает. Что тебе еще надо?

— Мне надо, чтобы он тоже был счастлив.

Папа перехватывает мою руку и сжимает ее.

— Ох… надо было свести вас, когда он впервые ко мне пришел одиннадцать лет назад, а не посылать его…

Мы знакомы с Аланом шесть лет…

Глава 7

Кира Сазонова

Одиннадцать лет назад

Где-то пищат датчики, в нос ударяет специфический запах больницы.

Я открываю глаза и осматриваюсь.

Белые стены, белый потолок, белая постель. Вокруг какие-то аппараты. У тумбы букет белых нарциссов. Красивые. Легкий, практически невесомый аромат долетает до меня. От кого они?

В кресле спит мама. Наверное, она принесла.

— Мам, — шепчу, потому что в горло будто песка насыпали.

Мама открывает глаза и быстро поднимается.

— Кира! Ты пришла в себя!

Протягивает руку и нажимает на кнопку.

— Сейчас подойдет доктор.

Через десять минут в палату входят мужчина во врачебном халате и мой отец.

— Кира, у вас перелом костей таза.

— Поэтому я не чувствую ног? — спрашиваю дрожащим голосом.

— Чувствительность вернется, не стоит переживать по этому поводу. Я уже наметил план лечения. Сделаем все от нас зависящее, — говорит это почему-то моему отцу, а не мне.

Наверное, потому что подполковник ФСБ поставил всех на уши, лишь бы его дочерью занялись лучшие врачи.

— Сколько времени займет реабилитация? — отец хмуро смотрит на меня.

— Думаю, за шесть месяцев справимся, это максимальный срок, который я даю. Но вы молоды, здоровы, так что в идеале два-три месяца.

Зажмуриваюсь, отец ругается матом.

— Как тебя так угораздило, Кира? — спрашивает мягко, с досадой и жалостью.

— Не знаю, пап. Я не поняла ничего.

Я совсем недолго за рулем, но вожу всегда аккуратно.

— Петя, ты же сам читал отчет. У автобуса отказали тормоза. Шесть человек по больницам в тяжелом состоянии, два трупа.

— Давайте не будем сейчас об этом, — вмешивается доктор. — У нас есть четкая проблема и точное понимание того, что делать дальше.

Врач описывает план лечения, но я не слушаю его.

Перед глазами лицо незнакомца. Он словно ангел, который спас меня.

— Скажите, — бесцеремонно перебиваю врача, — тот парень, Аристарх, где он?

Брови отца ползут вверх.

— Какой еще парень? — папуля не переносит других мужчин в моем окружении — и неважно, что мне вот-вот двадцать, его бесят все.

— Надо же, — кивает врач, — я удивлен, что вы помните его, потому что он принес вас в практически бессознательном состоянии.

— В смысле принес? — сердито спрашивает отец.

— Машина Киры загорелась, — доктор отвечает спокойно. — Он вовремя вытащил ее из салона, хотя стоило бы дождаться сотрудников скорой помощи. Но ситуация не позволяла, и он на руках нес вашу дочь два квартала до больницы.

— Вы-то откуда все это знаете?

— Аристарх Сазонов — ординатор в нашей больнице, работает в хирургическом отделении. Он нам все и рассказал.

Отец кивает:

— Отблагодарим. И парня, и больницу.

Я пытаюсь вмешаться в разговор, но у меня сильно болит горло, и поэтому я шиплю.

— Что, дочка? — мама наклоняется. — Что ты говоришь?

— Я… хочу его… видеть. Позовите… Аристарха.

Наши дни

— Папа.

Отец отходит от меня.

Я перевожу взгляд на мать, та прикрывает рот рукой, глаза наполнены слезами.

— Что происходит? Что вы скрываете от меня?

Мама подходит к столу, щелкает чайником. Думаю, она делает это механически, даже не отдавая себе отчета в собственных действиях, лишь бы занять чем-то руки.

— Мама?

— Кира, давай не будем ворошить прошлое? Отец ляпнул не подумав, а ты уже что-то навыдумывала в своей голове.

Я перевожу взгляд на отца, который уже вышел на балкон и закуривает сигарету.

— Папа, закончи свою мысль, пожалуйста.

Внутри все дрожит.

Он сказал, что Алан пришел к нему одиннадцать лет назад, но я познакомилась с Аланом чуть больше шести лет назад. А одиннадцать лет назад была та авария и знакомство с Аристархом.

Почти четыре года выпало.

Четыре года я оплакивала Аристарха.

Четыре года я училась жить без него.

И все эти четыре года Алан был где-то. Где-то рядом. Не приближался ко мне.

А может, он и не знал о том, что произошло?

Увидел меня мельком, решил подкатить, а тут папа от ворот поворот ему дал. Ну Алан и уехал, забыв меня.

Что, черт возьми тогда случилось?!

Я чувствую, что живу в какой-то скорлупе, что все вокруг знают больше, чем я. Знают, как лучше и что делать. А я словно идиотка, мимо которой проходит жизнь.

— Послушай, Кира, я слово дал не поднимать эту тему никогда.

— Но поднял, — давлю взглядом на отца. — Так что, будь добр, закончи свою мысль. Что значит «надо было свести вас, когда Алан пришел ко мне одиннадцать лет назад, а не посылать его»?

Папа шумно выдыхает сигаретный дым и поджимает губы.

— То и значит, Кира. Твой пока еще нынешний муж пришел ко мне одиннадцать лет назад и заявил, что ты ему нравишься.

— Почему ты мне не говорил? Я всегда считала, что наша встреча была случайной и мы виделись впервые.

Отец со злостью тушит в пепельнице сигарету и поднимает усталый, начинающий выцветает взгляд,

— Кира, что ты хочешь от меня услышать? Иди к Алану и спрашивай его. Раз он сам тебе не рассказал, то и не мое это дело — ворошить прошлое. Не имею я права, понимаешь?

— Но как же твои слова…

— Ляпнул не подумав. Нервы вы мне потрепали, вот я и вспылил, — папа качает головой и заканчивает уже спокойнее: — Иди к Алану, дочь, и поговори с ним. Стаська тут побудет

Глава 8

Алан Мусаев

Одиннадцать лет назад

— Пойду к подполу, — заявляю решительно.

— Ты ебнулся, Мусаев! — ржет друг. — Где ты и где дочка Беляева! Ты ж даже из части нормально выйти не можешь.

Ржет, но резко замирает.

— Или ты думал, что подкатишь яйца к принцессе и король сделает тебя своим протеже?

— Нет, — отвечаю без тени веселья. — Я и сам поднимусь. Уважение и звание заработаю без чужого покровительства. И Кира… она достойна того, чтобы ради нее землю жрать, но подняться.

— Да ты романтик, — снова ржет. — Только как-то ты неправильно, дядя Федор, бутерброд ешь. Надо бы сначала с Кирой замутить, а потом уже к бате на поклон идти.

— В этом случае он как раз таки поймет, что я присосался к Кире и хочу через нее наверх пробраться.

— А ты не хочешь?

— Мне Кира нужна, а звание я и сам заслужу.

Сашка подходит ко мне, хлопает по спине.

— Не пойдет эта золотая девочка за тобой по съемным хатам да гарнизонам кататься. Ты ж, можно сказать, на офицерском низу, Алан, — так, обычный лейтенант, ничего примечательного. Поди, Кира и не работает даже.

— Ей двадцати нет, конечно не работает.

— Молодец какой, и пробить успел, — Саша больше не ржет, говорит спокойнее и более рассудительно. — Не будет эта девочка на одну твою зарплату жить. У нее тачка стоит как твоя годовая зарплата, если не больше. Шмотки, обувь, наверняка тусовки всякие.

— Мне похер, Саш. Я пойду к подполковнику при любом раскладе. И если она меня пошлет — что ж, я приму это.

— Ну иди-иди, Ромео. Удачи тебе.

Еду в управление. Дверь в кабинет Беляева открыта.

— Здравия желаю, товарищ подполковник.

— А-а, Мусаев, проходи. Зачем пожаловал?

Откашливаюсь. Сердце в груди колотится как ненормальное.

Если пошлет — пойду напрямую к Кире. Это добро от Беляева мне, по сути, не нужно. Я тут за тем, чтобы объявить о своих намерениях.

Пусть знает, что я не со спины захожу, чтобы напасть.

— Товарищ подполковник, я хотел поговорить с вами насчет…

У Беляева звонит сотовый телефон, и он выставляет палец, останавливая меня.

— Слушаю, Нин. Да. Что?! — выкрикивает и вскакивает на ноги, мечется, как загнанный зверь. — Куда ехать? Какая больница? Четвертая? Блять, это где вообще?

Видно, что он в панике, явно что-то нехорошее произошло.

А вдруг с Кирой?.. И ей нужна помощь?

— Я еду! — выкрикивает.

Делаю шаг вперед:

— Что-то случилось? Я могу помочь?

Беляев определенно не в себе. Смотрит на меня, но будто сквозь меня, словно пытается вспомнить, кто я и вообще как оказался тут.

— Как тебя звать?

— Алан.

— Вот что, Алан, — подходит ко мне, вкладывает мне в руку ключи от машины. — Отвези меня в больницу, а то боюсь, въебусь куда-нибудь.

— Четвертая больница. Будет сделано, — сжимаю ключи.

Выбегаем вдвоем с Беляевым на парковку, я топлю педаль газа, нарушаю правила, но никто нас не останавливает — видят номера.

Петр Станиславович в дороге включает радио.

— … по предварительным данным, в аварии на Гоголя погибло два человека, еще шесть направлены в больницу в состоянии средней тяжести.

— Бля-а, — Беляев сдавливает голову руками. — Кира…

Внутри все обрывается. С Кирой что-то?

У больницы паркуюсь, Петр Станиславович выбегает первый, я за ним.

Вместе влетаем в приемный покой, тут же к нам спешит женщина.

— Петя! Киру увезли, сказали, серьезная травма, — плачет.

Мне кажется, я подохну прямо сейчас, вот тут у стойки.

— Петр Станиславович, я могу что–то сделать? Может, кровь сдать? Или привезти что-то? Я могу подежурить у палаты или кровати.

Хоть что-то, блять... дайте мне сделать хоть что-то, и похер, что я никто ей!

Подпол поворачивается и смотрит на меня так, будто я сказал какую-то дичь.

— Мусаев, ты в себе? Ключи давай сюда и возвращайся в часть, — протягивает руку, и я возвращаю ключи от тачки. — Свободен.

Стою.

Не могу уйти, ноги не несут.

— Свободен, Мусаев, — давит командным тоном Беляев.

Не хочу! Не уйду, блять. Пусть звания лишают, но я узнаю, что с Кирой.

— Никак нет, товарищ подполковник, — пауза. — Не могу. Я должен быть тут…

— Ты не в себе, лейтенант? — рявкает на меня. — Тебе выговор обеспечить с занесением в личное дело, а?

Я в шаге от того, чтобы похерить офицерский состав. Это какой-никакой, а козырь.

Надо уходить, Мусаев. Ты тут не силен. Ты ничем поможешь. Даже если кровь нужна, Беляев свистнет — и ему несколько частей мужиков привезут с любой кровью. От тебя ничего сейчас не зависит, а эта упертость некстати.

— Понял, — насилу заставляю себя отступить.

Делаю пару шагов, когда выходит врач.

— Кто тут родственники Беляевой?

Останавливаюсь.

— Мы! — кричат подпол и его жена. — Что с дочерью?

— Мы стабилизировали ее, но состояние средней тяжести.

Уходят.

А я выдыхаю…

Значит, будет жить.

Выхожу на улицу, тяну носом осенний воздух, наполненный различными запахами.

Прошагав квартал, останавливаюсь около бабули, которая торгует нарциссами.

— Тебе чего, служивый? Эти аль те? — ведет рукой по букетам.

— Вот эти нарциссы, белые.

— Точно? Не в ходу цветок, хотя красивый.

— Почему не в ходу?

— Так означает холод, бесчувственность. Уверен, что тебе оно надо? — смотрит на меня хитро, с прищуром. — Бери желтые, они всегда в ходу, да и символ обновления это. Не прогадаешь.

Задумываюсь на секунду.

— Нет, белые давайте.

— Рисковый ты парень, — смеется, но отдает букет.

Иду обратно.

Меня не пустят, так как я никто. Пока никто.

Но мне везет — недалеко от входа в больницу стоит мать Киры. Украдкой вытирает слезы и курит.

— Здравствуйте.

— Здравствуй.

Протягиваю ей букет.

— Можете передать? Это для Киры.

Глава 9

Алан Мусаев

Запускаю мячик в стену.

Он отлетает мне обратно в руку, и я ловлю его.

Верчу в руках, снова запускаю в стену.

Откуда-то долбят по батарее.

— Ладно-ладно. Понял, — откидываю мяч на диван и поднимаюсь, иду на кухню.

Эта квартира стояла пустой два года. Купили ее мы с Кирой для Стаськи. На то время, когда она подрастет, конечно. Тут ремонт от застройщика. Не абы какой, но чисто и жить можно.

И я живу. Вроде бы…

Сразу после сдачи квартиры мы привезли сюда диван и поставили простенькую кухню. Так, на всякий случай. Вдруг кого из гостей разместить придется.

Но гости тут так ни разу не останавливались.

А вот я осел на некоторое время.

Это временное прибежище, за квартиру я бороться с Кирой не буду. Она для дочки. Пусть и остается ей.

Да и вообще, бороться мне не за что. Все, что у нас есть, пусть так и перейдет им. Беляев не оставит дочь без своего угла, но и я не хочу, чтобы они в чем-либо нуждались.

А мне для счастья много не надо.

Хату куплю. Однушку какую-нибудь, безликую и бездушную.

У меня теперь все такое. И я сам тоже. Безликий и бездушный.

Внутри одна тоска зеленая. Я и раньше-то не особо улыбался, а сейчас и вовсе эта функция во мне угасла.

Одиннадцать лет я бодался с судьбой, с полканом, с покойным мужем Киры, даже в какой-то степени с самой Кирой. Я так привык вырывать у судьбы куски счастья для себя, что сейчас смотрю на свою жизнь и не понимаю: а за что бороться дальше?

Нет больше ничего.

Выхожу из кухни на балкон, курю и смотрю на суетной город.

Сегодня воскресенье, народ расслабленный. У большинства выходной, все проводят время с семьей. Гуляют по паркам и торговым центрам, ездят друг другу в гости.

Ну а мне, стало быть, надо привыкать к тому, что я один.

Стаська… конечно, я буду приезжать к ней, но… как долго это продлится? Сейчас ей десять, и вот-вот бахнет подростковый кризис, когда она просто пошлет меня нахер за ненадобностью, заведет себе пацана и забудет обо мне.

И даже не в том дело, что я не биологический отец, нет. Просто возраст такой.

Что дальше делать-то?

Жить дальше как?

Я уже и не помню толком времени, когда был без Киры. И я не забыл день, когда увидел ее впервые. Как-то сразу тогда все сложилось в моей голове, я понял, что именно она мне нужна.

Перипетий много было разных, сложностей. Борьба, борьба.

А сейчас оглушающая пустота.

Сигарета заканчивается, берусь за вторую.

Беляев отправил меня домой, в отпуск на несколько дней. Чтобы я пробухался и придумал план по возвращению Киры. Он убежден в том, что это просто мой бунт. Я сорвался и подставил всю семью под удар. Вот только бухло уже в глотку не лезет, а план… а нужен ли он, когда отношение ко мне Киры ясно и без слов.

Я изменил. И похер, что это просто поцелуй.

Это было ошибкой. Одиннадцать лет я шел вперед, не позволяя себе усомниться ни на секунду. Даже когда с ранением лежал, думал: так и должно быть. Это просто путь, который однажды приведет меня к Кире.

И он привел меня к ней.

Это было мне нужно — критически, жизненно необходимо.

Но нужно ли ей?

С самого начала я понимал, кто я. Таблетка, которая должна вылечить ее душу и сердце. Вот только смертельные раны не заживают, а продолжают тянуть из человека жизнь.

С самой первой встречи с Кирой я уже был в тени Аристарха.

Что бы я ни делал, Аристарх делал это лучше.

Наверное, это по-детски и тридцатипятилетний мужик просто не имеет право на нелепую обиду на мертвеца, но я так и не смог выйти на первый план.

И да, к сожалению, в нашем браке с Кирой нас было не двое. Ее первый муж всегда присутствовал где-то рядом — незримой тенью.

Наверное, это и добило меня окончательно. Я сорвался и наломал дров.

Тушу сигарету и вижу, как во двор заезжает знакомая машина.

Кира паркуется, выходит из автомобиля и поднимет голову, пересекаясь со мной взглядом.

Мне хватает секунды, чтобы считать выражение ее лица. Она зла и идет ко мне, чтобы что-то выяснить.

Проебов, кроме измены, у меня не было, и я даже предположить не могу, по какому поводу эта встреча.

Иду в квартиру, закрываю дверь на балкон, чтобы в комнату не шел холод, натягиваю футболку и иду к лифту встречать жену.

Створки лифта открываются, и она выходит на лестничную площадку, смотрит на меня подозрительно.

— Привет, — здороваюсь первый.

Кира откашливается:

— Да. Привет.

Раньше я бы притянул ее к себе, обнял, поцеловал.

Но сейчас я на это не имею права, и, как бы не тянулись к ней мои руки, мне надо остановиться и не касаться Киры.

— Зайдешь? — веду рукой, приглашая.

— Да, — кивает и решительно проходит, разувается на пороге, а я закрываю за нами дверь.

Кира идет по квартире, заглядывает в комнату, где я живу, хмурится.

— Тут только диван.

— Ну да.

— Ни телевизора, ни книг, ничего.

Так и стоит в комнате, осматривается, будто не верит, что я так и живу.

— Кир, я же только ночую дома. Телевизор мне не нужен. Если захочу что-то посмотреть, у меня есть ноут.

Жена поднимает на меня взгляд, наполненный какой-то злой заботой. Настолько разные по температуре чувства, что я не пойму — мне радоваться или печалиться?

Из комнаты она по-хозяйски идет на кухню, открывает ящики.

— Почему не распечатал коробки с посудой? И тут скатерть есть.

Опираюсь плечом о дверной косяк и смотрю на нее, мягко улыбаясь.

Кира проводит шмон в квартире, как будто я ребенок, ничего не смыслящий в быту.

— В холодильнике шаром покати! — всплескивает руками. — Алан, ну что за детский сад! Колбаса и вискарь!

Я купил себе бутылку, да. Беляев настоял, и я на автомате купил.

А потом приехал сюда и думаю: нахера? Не хочу бухать. И так тошно на душе.

Кира решительно достает бутылку, выливает содержимое в раковину.

Глава 10

Алан Мусаев

Одиннадцать лет назад

У меня увольнительная, и я стою у дверей в больницу.

Курю. Под ногами собралась кучка окурков.

Прошло уже два часа, но я знаю, что мать Киры внутри, вон ее машину отсюда видно.

Она мое связующее звено с Кирой. К подполковнику я пока не иду, он мне все равно не расскажет ничего про свою дочь, а мне надо знать, как она.

В новостях про аварию ничего, в больнице мне про Киру не расскажут — я ей никто, да и Беляев, думаю, напомнил врачам, что распространять информацию про пациентку запрещено.

Накрапывает дождь.

Медленно, но верно он набирает силу, однако я не ухожу.

Наконец дверь открывается и выходит Нина, мать Киры. Она заворачивает за угол и останавливается, роется в сумке, пытаясь удержать и зонт, и сигарету.

— Добрый день, — рефлекторно выпрямляю спину.

Женщина дергается, поднимает на меня удивленный взгляд.

— Вы? — ее глаза округляются.

Я сегодня одет не по форме, в гражданском, и она не сразу меня узнает.

— Я, — киваю и достаю зажигалку, даю ей прикурить.

Нина молча окидывает меня заинтересованным взглядом с ног до головы.

— Как давно вы тут стоите?

— Недолго.

— Вы промокли насквозь, молодой человек, — говорит мягко и делает шаг в мою сторону, поднимая зонт надо мной тоже.

Он широкий, и мы не соприкасаемся.

Забираю у нее зонт, поднимаю выше, чтобы ей не тянуться.

— Я хотел узнать у вас, как Кира.

— Почему у меня?

Улыбаюсь женщине.

— Вы знаете почему.

Кивает, медленно затягивается и смотрит мне в лицо:

— У Киры перелом таза. Вчера оперировали. Надо на ноги вставать постепенно. Реабилитация будет непростой.

От сердца отлегает, и я выдыхаю. Жива, ее жизни ничего не угрожает. Это самое главное.

Мать Киры молча наблюдает за мной, вопросов больше не задает.

— Я могу попросить вас передать ей цветы?

Из-под козырька подвала достаю небольшой букет белых нарциссов. Кончики стеблей в мокрой тряпке и пакете. Заботливая бабуля перемотала мне ею цветы, потому что я не знал, как долго мне придется ждать мать Киры.

Снимаю пакет и тряпку, кладу в карман, а цветы протягиваю Нине.

Она смотрит на меня странным взглядом. Слишком мягким, даже каким-то болезненным, но цветы забирает.

— Проводите меня до двери? Я поставлю их в воду.

— Конечно.

Тушит сигарету, и вдвоем мы идем ко входу в больницу.

Я остаюсь стоять с зонтом, а минут через пять Нина возвращается.

— Я сказала, что это от тайного поклонника.

— Спасибо. Нина, простите, как ваше отчество?

— Можно просто Нина.

— Нина, я могу что-то сделать для Киры?

— Нет, Алан, — улыбается немного виновато. — У Киры все есть. Но цветам она была рада.

Мы идем к парковке, я открываю дверь машины и помогаю Нине сесть.

— Спасибо вам за все, Нина.

— Алан. Мой муж не должен узнать о том, что мы с вами виделись.

— Не узнает, — отвечаю серьезно, отдаю Нине зонт и закрываю дверь.

Наши дни

— Я хочу знать правду, Алан.

Выходит, старый полкан все-таки проболтался.

Как много он сказал?

Вздыхаю, захожу на кухню и ставлю турку на электрическую плиту. Что-что, а кофе у меня завались.

— Я сварю нам кофе.

Подхожу к Кире, беру ее за плечи и слегка нажимаю.

— Садись.

Она послушно опускается на стул, смотрит на меня в ожидании.

— У тебя не получится соскочить с этой темы, Алан.

— Да я, в общем-то, и не пытался.

Достаю пакет с кофе, засыпаю его в воду. Пока кофе закипает, достаю из шкафчика плитку шоколада.

— Швейцарский. Знаю, ты не любишь горький, но другого у меня нет.

— Алан.

Отхожу к плите, медленно помешиваю кофе.

— Я не уйду, пока ты не расскажешь мне все.

— Выглядит как обещание, — пытаюсь шутить.

Кира резко вскакивает на ноги и подходит ко мне, становится рядом, смотрит на меня в ожидании.

— Особо нечего рассказывать, Кира, — произношу отстраненно. — Одиннадцать лет назад я пришел к твоему отцу и там увидел тебя. Ты мне понравилась, я попытался подкатить к тебе через него. Вот и все.

Жена не моргая смотрит на меня.

— В смысле все? Это какая-то сжатая версия, Алан. Я хочу знать расширенную.

— И зачем?

Отхожу от Киры, разливаю кофе в чашки, ставлю на стол.

Она садится, но кофе не берет, смотрит мне в глаза:

— Мне важно… знать. Ты и отец что-то не договариваете. Я, кажется, немало упустила, Алан.

Ох, Кира.

Ты упускаешь так много… но ничего из того, что было бы важным для тебя. Твой мир не изменится от этой правды. Как и шесть лет назад, ты будешь поклоняться алтарю, на котором безжизненным каменным изваянием находится твой покойный муж.

Это знание не заставит тебя полюбить меня — только лишний раз докажет, что я неудачник.

— Я пришел к твоему отцу, чтобы попросить у него разрешения ухаживать за тобой.

— Зачем тебе понадобилось его разрешение? Я была совершеннолетней.

— Твой отец был моим начальником, и кто-то мог предположить, что через тебя я хочу пробиться наверх, но это не так. Я хотел, чтобы все было честно.

— Мы же не в девятнадцатом веке, чтобы у отца просить разрешения встречаться с его дочерью, — Кира трясет головой, не понимая.

Развожу руками:

— Вот такой я старомодный.

Может быть, если бы я сразу подкатил к ней, познакомился, очаровал, то и не было всего остального? Если бы поступал не как правильно, а делал все решительно и эгоистично, все сложилось бы иначе?

— Ты пришел к моему отцу, а дальше что? — не успокаивается.

— А дальше он сказал мне, что ты болеешь и у тебя уже есть жених. Вот и все, Кира.

Жена дергается, отводит глаза, бесцветным взглядом смотрит в окно, наверняка вспоминая дни в больнице, когда Аристарх был с ней рядом.

Глава 11

Кира Сазонова

Одиннадцать лет назад

— Я поставлю цветочки, Кирочка?

Мама заходит ко мне в палату и с подозрительной улыбкой меняет цветы — выкидывает подвявший букет, а на его место ставит новый.

— Красивые какие, — тяну к цветам руку, касаюсь нежных лепестков. — Когда успела купить?

— Это не от меня, — отвечает таинственно.

— И этот не от тебя? От кого же они?

Пытаюсь сесть поудобнее, но тело сильно болит, оно все в синяках и ушибах.

— От парня, которому ты нравишься, — смотрит на меня непроницаемо, словно я сама должна догадаться.

— Вот как, — тоже улыбаюсь и рассматриваю цветы.

Они мокрые, видимо на них попал дождь.

Перевожу взгляд в окно. Он там, я знаю точно. Этот таинственный поклонник, которому я нравлюсь. Караулил маму под дождем.

Боже, это невероятно романтично.

И встать я не могу, чтобы убедиться в том, что это он…

— Доченька, я поехала, мне надо быть еще в паре мест.

— Конечно, мамуль. Пока.

Мама уходит, я провожаю ее взглядом. Вот бы встать, убедиться, что это он.

— Добрый день, Кира. Как вы сегодня? — в палату заходит медсестра и закатывает тележку.

— Ой, Екатерина, здравствуйте. Можно вас попросить об услуге?

— С туалетом помочь?

— Нет, — краснею. — Там моя мама должна выйти из отделения, — киваю на окно. — Можете посмотреть, она одна или нет?

Девушка подходит к окну, выглядывает вниз.

— Вижу вашу маму. С ней какой-то парень. Они идут вместе к машине.

— А лицо? Лицо видно?

— Нет, к сожалению, оно закрыто зонтом.

Эх, жаль.

Медсестра ставит мне капельницу, и я лежу, жду. Он должен прийти. Он приходит ко мне каждый день.

Через полчаса дверь открывается и входит Аристарх.

— Здравствуй, Кира.

Закусываю губу.

— Привет, Аристарх.

Он садится рядом со мной, берет мою руку в свою, сжимает ее.

— Как ты сегодня?

— Потихоньку. Все тело болит. Даже дышать тяжело.

— Это от удара об руль, — кивает и заглядывает мне в глаза.

— Ты поможешь мне? — спрашиваю с надеждой. Я очень хочу, чтобы он был рядом со мной. Мне кажется, он мой ангел-хранитель.

— Конечно помогу, Кира, — чуть сжимает мне руку.

— А ты… давно пришел?

— Нет, минут пятнадцать назад. У меня смена вот-вот начнется.

— Ясно, — изо всех сил пытаюсь сдержать улыбку. Это он! Точно он!

— Красивые цветы, — кивает на букет.

— Я очень люблю нарциссы, — шепчу.

— Так и запишем, — подмигивает мне.

А я перевожу взгляд на цветы. Белые нарциссы. Чистые, как белый лист, с которого все начинается. И наша история с Аристархом тоже…

Все, как цыганка нагадала. Красивый и из казенного дома… И да, он будет меня любить, а я его.

Наши дни

Кладу десять нарциссов на черный мрамор. Раньше он приносил мне нарциссы, теперь я ношу их к его могиле.

— Ты знал, что Алан хотел со мной познакомиться?

Присаживаюсь у надгробной плиты, смотрю на портрет Ари.

— Выходит, он увидел меня раньше, чем мы с тобой повстречались.

Отвожу взгляд от черно-белого портрета. Мне кажется, Аристарх осуждает меня за мои мысли.

Всю ночь я ворочалась, думала о том, как сложилась бы моя жизнь, если бы Алан подошел ко мне первым.

Влюбилась бы я в него? Да, он не спасал меня, вытягивая из горящей машины. Не нес на руках несколько кварталов, не оказывал первую помощь, но, возможно, он был бы рядом и я бы никогда не поехала туда…

Закрываю глаза, возвращаясь в прошлое.

Цыганка, авария, больница и суженый из казенного дома.

А что, если Вселенная ошиблась? Отвернулась на миг, на мгновение, столкнув в пространстве и времени меня и Аристарха.

Что, если он был предназначен не мне? Может, он был бы сейчас счастлив с другой. Может, был бы сейчас жив…

А я не поехала бы к цыганке и встретила Алана. Душа моя не была бы продана другому мужчине и не болела…

Не ошибалась бы.

Не ненавидела себя за все.

За то, что сравниваю. Каждый день. Каждый час.

За то, что по-прежнему люблю умершего девять лет назад человека.

По моим щекам текут слезы. Это не любовь и не боль.

Это страх.

Возможно, то была не моя дорога, но я пошла по ней.

Поднимаю взгляд на портрет Аристарха.

Пошел дождь, и теперь его лицо мокрое, будто он плачет.

— Прости меня, — шепчу онемевшими от холода губами. — Прости.

Впервые за девять лет мне нечего сказать.

Впервые за девять лет я хочу уйти отсюда как можно скорее..

Нет, не так. Я хочу убежать. Бежать так долго, пока не закончится воздух в легких. Пока больные ноги не откажут, пока не остановится сердце.

Я резко встаю на ноги и спотыкаясь выхожу за оградку, останавливаюсь, смотрю на Ари. На любимого мужчину. На того, кто меня вернул к жизни, спас.

Впервые не попрощавшись, резко разворачиваюсь и убегаю.

В машине реву.

Зачем это все, Кира?

Зачем ты мучаешь себя? Живешь прошлым? Строишь теории, ищешь в стоге сена иголку, которой нет.

Вытираю мокрое лицо и завожу машину. Запоздало понимаю, что обронила где-то шапку.

Она лежала у меня на коленях перед тем, как я сбежала.

— Черт…

Глушу машину, выхожу, иду обратно.

По дороге нахожу свою шапку, поднимаю ее и замираю как вкопанная.

У могилы моего мужа сидит женщина.

У Ари нет родных. Мать с отцом рано умерли. С бабушкой он отказался меня знакомить, якобы они не общаются.

Кто это?

Иду к могиле, подхожу со спины.

Она плачет…

— Кто вы? — спрашиваю резко.

Женщина дергается, оборачивается.

Я вглядываюсь ей в лицо, но узнать не могу. Она примерно моего возраста и годилась бы Аристарху в сестры.

Или в жены…

Глава 12

Кира Сазонова

Одиннадцать лет назад

— А тебе уже можно вставать и ходить?

— Можно, но с помощью специальных тренажеров.

— Эх, — Таня садится в кресло, смотрит на меня, поджав губы.

— Плохо выгляжу?

— Не то слово.

Подруга качает головой, смотрит на меня серьезно:

— Люся сказала, что к тебе цыганка подходила и дала адрес, где можно погадать.

— Люся язык за зубами держать не умеет, — фыркаю.

— Да, точно, — Таня откашливается. — Так что, ты ехала к ней?

— Это важно?

— Думаю, да. Я посмотрела по карте — судя по месту ДТП, ты направлялась именно туда.

— Зачем тогда спрашиваешь?

Таня пожимает плечами и вздыхает.

— Не знаю, Кира. Наверное, пытаюсь понять, совпадение это или случайность.

— Это уже неважно, — улыбаюсь и смотрю на часы. Аристарх должен прийти вот-вот.

— Ждешь его? — хмыкает.

— Да. Очень.

Дверь распахивается, и в палату входит Ари.

— Доброе утро, девочки.

Танька хмыкает снова, но уже с улыбкой.

— Привет, — поднимается с кресла. — Мне пора, Кира. Завтра приду.

— Пока, Танюш.

Дверь за подругой закрывается, и Аристарх подходит ко мне. Нажимает на кнопки, чтобы спинка койки поднялась, и я улавливаю легкий запах женских духов. Едва заметный.

В больнице запрещены духи, заведующий отделением гоняет персонал, так что этот запах сильно диссонирует с запахом больницы.

Аристарх смотрит мне в глаза. Взгляд, как всегда, теплый, заботливый.

Да ну, Кира. Может, с сестрой разговаривал. Или еще с кем-нибудь.

Или… у него все-таки кто-то есть?

— Ты готова, Кира? — спрашивает меня.

Нет, к этому я точно не готова.

Я люблю его! И другая? Я же не переживу…

Наши дни

Женщина молча поднимается на ноги и быстрым шагом идет в сторону выхода с кладбища.

Я бегу за ней, хватаю за локоть и разворачиваю к себе.

— Постойте!

— Нет! Я очень спешу.

Вырывается, а потом переходит на бег.

Догоняю ее у ворот, снова разворачиваю к себе.

— Кто вы? Что делаете тут?

— Да отстань же ты! — выкрикивает, отталкивает меня и бежит к машине — старой японской иномарке, садится за руль.

Машина срывается с места, поднимая колесами грязь.

Если это бывшая коллега или родственница, то она бы так и сказала. Женщина что-то скрывает от меня.

Нет, я этого так не оставлю! Черта с два.

Бегу к своей машине, завожу ее, выжимаю педаль газа в пол и мчусь вперед — за ней.

Дождь разыгрался не на шутку, а дорога к кладбищу не асфальтирована. Я еду быстрее, чем нужно, пытаясь догнать машину впереди себя.

У меня седан, по грязи машина идет совсем неуверенно, в отличие от пусть и старого, но внедорожника.

В какой-то момент я теряю управление, и машина идет юзом, а потом и вовсе застревает в замесе грязи.

— Зараза! — бью ладонями по рулю и шумно дышу.

Номер я запомнила, надо будет попросить отца пробить его.

Успокаиваюсь и хватаю телефон, набираю единственный номер, который мне приходит в голову.

— Алан, помоги, пожалуйста. Моя машина завязла в грязи.

— Говори адрес.

Открываю рот, чтобы сказать, но замираю.

Наверное, это очень жестоко с моей стороны… И зря я ему позвонила.

— Прости, Алан. Я вызову эвакуатор.

— Ты к нему поехала, да? — лишь на секунду в голосе мужа проскальзывает ревность.

— Да, — зажмуриваюсь.

— Я выезжаю, — звучит уже мягче.

Какая же ты стерва, Кира… просто последняя дрянь.

Алан приезжает через пятнадцать минут, подходит к машине и открывает водительскую дверь.

— Ты слишком глубоко закопалась, Кира, — осматривает машину, а на него льется дождь. — Иди ко мне, вернемся в город.

Не дожидаясь моего ответа, поднимает меня на руки и переносит в свою машину.

Я опускаю взгляд на ноги Алана — они практически по колено в грязи. Зато я чистенькая. Как всегда, Кира… как всегда.

Муж бережно опускает меня на пассажирское место, обходит машину и садится за руль, аккуратно разворачивается.

— Ты боком стояла. Туда или обратно ехала?

— Обратно.

— Понятно.

Он берет курс в сторону города.

— Алан, а что с моей машиной?

— Я скажу своим пацанам, чтобы они на служебной приехали, достали. Та тачка помощнее будет. Отмоют, и я верну тебе ее.

Перевожу взгляд на профиль Алана.

Он не замечает, что я смотрю на него. А может, лишь делает вид, что не замечает моего интереса.

Все в лице Алана строго. И острые скулы, и нос с горбинкой. Даже волосы жесткие. Взгляд грозный. На брови шрам, которые зашили грубо и наспех.

Возможно, жизнь ожесточила его, или же это сделала работа. А может, я тому виной?

Он и близко не красивый внешне, но… вся красота этого мужчины внутри. Она выражается в заботе, в нежности, так сильно противоречащей суровому лицу. В обещаниях, которые он сдерживает всегда, даже если это идет в урон ему.

Нет в этом мире человека, который бы столько лет терпел мои закидоны, глуша свой горячий нрав, ставя меня выше собственного эго.

Рука моя невольно тянется к лицу Алана, и я провожу рукой по его щеке, стирая дождевые капли.

Его срывает в ту же секунду.

Он уводит машину на обочину, тянется ко мне, перехватывая меня за затылок и прижимая мое лицо к своей груди. Его тело каменное, но это привычно, я знаю, что внутри вовсе не сталь. По крайней мере, для меня.

Я слышу, как бьется его сердце, как часто он дышит, и понимаю, что сейчас все не так. Все по-другому.

Нутром, душой наружу.

— Останови меня, — хрипло говорит Алан и находит мои губы, больно впивается в них.

И наверное, надо остановить, но… я не делаю этого.

Девочки, сегодня скидка на уже завершенную книгу Дорогая, теперь ты вторая жена
https://litnet.com/shrt/iOEN
— Ты должна понять, — он говорит это так спокойно, что хочется ему врезать. — Мне пора жениться.
— Я, судя по всему, к этому браку отношения иметь не буду? — усмехаюсь надрывно, чувствуя, что задыхаюсь от собственной боли.
— Смирись. Ты не мусульманка, и жениться на тебе я не могу, — добивает меня.
___
Неподходящая — так он окрестил меня, когда сообщал о браке с другой.
Слишком громкая, слишком открытая, яркая, не подходящая для уважаемого мусульманина жена.
Но идеальная для любовницы.
Он отправился заключать брак, а я — в свою новую одинокую жизнь.

Глава 13

Кира Сазонова

Одиннадцать лет назад

— Тебя выписывают сегодня, — Аристарх кладет руку на спинку лавочки и выводит узоры у меня на плече.

Я опускаю голову ему на грудь и прикрываю глаза.

— Я вот думаю: может, мне симулировать откат? — смеюсь.

— Зачем? — Ари заглядывает мне в лицо.

— Как это зачем? Мы видимся с тобой каждый день. А когда я уеду домой, не сможем так часто видеться.

За эти несколько месяцев мы сблизились. И я сказала Ари, что люблю его.

Но я знаю — как только вернусь домой, отец посадит меня под замок.

Никаких свиданий. Никаких встреч с парнями, в том числе и с Аристархом. А я люблю его и не хочу разлучаться.

— Мы будем видеться, Кира, — спокойно говорит Аристарх. — Я поговорю с твоим отцом, заявлю о своих намерениях и думаю, он не будет против нашего общения.

Отстраняюсь от него и вздыхаю:

— Ты просто не знаешь моего отца, Аристарх. Он уже начинает заряжать оружие, чтобы отстреливать парней.

— Парней? — поднимает брови.

— Это я образно.

— Я тебе покажу… парней! — принимается меня щекотать.

Я хохочу и ложусь на лавочку.

Ари нависает надо мной, кладет руку на мое лицо, ведет пальцами по щеке.

— Твоего отца я беру на себя.

— Обещаешь? — спрашиваю тихо.

— Обещаю, — говорит серьезно. — Я люблю тебя.

Бам!

Взрыв — и куча конфетти рассыпается в моей влюбленной душе.

— И я тебя, — шепчу и целую его.

Наши дни

Дождь продолжает хлестать по стеклам, а мы так и сидим с Аланом.

Тихо работает печка, пахнет знакомо — парфюмом Алана и освежителем для салона машины.

На душе пустота.

Меня будто обнулили, вычерпав до дна те немногие чувства, которые оставались во мне.

Мы целовались.

Долго. Так, будто до этого не прикасались друг к другу никогда. Так, будто находимся в шаге от смерти и это последнее, что мы сможем сделать перед финальным шагом в бездну.

Алан сидит рядом и также, как и я, смотрит за игрой капель на лобовом стекле.

Молчит. Думает о чем-то.

О том, что есть шанс все исправить? О том, что можно зачеркнуть его измену и мой холод?

Пойти по новому пути, закрыв глаза на неудачную попытку создания семьи?

Перевожу взгляд на мужа.

В его глазах бездонная пропасть. Что там внутри? Он никогда не показывал мне, словно боясь оттолкнуть.

Он поворачивается ко мне, выдавливает из себя улыбку.

— У нас развод на следующей неделе, — констатирует факт.

Никакого нового пути не будет.

— Я уже присмотрел себе квартиру, до конца этой недели съеду из квартиры Стаси.

— Нет.

Алан никак не реагирует на мой протест.

— Я постараюсь в ближайшие дни забрать оставшиеся вещи из вашей квартиры.

— Нашей! — настаиваю.

— Вашей, Кира, — поднимает бровь, акцентируя это слово.

Квартиру папа купил нам в качестве свадебного подарка.

Нам с Ари…

Алан пытался увезти меня отсюда, был в шаге от покупки дома, но я отказала.

Зачем? Трешка хорошо обставлена, в ней удобно, а то, что она покупалась нам с Ари… он даже года в ней не прожил. В этой квартире нет практически никакого напоминания о нем.

Алан кивает, убеждаясь, что я все поняла, и отворачивается.

Он больше не просит остановить бракоразводный процесс. Не просит прощения. Не просит вернуть все назад.

Мой муж принял факт нашего развода, хотя он еще не состоялся.

А я неожиданно думаю — не совершаю ли я ошибку?

Алан важен для меня… и да, я люблю его. Как мужчину, как человека, который относится к моей дочери, как к своей.

Я люблю его внимание и заботу. Его теплые, сильные руки и мягкий взгляд.

— Тебе пора, Кира, — говорит он, не поворачиваясь ко мне.

— Да, — кладу пальцы на ручку двери, но замираю.

Я не хочу уходить без него. Почему-то именно сейчас не могу отпустить его.

— Алан, — зову тихо, и он поворачивает ко мне уставшее лицо. — Поднимешься к нам? Я утром пирог с орехами делала.

Его любимый.

Муж качает головой:

— Я весь в грязи, Кира, — указывает на штанины, на которых уже начала подсыхать грязь.

— Я постираю.

Только пойдем со мной. Пожалуйста…

— Мне надо на работу, — пожимает плечами. — Не выйдет.

Вот именно, Кира. Не выйдет больше ничего.

— Хорошо, — киваю и с покаянным видом выхожу из машины.

— Кира! — зовет меня, и я заглядываю в салон.

Неужели передумал?

— Возьми зонт, — протягивает мне свой.

Мне кажется, будто Алан насмехается надо мной.

Зонт? Зонт!

К черту это все.

Со всей дури захлопываю дверцу машины и бегу в квартиру. Дома сбрасываю грязные туфли и торопливо иду в спальню, открываю створки шкафа.

Верхняя полка. Вторая коробка снизу.

В ней лежит та самая записка с адресом цыганки.

Судьба? Или рок?

Во что, черт возьми, превратилась моя жизнь?

Глава 14

Алан Мусаев

Одиннадцать лет назад

— Мусаев! Срочно к подполковнику Беляеву.

Поднимаю взгляд от бумаг, киваю.

Отлично. Это мне даже на руку.

Всю неделю меня заваливали работой, а в те дни, когда я ездил в управление, не мог застать там Беляева.

Мне позарез надо поговорить с ним.

Дверь в его кабинет закрыта, постучавшись, открываю ее.

— Здравия желаю, товарищ подполковник.

Подпол поднимает на меня суровый взгляд, молчит.

Это мне не нравится. У Беляева на лице написаны злоба и ненависть.

— Заходи, Мусаев, — выдает наконец. — И дверь закрой за собой.

Закрываю, шагаю к столу, останавливаясь в метре от него по стойке смирно.

Беляев откидывается в кресле, закуривает. Затягивается медленно, не отводя от меня взгляда. Я выдерживаю его.

На Киру у меня большие планы, значит, пасовать перед ее отцом нельзя.

— Скажи, Мусаев, тебе жмет твое место?

Это че за заход?

— Никак нет, товарищ подполковник.

Снова затягивается, выдыхает дым, говоря одновременно:

— А мне кажется, ты очень хочешь лишиться звания, должности и того немногого уважения, которого добился.

Засовывает сигарету в зубы, открывает дверцу шкафчика, достает оттуда мое дело.

— Я тут почитал на досуге, — демонстративно раскрывает папку. — Мальчик из аула. Без связей. Без ничего. Армия, академия ФСБ. Конкурс пройден блестяще. Лучший на курсе. Дальше… дальше уже не так интересно. Родина послала сюда, и ты прозябаешь в части, защищая границу. Ты вот уже год как лейтенант.

Беляев тушит сигарету и откидывает папку, поднимается, подходит ко мне.

— В офицерский состав захотелось, да?

Мне нихера не нравится, куда он ведет.

— А кому не хочется в офицерский состав, товарищ подполковник?

Подпол смеется.

— Понимаю… связей и бабок у тебя нет, а на хороших показателях очень долго будешь ползти в офицеры.

— Я выполняю все поручения и…

— Этого мало. Мы оба это знаем. — Он заходит мне за спину, и я весь подбираюсь. — Поэтому ты решил зайти через другую дверь, так?

— Я не понимаю, о чем вы, — чеканю.

— Хватит ссать мне в уши, сосунок! — рявкает на меня.

Оборачиваюсь к Беляеву:

— О чем вы, товарищ подполковник?

— О том, что ты трахаешь мою жену!

Вот это, блять, поворот…

— Я даже не прикасался к вашей жене, товарищ подполковник.

— А это что?

Подходит к столу, достает фото. Снято в разные дни у больницы. На одних мы просто разговариваем с Ниной, на других провожаю ее до машины или отдаю цветы для Киры.

Да, можно понять двояко.

Поднимаю лицо и смотрю на подпола.

— Я люблю вашу дочь Киру, товарищ подполковник.

Брови Беляева ползут вверх.

— Ваша жена передавала Кире цветы от меня, и я узнавал, как она себя чувствует. Вашу жену я и пальцем не трогал, так как это неуместно. Помните день аварии? Я пришел к вам, чтобы попросить разрешения встречаться с вашей дочерью. Я не хотел быть неверно понятым и стремился избежать впечатления, будто через нее я хочу подняться.

Подпол шумно выдыхает, трясущимися руками наливает себе воды из графина.

— Блять, Беляев, ты меня в могилу сведешь! И себя тоже!

Замолкаем, смотрим в глаза друг другу.

— Так что, товарищ подполковник, разрешите пригласить вашу дочь на свидание?

Подпол качает головой:

— Опоздал ты, лейтенант. Во врача она влюбилась. Он ее на ноги ставит. Я не полезу к ним.

Мой дом, который я бережно собирал по кирпичику, подрывается на мине.

Наше время

— Ваше свидетельство о расторжении брака, — женщина протягивает нам по зеленой бумажке.

Мы с Кирой забираем его, переглядываемся.

В последние дни она изменилась. Что-то происходит с ней, и я не могу понять, хорошее или плохое.

Но в основном я сейчас вижу на ее лице печаль.

Нет облегчения из-за того, что она сбросила с себя оковы брака. Нет радости от осознания, что теперь я буду меньше маячить у нее перед глазами.

Кира моргает несколько раз и отворачивается к окну, но я успеваю увидеть в ее глазах непролитые слезы.

На душе скребет с нечеловеческой силой.

И нахера я полез на ту телку?! На кой ляд меня понесло туда?

И плевать, что черт-те что у нас, а не брак. Зато Кира была бы рядом. Я бы слышал ее голос, касался ее, ощущая ее тепло, ее запах.

— Подпишите вот здесь и можете быть свободны.

Двусмысленно звучит, как ни крути.

Потому что сейчас я ощущаю на себе оков больше, чем до брака, чем во время брака.

Меня будто окутали цепями и ведут к краю корабля, чтобы отправить вниз… на самое дно.

Выходим на улицу. Кира кутается в низкий ворот куртки — снова шарф не взяла. По жопе ей бы надавать…

— Я кое-какие документы в квартире забыл.

Я не забыл. Я намеренно оставил их, чтобы прийти еще раз, возможно последний…

— Тогда я с тобой поеду, хорошо? — спрашивает надломленно.

— Конечно.

Мы едем домой в молчании, не глядя друг на друга. И я понимаю почему: нам обоим стыдно за то, что не уберегли. За то, что так нелепо развалили наш брак.

В квартире нас встречает Стася.

— Пап! — подбегает ко мне, падает в расставленные руки, прижимается ко мне щекой. — Скажи, что вы не развелись.

Поднимает ко мне лицо, в глазах надежда.

— Прости, Кнопка.

— Пап, поможешь мне сделать математику? Останешься?

Кира ненавидит точные науки, поэтому со Стасей обычно сижу я.

— Если мама не будет против, — перевожу взгляд на Киру.

Она снова отворачивается, плачет.

— Конечно нет, — отвечает шепотом и сбегает.

Плачь, Кира. Плачь.

Я тоже буду плакать, когда никто не видит, когда никто не узнает.

Пусть наш брак был неидеальным, но он заслужил того, чтобы его оплакивали.

Глава 15

Кира Сазонова

Одиннадцать лет назад

— Вот, держи, — Аристарх протягивает мне букет нарциссов.

Желтые.

— Почему желтые? — спрашиваю с улыбкой.

— Потому что осень, — щелкает меня по носу. — Я и так последние забрал.

— А-а, ясно.

Какая разница, Кира? Правильно — никакой.

— Заходи, я пока в воду поставлю.

Из комнаты выходит отец. Спускает очки на нос, строго окидывает взглядом Аристарха.

— Куда Киру поведешь?

— В кинотеатре сегодня премьера. Потом погуляем по бульвару, посидим в кафе, и к одиннадцати Кира будет дома.

— Пап, ну не начинай! Мне двадцать.

— Двадцать, а мозгов нет, — вздыхает. — Ладно, идите с богом.

Мы с Аристархом переплетаем пальцы и выходим на улицу. Пешком до кинотеатра, а потом целоваться на последнем ряду, даже и не думая обратить внимание на события, разворачивающиеся на экране.

Потом прогулка, и снова мы целуемся у каждого столба.

В небольшом ресторанчике Ари достает коробочку:

— Выйдешь за меня?

На глаза наворачиваются слезы.

— Да! — выпаливаю тут же. — Да, конечно!

Мы смеемся, я плачу и не могу отдышаться, все не верю в то, что нашла Аристарха.

Он провожает меня домой. Мы долго целуемся в тени раскидистой липы, а после я захожу в подъезд и поднимаюсь по лестнице.

У входной двери замираю.

В ручке торчат цветы, нарциссы. Ни записки, ни открытки.

Неужели Аристарх решил попросить кого-то, чтобы все-таки нашли белые нарциссы?

Или это не Ари?..

Наши дни

Подхожу к дочери, целую ее в макушку.

— Мам, а давай сегодня папу позовем на ужин?

Я закусываю губу.

— Стася, мы же развелись. Наверняка у Алана какие-то дела на вечер.

— Он всегда домой возвращался вечером, ма. Ну какие у него могут быть дела?

Какие? Ну, например, другая женщина. Свидание.

Алан теперь свободный мужчина.

Умный, харизматичный, сильный.

— Вы же вроде как завтра должны были встретиться с папой?

— Ну и что? — дочь смотрит на меня непонимающе.

Действительно — и что?

— Стася, не надо. Не сегодня, хорошо?

— Но почему?

— Потому что мне надо уехать. Я не успею приготовить ужин, а в холодильнике порция на одного человека.

Стася отворачивается от меня, опуская взгляд в тетрадку.

— Мам, я скучаю по папе…

Как так вышло, что между ними образовалась тесная связь? Ведь они друг другу…. никто.

Или я мыслю очень узко? И на самом деле они нашли друг друга в нашем мире и поняли, что теперь будут беречь эту связь, как самое ценное?

И какая разница, чья там кровь, когда люди дорожат друг другом?

— Я знаю, Стася, — говорю мягко. — Я… тоже скучаю по Алану.

Но, видимо, сейчас надо так.

— Я поехала, дочка, — целую ее и выезжаю.

Дорогу выбираю ту же самую. Намеренно.

Место аварии проезжаю с мокрыми ладошками и дергаюсь, когда начинает звонить мой телефон.

— Алло?

— Ты где, Кир? — настойчиво спрашивает Люся.

— Я еду… по делам.

— По делам? Это куда по делам?

— Люсь, ты чего хотела?

— Вы развелись.

— Так.

— А мы даже не помянули ваш брак.

— Наверное, потому что я не хочу его поминать.

— Так, может, стоило в этот раз в ЗАГСе на вопрос, уверены ли вы, что хотите развестись, ответить нет?

Может, стоило бы.

— Мы теперь не узнаем, как было правильно поступить.

Люся вздыхает.

— А я ведь говорила: не торопись, просто поживите отдельно. А Алан что?

— Алан тоже не сказал нет, Люся.

— Вы два идиота.

— Ладно, мне пора, подруга. Я уже подъезжаю.

— Куда?

— К цыганке.

В трубке тишина.

— Ты с ума сошла?

— Нет. Она тогда дала мне свой адрес, а я не доехала и попала к Аристарху. Мне надо замкнуть этот круг.

— А если там с тобой случится что-то? — выкрикивает Люся. — Так, я звоню Алану! Пусть все ФСБ поднимает.

— Люся, не смей. Пожалуйста, — молю ее. — Я хочу понять…

— Что ты хочешь понять, Кирка?

— Не ошиблась ли я одиннадцать лет назад…

Глава 16

Кира Сазонова

Одиннадцать лет назад

— Ну как? — поворачиваюсь к Тане и Люсе.

Люда плачет, Таня на грани слез.

— Ты такая красивая, — шепчет Люся сдавленно и промакивает глаза салфеткой.

— Тань, поправь, пожалуйста, фату, а то шпилька больно впивается в голову.

— Конечно.

Подруги собирают меня на мою свадьбу. Когда все готово, к нам заглядывает мама.

— Кирочка, какая ты… — прикладывает руку к груди. — Девочки, вы не оставите нас?

— Конечно, — подруги уходят.

Мама подходит ко мне, берет мое лицо в руки, смотрит на меня с печалью и лаской.

— Вот и выросла моя девочка. Совсем взрослая стала.

— Я тоже тебя люблю, мамуль, — отвечаю с улыбкой.

— Кира, я… хотела спросить у тебя кое-что.

— Спрашивай.

— Ты счастлива с ним? С Аристархом?

— Конечно, мам, я же люблю его!

— Я спросила не об этом.

Хмурюсь, глядя на маму. Что это за проверка на прочность?

— Мама, я никогда не была так счастлива, как сейчас с Аристархом. Он спас мне жизнь. Если бы не он, я бы так и лежала там, на той койке. Или вообще сгорела бы в машине.

— Значит, это благодарность за спасенную жизнь?

— Конечно нет!

Мама вздыхает. Смотрит на меня с невыносимой печалью.

Наверное, когда я буду выдавать замуж дочь, тоже буду грустить.

Кортеж привозит нас к ЗАГСу, где уже ждет Аристарх. В идеальном костюме, с улыбкой на лице. Он протягивает мне букет белых роз.

Почему я ждала нарциссы?

Нарциссы совсем не свадебный цветок, а у нас все-таки классическая свадьба. Да. Розы, это правильно, ну и что, что не символично.

Регистратор объявляет нас мужем и женой, и Ари целует меня.

Нас обнимают родня и друзья, поздравляют.

Последней подходит мама, протягивает белые нарциссы. Я забираю их, ничего не понимая.

— Поздравляю, дочка, — она обнимает меня, гладит по спине.

От кого цветы?

Но спросить я не успеваю, потому что меня закручивает свадебная вереница поздравляющих.

Наши дни

Я заезжаю в бараки.

Кругом цыгане.

Кто-то стирает прямо на улице, в тазу. Кто-то потрошит цыпленка. По улице носится чумазая детвора. Мужчины курят.

Все поглядывают на меня косо.

Но на удивление я понимаю, что мне не страшно. Внутри поднимается какая-то незыблемая уверенность в том, что я все делаю правильно и сейчас получу ответы на свои вопросы.

Подхожу к женщине, которая стирает, и протягиваю ей помятый листок, на котором написаны имя и адрес.

— Здравствуйте, как я могу найти эту женщину?

Цыганка перестает стирать и поднимает на меня тяжелый взгляд.

— Откуда это у тебя? — кивает на бумажку.

— Мне дала это цыганка в парке, сказала, что тут я смогу найти ее мать.

Та бросает одежду в воду, и мыльные брызги попадают мне на пальто.

— Ты морочишь мне голову!

— Нет-нет! — выставляю руки перед собой. — Все так и было. Правда, давно… одиннадцать лет прошло уже.

Цыганка сводит густые, невыщипанные брови, но пыл ее заметно сходит на нет.

— Иди туда, — указывает острым ногтем на дальний дом.

Киваю, благодаря и иду к дому, стучусь.

Мне открывает женщина. Я могу ошибаться, но будто бы это она была тогда в парке?

Молча протягиваю ей бумажку. Она заглядывает в нее, не прикасаясь.

— Кто такая? — смотрит на меня.

— Мне дали это одиннадцать лет назад. Я была с подругой, и мне сказали приехать сюда. Это были вы?

Цыганка жует губу, явно размышляя, что делать со мной, а потом машет рукой, приглашая войти.

Захожу в дом и поражаюсь увиденному — внутри дорогостоящая техника и мебель, золотые статуэтки и подсвечники.

— Как же, помню тебя, — хозяйка опускается в кресло и закуривает. — Да ты садись, в ногах правды нет.

Я послушно присаживаюсь в мягкое кресло.

— Чего приехала-то?

— Я… — хмурюсь, — хотела приехать тогда сюда. Но попала в аварию и долго восстанавливалась.

— И? Сейчас приехала чего, спрашиваю.

— За правдой. Мне кажется, вы ошиблись тогда, нагадав мне суженого из казенного дома.

Усмехается.

— Тебе станет легче, если ты узнаешь, что я всем девкам в парке гадаю про суженого из казенного дома?

Мое сердце сбивается с ровного ритма, и я чувствую себя потерянным посреди толпы ребенком.

— Но вы сказали мне приехать сюда… к вашей матери. Зачем?

— Моей матери уже восемь лет как нет в живых. А звала я тебя сюда… — снова усмешка, — потому что твоя подружка ментам звонить собиралась, а ты тепленькая была. Мать моя раскрутила бы тебя на бабки.

Глаза начинает щипать, из горла вырывается смешок.

Цыганка молчаливо курит, с интересом разглядывая меня.

— Я… — дышу прерывисто, — думала, может, та авария… изменила мою судьбу и я не должна была встретить своего мужа. Он бы остался жив, а я… полюбила бы другого.

— Что даст тебе все это? Прошлого не изменишь. Душу успокоить хочешь? Так я не скажу, предначертана ли тебе судьбой эта жизнь. Но знаю точно: если он был в твоей жизни, значит, так было нужно. Мне нечем успокоить тебя.

— Значит, все зря… — опускаю взгляд.

Меня разом покидают силы.

— Сиди, — говорит цыганка и уходит к плите. Достает турку, варит кофе, потом приносит мне чашку с блюдцем. — Пей и переворачивай.

Машинально выпиваю, не чувствуя вкуса, переворачиваю.

Женщина забирает у меня посуду и принимается рассматривать чашку.

— Что там? — усмехаюсь. Все это начинает казаться мне не более чем собственным бредом. — Буду ли я счастлива?

Она отвечает не сразу.

— Будешь. С одним из своих мужчин.

Нормально. Видимо, рассматривается вариант, что я буду счастлива с Аристархом в мире ином.

— Женщина к тебе придет.

Конечно. Танька или Люся. Или мама. Кто угодно.

— Она скажет тебе что-то.

Скептически вздыхаю. Пора бы уходить.

Глава 17

Алан Мусаев

Одиннадцать лет назад

Опоздал.

Прав был подпол, опоздал я.

Прав был Сашка, надо было идти сразу к Кире, а не делать как правильно.

И похер, что обо мне думали бы потом.

Зато, возможно, сейчас я бы не смотрел, как другой тип целует ее у ЗАГСа.

А Кира красивая до невозможности. Она будто не из этой вселенной, не из этого мира.

Смотрит на своего жениха с улыбкой, которая наполнена нежностью. В ней так много света, что не возникает сомнений в том, что она любит этого врача.

— Алан. — Нина подходит ко мне.

— Здравствуйте.

— Как ты узнал, что свадьба сегодня? — в глазах у женщины жалость.

Она почти шесть месяцев была связующим звеном между мной и своей дочерью.

— Сослуживцы деньги собирают на поздравление Беляеву, — пожимаю плечами.

Я перевожу взгляд на Киру. Нина становится рядом со мной, плечом к плечу, тоже смотрит на дочь.

— Она счастлива с ним? — спрашиваю тихо.

Зачем? Я все равно не хочу знать ответ.

— Да, — Нина отвечает не сразу. — Думаю, она счастлива с ним.

Это самое главное.

Если Кира любит его… если она счастлива, значит, пусть все остается как есть, а я… я выживу как-нибудь.

— Передайте ей, пожалуйста, — протягиваю цветы Нине.

Она забирает их, смотрит на нарциссы.

— Я все время думаю — откуда ты их берешь? Осень ведь, а цветок весенний.

Усмехаюсь.

— Бабушка есть одна, выращивает их для меня в горшках на подоконнике.

Нина отводит взгляд.

Я понимаю, что она симпатизирует мне и хотела бы, чтобы мы попытались с Кирой, попробовали, но… это уже неосуществимо.

— Надо будет попросить ее больше не делать этого.

— Мне жаль, Алан.

— Да, Нина, мне тоже.

Она уходит, не сказав мне больше ничего, и я провожаю взглядом Киру, которая входит в здание ЗАГСа под руку со своим будущим мужем.

Наши дни

— Пап, ты приедешь сегодня?

— Стася, мама не против?

— Нет, ты что! Я говорила с ней, она разрешила.

Мы не устанавливали порядок встреч со Стасей. Кира сказала, что я могу видеться с дочерью когда угодно.

И от этого мне почему-то больно.

Мне кажется, она не считает меня полноценным отцом Стаси, не думает, что я могу претендовать на большее, чем короткие встречи по воскресеньям.

Уверен, она представляла, что после нашего развода я откажусь от ее дочери.

Вот только Стася и моя дочь тоже, я люблю ее и переживаю за нее.

— У меня сегодня выходной, дочка. Выезжаю.

— Ура! — верещит Стася.

По дороге заезжаю в супермаркет, покупаю фруктов, ягод и тортик.

У подъезда не нахожу машину Киры. Мои парни вытянули ее из грязи и привезли хозяйке, так что, наверное, она отъехала на ней куда-то.

Перепрыгивая через ступени, поднимаюсь на нужный этаж.

Торможу себя в момент, когда лезу за ключами. Это больше не мой дом, и то, что у меня есть ключи, не дает мне разрешения входить без спроса.

Звоню в дверной звонок, тут же распахивается дверь.

— Папуля! — Стася вылетает босиком на лестничную площадку.

Поднимаю ее, заношу в квартиру.

— Станислава! — рычу на нее.

— Ну пап! — она не любит, когда ее называют полным именем.

Это для нее высшая степень родительского недовольства.

— Что пап? — хмурю брови. — Босая выперлась куда?! Там пол ледяной. Заболеть хочешь?

Стася закусывает губу, чтобы не показывать улыбку.

Я тоже рад тебя видеть, детка. Но сначала отцовский втык.

— И дверь открыла не глядя!

— Да смотрела я, смотрела!

— В глазке не было тени! — выпаливаю. — Смотрела она! Сказочница!

— Я ждала тебя и знала, что это ты, — обижается.

— Это мог быть кто угодно, Стася, — говорю строго. — И плохой человек тоже. Не смей больше открывать дверь не глядя. Даже если тебе из подъезда позвонили и сказали, что поднимаются, перед тем как открыть, смотри в глазок.

— Ладно, — кивает. — Я больше так не буду! Честно! А что в пакете?

Забирает его у меня, убегает с ним на кухню, я иду следом.

— Где мама?

— Она уехала куда-то, сказала, по делам.

А Кира точно в курсе, что я тут?

— Пап, а давай московские плюшки сделаем? Я в интернете рецепт увидела, там проще простого.

— Ну раз проще простого, то давай, — усмехаюсь.

Раскатываем тесто, присыпаем сахаром, потом ждем, пока испекутся. Стася болтает не переставая, рассказывает обо всем подряд.

Потом мы трескаем эти плюшки с молоком.

— Твоя мама ругать будет нас за такой ужин, — смеюсь.

Стаська тоже хохочет.

В груди развязывается узел. Знаю, это ненадолго, но пусть я обману себя на время, думая, что мы снова семья.

Дверной замок щелкает, и я слышу, как в квартиру заходит Кира.

Едва слышно идет по коридору и останавливается у входа на кухню, устало улыбается мне и приваливается к стене.

— Привет, — говорит тихо.

Киваю ей.

— Все хорошо?

— Хорошо? — переспрашивает задумчиво. — Наверное.

Чмокаю в макушку Стасю и подхожу к Кире, трогаю ее лоб. Может, заболела?

— Что случилось?

Кира поднимает на меня взгляд, разглядывает так, будто видит впервые.

— Жизнь случилась, Алан, — пожимает плечами. — Останешься на ужин?

— А мы плюшек наелись, — говорю виновато.

Кира улыбается. А на глазах слезы.

Ну что с тобой, родная?

Притягиваю ее к себе, обнимаю. Она оплетает меня руками за талию, судорожно выдыхает.

— Расскажешь?

— Нет, — выдавливает из себя. — Пока нет.

И на том спасибо.

Уезжаю с болящем сердцем. Из души будто вырвали кусок.

Когда сажусь в тачку, звонит телефон.

— Добрый вечер, Петр Станиславович.

— Привет, Алан. Я скинул тебе номер тачки.

— Что за тачка, зачем мне это?

— Кира попросила пробить эту машину. Думаю, тебе будет интересно, чем живет моя дочь.

Глава 18

Кира Сазонова

Одиннадцать лет назад

— В смысле ты хочешь подписать контракт на военную службу? — прикладываю руку к животу.

Тянет тонус. Такую новость я совершенно не ожидала услышать.

— Ари, скажи, что сейчас ты пошутил, — прошу мужа дрожащим голосом.

— Нет, Кира я не пошутил, — Аристарх серьезен.

— Мне рожать через три месяца! — выкрикиваю.

— Успокойся, тебе нельзя нервничать, — подходит ко мне, берет мои руки в свои.

— Зачем тебе это вообще, Аристарх? Разве плохо дома? Недостаточно места в хирургии военного госпиталя, куда тебя помог пристроить отец?

— Вот именно! — выкрикивает неожиданно. — Вот именно, Кира!

Он отворачивается от меня и с размаху всаживает кулак в стену.

Стонет.

— Ари! — вскрикиваю и подхожу к мужу, беру его кулак в свои ладони, растираю. — Тебе надо беречь руки!

Аристарх выдергивает руку, отходит, становится ко мне спиной:

— Я не хочу так жить, Кира, — вздыхает и поворачивается ко мне: — Знаешь, что говорят в госпитале? Что я протеже Беляева. Ко мне не относятся серьезно, уважение вовсе не уважение, а примитивное нескрываемое лицемерие.

— Я поговорю с папой…

— Не смей! Кира, я поеду на войну. Военным врачом. Я хочу пройти свой путь, хочу чтобы меня уважали! Мне нужно самому добиться всего!

— Но это может быть опасно.

— Я поговорил кое с кем. У меня дядька начальник штаба батальона, он возьмет меня к себе.

— Ты никогда не рассказывал…

— Так надо было. Да и не общались мы особо.

— Но я… как же я? А наша дочь?

Аристарх подходит ко мне, берет мое лицо в свои руки.

— Переживать не нужно. Я вернусь через год или два. Заслужу уважение и вернусь.

Наши дни

Захожу в супермаркет, осматриваюсь.

Открыто около десяти касс, за каждой женщина. Которая из них мне нужна, я не знаю.

Иду мимо стеллажей, всматриваясь в каждую. За четвертой кассой, как мне кажется, та самая, что была на кладбище.

Ей тридцать два, и она симпатичная, но какая-то уставшая.

В отделе со сладким нахожу любимую шоколадку Аристарха — белые пирамидки в треугольной упаковке. Этот шоколад берут редко, я уверена. Будет еще одна проверка.

Иду на ее кассу, становлюсь в очередь.

— Добрый день, — здоровается она, не глядя на меня.

Затем машинально протягивает руку к шоколадке, берет ее в руки и… замирает на секунду, а после медленно поднимает взгляд на меня.

Я словно каменное изваяние. Не двигаюсь, даже не дышу, впитывая ее реакцию.

А она определенно есть.

Глаза женщины начинают бегать, мне кажется, она в шаге от того, чтобы сорваться и убежать.

— С вас семьсот рублей, — ее голос едва слышен.

— Оплата картой.

Расплачиваюсь. Она больше не смотрит на меня.

Я понимаю, что она не сможет сейчас отойти. У нее смена, и перерывы наверняка регламентированы.

— До скольки у вас смена?

Женщина дергается от моего вопроса.

— Через час у меня перерыв, — ее всю трясет.

Она испугана, и я не понимаю почему.

— Буду ждать вас у вашей машины.

Я предварительно объехала вокруг магазина и нашла ее внедорожник — он стоит в дальнем углу парковки.

Она не отвечает мне.

— Если не придете, вернусь сюда и устрою скандал.

— Хорошо, я подойду. Уходите.

Двигаю к ней шоколад и ухожу к своей машине, которую я поставила напротив ее.

В машине включаю подогрев сидений, сижу жду.

Зачем, Кира?

Что тебе даст этот разговор? Вытащить грязное белье хочешь? Чтобы что?

И снова я с тупым упорством цепляюсь за прошлое, которое стоило забыть давным-давно.

Через час вижу силуэт женщины и выхожу из машины. Она подходит ко мне, становится напротив:

— Зачем вы приехали?

— Вы убегали от меня. Значит, вам есть что скрывать. Я хочу разобраться во всем. Кто вы, почему были на могиле моего мужа? И почему я не знаю вас?

— Я пытаюсь… — вздыхает, — пытаюсь жить дальше, но иногда, раз в год — не чаще — прихожу на могилу Аристарха.

— Виктория, кем вам приходится Аристарх?

— Откуда вы знаете мое имя? — хмурится.

— Я знаю, где вы работаете, — хмыкаю. — Знаю не только ваше имя, но и адрес. И даже то, что у вас кредит на лечение ребенка.

Она смотрит на меня исподлобья с ненавистью, но потом вздыхает:

— Я и забыла, чья ты дочь.

— Говори, Вика.

Женщина устало улыбается.

— Не знаю, почему я думала, что Аристарх рассказывал тебе обо мне, — усмехается. — Но согласись, странно, что он не поделился с тобой, что собирался жениться на другой?

— О чем ты? — я перестаю дышать.

— В тот день, когда ты попала в аварию, незадолго до нее, мы подали заявление в ЗАГС.

Глава 19

Кира Сазонова

— Вы были невестой Аристарха?

— Да, — Вика печально улыбается. — Мы встречались со школы. А знали друг друга и того больше. Он говорил мне, что любит, что обязательно женится на мне, когда вырастет. После школы было жениться слишком рано, мы решили подождать, пока он отучится в медицинском, потом ждали, пока закончит ординатуру. И вот когда он практически закончил ее, мы подали заявление.

Так странно… она говорит о моем муже, как о своем, но мне не больно. Лишь скорбь ворочается внутри.

Мой муж хотел жениться на другой девушке.

Наверняка он любил ее. Обещал ей будущее. Светлое, искреннее, полное счастья. Они строили планы, спорили о том, как лучше все организовать.

Только у меня не может все это уложиться в голове.

Вика будто говорит про другого человека, не про моего Ари.

— Но… как так такое возможно? Он мне никогда не рассказывал о вас.

— Он же не дурак, чтобы говорить о том, что собирался жениться на другой женщине.

Я не могу найти концы, у меня просто не получается свести информацию воедино.

— Вика, но если все это правда и у вас была общая юность и молодость, почему я никогда не видела ваших совместных фото? Ведь наверняка они были.

— Проверяешь, вру я или нет? — усмехается.

— Я пытаюсь понять, почему Аристарх не говорил о тебе никогда. Ведь ты была не только его невестой, но наверняка и другом.

— Я тоже так думала, — отводит взгляд. — Именно поэтому я никогда не прощу ему того, что он так легко разорвал со мной связь.

Она снова смотрит на меня, теперь уже с вызовом.

— Когда он порвал с тобой?

— Где-то через месяц после твоей аварии.

Да, примерно в то время наши отношения перешли на официальный уровень.

— Этот месяц до расставания… что было?

— Он отдалился. Стал будто чужим, замкнулся в себе. Ходил вечно хмурый, о чем-то думал. Огрызался, когда я пыталась выяснить, что происходит, но без толку.

Ари со мной был совсем другим. Ласковым, заботливым. Приносил цветы и вкусности. Постоянно был на связи: писал, звонил.

— Знаешь, что самое смешное, Кира? Я сразу поняла, что он разлюбил меня. И я… следила за вами. Видела, как он выводил тебя гулять. Ты сидела в кресле, а он склонялся к твоим рукам, целовал их столь же трепетно, как когда-то мои. И смотрел на тебя так же, как когда-то давно на меня.

Что сказать на это?

Мне жаль? Ведь я была счастлива тогда. Любила. Порхала как бабочка.

— Я знала, что у Аристарха появилась другая, но не уходила от него. Знаешь, я так любила… и думала — может, он наиграется и вернется? Ведь нас так много связывало.

— Он как-то объяснил ваше расставание?

— Нет, — Вика качает головой. — Мы жили в съемной квартире. Однажды вечером он пришел, собрал свои вещи и сказал, что оплатил квартиру на три месяца вперед и что уходит, а дальше, мол, давай сама. Он не объяснил ничего, да я и не спрашивала. Какая уж разница, особенно если учесть, что он ушел от меня решительно и без каких-либо сомнений.

— Но почему у Аристарха нет ваших фото? На тех, что я видела, он в основном он с покойными родителями, бабушкой и каким-то друзьями.

— Не знаю, Кира. Думаю, просто не хотел ворошить прошлое, вот и все. А его бабушка, ты говорила с ней?

— Бабушка умерла, — хмурюсь.

— Да? Жаль. Как давно?

— Тебе виднее, потому что она умерла еще до нашего знакомства.

Вика бледнеет.

— Это Ари тебе сказал?

— Да.

— Она была жива, Кира. Мы ездили к ней за пару месяцев до расставания. Точно говорю — здорова и бодра. Он оплачивал ей пребывание в пансионате «Подари старость». Я думала, что ты продолжила это делать.

— Нет! Я ничего не знала! Зачем ему врать?

Вика разводит руками:

— Теперь уже и не узнаешь. Может, он просто не хотел беспокоить ее? Или тебя? У них были… специфические отношения.

Нет, тут что-то другое.

— Какой-то бред, — лепечу.

— Странно, да.

— А твой сын?

— Он никакого отношения к Аристарху не имеет. — Вика заявляет решительно и тут же смотрит на часы: — У меня перерыв закончился.

— Подожди. Запиши мой номер. На всякий случай.

Вика пожимает плечами, но нехотя сохраняет мой контакт и уходит, а я сажусь в машину, но не еду никуда.

С одной стороны, не сказал и не сказал. Мало ли почему.

А с другой — у него не было никого. И если он больше не оплачивает пребывание бабушки в пансионате, то куда делась эта женщина?

Снова заряжает дождь, но я все не еду домой, так и стою.

Когда распахивается соседняя дверь и в салон садится Алан, я дергаюсь.

— Какого…

Он трясет головой, стряхивая дождевые капли, и поворачивается ко мне:

— О чем ты говорила с ней?

— С кем… Алан, ты следишь за мной?

— Присматриваю. Кто она? — кивает на магазин.

Неожиданно начинаю злиться.

— Так отец тебе поручил этим заниматься?

Молчит.

— Ха! Отлично! Просто шикарно. Значит, ты знаешь, кто она?

— Тебе передали не всю информацию, — качает головой. — Факт того, что Савченко Виктория и Сазонов Аристарх подали заявление на регистрацию брака, не дошел до тебя. Но, судя по тому, что ты не удивлена услышанному, она тебе сказала об этом.

Алан смотрит на меня без злости и осуждения. Снова в его взгляде привычная усталость.

— Почему ты скрыл от меня, что у моего первого мужа была невеста?

— Чтобы защитить тебя, Кира… — вздох. — Только лишь для того, чтобы защитить тебя.

Глава 20

Кира Сазонова

— От кого ты хотел меня защитить, Алан? — злость сходит на нет, как волна, прибитая штормом к берегу.

— От себя самой, Кира, — отвечает мне надломленно.

Я откидываюсь на спинку водительского сидения и закрываю глаза.

Горечь подкатывает к горлу. Мне плохо от самой себя. И от того, что я делаю с нами обоими.

Алан же, как всегда, рядом. Мой настоящий ангел-хранитель — его практически никогда не видно, но он всегда приходит на помощь, спасает. И мне не страшно.

Это эгоистично, но я знаю, что могу ему позвонить и он появится, снова протянет руку.

Открываю глаза и перевожу взгляд на Алана. Все это время он смотрел на меня. Тихо, не произнеся при этом ни единого звука.

Все как всегда.

Протягиваю руку и касаюсь его руки, которая лежит на подлокотнике. Веду по запястью и переплетаю наши пальцы.

— Мы развелись. Ты теперь свободный мужчина. Уверена, на тебя откроется охота. Почему ты продолжаешь спасать меня?

— Потому что мое сердце отдано тебе. Уже много лет как. И мне глубоко наплевать на эту охоту. Во мне не осталось ничего, за что стоило бы бороться.

— Разве ты не хочешь найти свое счастье? Новую любовь?

Алан переворачивает свою руку под моей, накрывает мои пальцы ладонью, сжимает. Его рука, как всегда, сильная, теплая, настоящая. Реальная.

Не фантом давно ушедшего человека. Не воспоминания. Не история, которая сохранилась на фото и фрагментах видео.

— Я уже нашел свою любовь, Кира, — отвечает мне без тени улыбки.

Да… она не приносит ему счастья, лишь держит оковами.

— Я бы хотела, чтобы тебя любили так, как ты того заслуживаешь, — говорю тихо.

Так, чтобы сердце барабанило на полную катушку, а самому сходить с ума, чтобы дышать тяжело было от этого чувства.

Алан гладит меня большим пальцем по руке и усмехается:

— Ты правда хочешь, чтобы я завел себе другую женщину?

— Да.

Мусаев поднимает на меня взгляд и выгибает бровь.

— Ладно, нет, — вздыхаю. — Это слишком эгоистично?

— Еще как, — фыркает. — Но для меня это не новость.

— Эй, я не эгоистка!

Алан расплывается в улыбке, а потом и вовсе начинает смеяться.

Я смотрю на мужа, и у самой уголки рта ползут вверх от неожиданного, вырванного некстати мимолетного счастья.

Он так редко смеялся со мной… А мне очень хочется, чтобы улыбка не сходила с его лица, всегда его подсвечивала суровый, порой слишком холодный взгляд.

— Прости меня, Алан, — говорю неожиданно даже для самой себя.

Он перестает смеяться.

— За что?

— За то, что столько лет мучила тебя.

— Я был счастлив с тобой.

— Я не заслужила тебя.

— Кира, ты оставалась рядом, и этого мне было достаточно для того, чтобы видеть смысл в жизни.

— Значит, сейчас у тебя нет смысла в жизни? — спрашиваю с грустью.

— А разве сейчас ты не со мной? — снова улыбается, но уже печальнее.

Меня срывает, снова, в очередной раз. Ломает так, что болят суставы и кости.

Я тянусь к Алану, обхватываю его за шею, утыкаясь носом в теплую шею, вдыхаю невероятно родной запах.

Он гладит меня по волосам, целует в висок, снова ласково проводит ладонью по голове.

И опять тишина. Только мерный стук ударяющихся о стекло и крышу машины капель дождя. Мне всегда было хорошо с Аланом. И молчать тоже.

— Почему в моей жизни все не как у людей? — спрашиваю тихо.

— А у кого идеально, Кира? У каждого своя драма.

— Я ездила к цыганке, — поднимаю к нему лицо.

— К кому? — спрашивает настороженно.

— Она гадала мне когда-то давно. Я думала, она ошиблась, хотела разобраться во всем.

— Кира, ну что ты как маленькая! Куда тебя понесло, блин? Нашла себе собеседницу.

— Я думала, что совершила ошибку, — ведь если бы не та авария, вполне возможно, ты бы познакомился со мной еще одиннадцать лет назад и все сложилось бы по-другому.

Алан качает головой, недовольный из-за того, что я говорю.

— В общем, все, что она нагадала, оказалось чушью. Никакой судьбы нет.

— Кира, послушай. Я понимаю, ты хочешь жить без боли, без тяжелых воспоминаний, но это невозможно. Все обстоит так, как должно быть, и я… я не жалею ни о чем, слышишь?

— Но почему? Ведь если бы тогда я не попала в аварию…

— Ты все равно стала бы моей женой. И я благодарен судьбе за это. Пусть мы и потеряли пять лет — значит, они были для чего-то нужны. А моя любовь… она бы и пять, и пятнадцать лет выдержала. Вопрос только в том, почему ты продолжаешь цепляться за прошлое, которое уже покрылось слоем пыли, и то и дело оглядываешься назад, вместо того, чтобы просто жить.

Девочки, приглашаю вас в свою новинку
Дорогая первая жена
https://litnet.com/shrt/W5Nf

— Кто позволил тебе уехать? Весь город судачит, что моя жена исчезла в брачную ночь
Идар сжимает мой подбородок, изучая меня холодно, будто я лошадь, которую он собирается купить.
Сегодня на нем все черное — ни следа вчерашней торжественности, когда мулла проводил никах.
— Может, городу стоит узнать, что в нашу брачную ночь на моем месте была другая?
Идар отпускает меня.
— Я поговорю с ней. Вы не будете пересекаться.
— То есть ты все так и оставишь? — все же вырываюсь, поднимаю голову. — А что, мне тоже будет позволено иметь мужчину на стороне?
Он перестает дышать, взгляд затягивает темной пеленой.
— Ты можешь попытаться, — выдавливает из себя. — Это будет последнее, что ты сделаешь, перед тем как я придушу тебя.

Глава 21

Кира Сазонова

— Кира, не хотите съездить с Стасей отдохнуть в каникулы? — мама медленно помешивает чай в чашке и не сводит с меня взгляда.

— Куда? — дочь активизируется. — Я на море хочу!

Чуть ли не подпрыгивает на стуле.

— На море осенью холодно, — замечаю.

— Это смотря на каком море, — широко улыбается. — Вот например, в Египте тепло.

— Ишь какая, — мама смеется.

— Можно и папу с собой взять! — Стася складывает руки, умоляя. — Втроем ведь веселее.

Мама с интересом переводит взгляд на меня, прячет улыбку за чашкой.

— Папа невыездной, Стась.

— Тогда можно поехать на какое-нибудь наше море. И пофиг, что холодно.

— У папы наверняка работа, дочь.

— Но ты его даже не спрашивала.

— Стася, — смотрю на нее и качаю головой, — мы с твоим папой развелись. Все. Точка. У нас теперь у каждого своя жизнь, понимаешь?

— Ага, — закатывает глаза, — то-то ты с ним каждый день катаешься туда-сюда.

Я давлюсь чаем и зыркаю на нее строго.

— Какие интересные подробности вскрываются, — мама поджимает губы, чтобы не улыбаться.

— Да, бабуль. Каждый день то папа ее привозит, то сам к нам приходит.

— Стася, иди-ка ты в гостиную, забери пса и прогуляйся с ним.

— Ну и ладно, — дочь фыркает, но надевает поводок на мопса и уносит его.

Мама принимается молча убирать со стола.

— Ну давай, знаю, что тебе хочется мне многое сказать.

Она поворачивается и улыбается.

— Кира, ты уже взрослая девочка. Мне кажется, мы морального права больше не имеем лезть к тебе в жизнь со своими советами и видением того, как лучше.

— И тем не менее ты осуждаешь наш развод.

Мама тяжело вздыхает и садится обратно на свой стул.

— Поначалу я считала его ошибкой, но, возможно, он был нужен тебе.

— Мне? — мои брови ползут вверх.

— Конечно тебе. Алан четко осознает действительность и принимает тебя… такой, какая ты есть.

С живой любовью к умершему мужу… ясно, понятно.

— Тебе развод пошел на пользу. Оставшись одна, ты по-другому посмотрела на свою жизнь и будто бы по-настоящему увидела в ней Алана. А ему не нужно время, чтобы убедиться в своих чувствах, он уже сделал это еще до того, как вы сошлись. В конце концов, у него было три года на войне, чтобы окончательно решить все для себя.

Киваю…

— Так что развод, возможно, оказался к лучшему.

Слова медленно доходят до меня. Их смысл как будто чужероден, я не могу поверить в сказанное.

— Мам… — мой голос почему-то срывается на писк, и я откашливаюсь, — что ты только сейчас сказала?

Мама смотрит на меня удивленно.

— Что развод оказался тебе на руку и, возможно, оставшись одна, ты поймешь, насколько ценен для тебя Алан.

— Я не про это. Ты упомянула про войну.

— Так, — отвечает настороженно.

— Алан был на войне?

— В Сирии.

Мне становится дурно. Накатывает волна тошноты, и съеденные пирожные становятся поперек горла.

— Кира, он… не говорил тебе? — мама запускает руку в волосы, сжимает их. — Как же так… мы с отцом думали, он все рассказал тебе во время того разговора, когда ты узнала, что он был влюблен в тебя задолго до вашего знакомства.

Мама отворачивается от меня, осознав, что раскрыла чужую тайну, сболтнула лишнего.

— Мама, что происходит? Что вы скрываете от меня?

Я медленно поднимаюсь на ноги и подхожу к ней, кладу руку ей на плечо, разворачиваю к себе.

— Кира, это не моя тайна, — отводит взгляд. — Алан еще шесть лет назад, когда вы только познакомились официально, попросил не говорить тебе ничего.

— Что-о? — вспыхиваю.

Как раз вовремя, потому что в квартиру заходит отец.

— Семейство, всем привет! — кричит с порога.

Мы с мамой молчим, буравим друг друга взглядами.

— Петя, мы на кухне! — кричит мама, и отец заходит к нам.

— Что с лицами? — идет к матери, целует ее. — Что на этот раз?

— Я сболтнула, что Алан был в Сирии.

Отец косится на меня:

— Я думал, он сказал тебе.

— Нет, он мне не сказал, но сейчас расскажете вы!

Отец тяжело опускается на стул, вытягивает ногу и трет больное колено.

— Я не понимаю, зачем вы скрываете от меня такие вещи. Алан был на войне. Я знаю, он военный, но!..

— Кира, не я скрывал от тебя правду, — трясет головой, — хотя она, надо сказать, нелицеприятная. Наверное, это мне стоило просить Алана молчать о том, что произошло десять лет назад, а не наоборот.

— Я ничего не понимаю.

Отец тяжело вздыхает:

— Это я отправил его туда, Кира. Я сделал так, чтобы он уехал в Сирию.

Кровь отливает у меня от лица.

— Но… зачем, папа?

— Ты возненавидишь меня…

— Отец!

— Я не хотел, чтобы он мешал твоему счастью с Аристархом.

Глава 22

Алан Мусаев

Десять лет назад

— Здравия желаю, товарищ подполковник.

— Заходи, Мусаев.

Прохожу по кабинету, останавливаюсь напротив Беляева.

Тот мрачен, взгляд тяжелый.

Смотрит на меня из-под опущенных бровей.

— Как служба, Мусаев?

— Не жалуюсь, товарищ подполковник.

Беляев поднимается, подходит ко мне.

— Жена моя с тобой вчера разговаривала?

— Так точно.

Раз в месяц Нина пишет мне или звонит. Спрашивает, как у меня дела.

В этом интересе нет чего-либо приватного. Думаю, ей просто меня жаль, как, например, матери своего ребенка.

Возможно, муж Киры ей не очень нравится, но ко мне она прониклась и поэтому просто желает хорошего.

Подполковник не настроен воинственно, скорее вся эта ситуация его просто достала и он хочет ее как-то решить.

Только вот проблема в том, что для решения любой сложной задачи надо чем-то жертвовать, и вряд ли семьянин Беляев пожертвует своей женой, дочерью или ее мужем.

В расход пойду я.

Но это правильно, это мой бой. И только мне под силу завершить его.

— Мусаев, знаешь, ты мне не особо нравишься, — подпол останавливается напротив меня. — Но и зла я тебе не желаю.

Начало, если честно, так себе.

— Тебя перебросят.

— В другую часть?

Подпол отвечает не сразу, и я понимаю, что нет… это будет не другая часть, а нечто посложнее.

— В Сирии сейчас идет спецоперация.

Тихо выдыхаю. Значит, Сирия.

— Это будет сложный путь, Алан, — говорит с неожиданным участием. — Но если ты себя хорошо зарекомендуешь, если проявишь себя там достойно, то по возвращении домой тебя будет ждать то, чего ты хочешь: уважение и звание, которого ты достоин.

Все, кроме Киры.

— Как прикажете, товарищ подполковник.

Беляев подходит ко мне, кладет руку на плечо:

— На меня зла не держи. Это для твоего же блага. Тут ты в еще долго сидеть будешь на одном месте сидеть, а я тебе содействия не окажу.

— Не нужно объяснений, товарищ подполковник, — устало улыбаюсь.

История проста и прозаична. И то, что сейчас говорит подпол, на самом деле, только часть правды. Потому что отсылает он меня не за тем.

А для того, чтобы я не мельтешил у него перед глазами. И не вздумал лезть в счастливую семейную жизнь его дочери, которая сейчас беременна.

Я бы и не полез туда, но подпол не знает — вдруг в моей башке пуля и я начну творить дичь.

— Отправляешься на следующей неделе. Вернешься героем.

Вопрос лишь в том, вернусь ли я целым. Но это совсем другая история.

Наши дни

Входную дверь выносят. И делают это, по всей видимости, с ноги.

Поднимаюсь с неудобного дивана, выгибаюсь, хрустя шеей.

Нахер этот диван. Надо заказать новый.

Я купил себе квартиру. Взял первую попавшуюся, особо не вникая в ее историю. Неплохая двушка с мебелью, очень дешевой и крайне неудобной.

Снова кто-то стучит в дверь.

Ходить ко мне некому. Может, соседи снизу? Я затапливаю их или что-то в этом роде?

Но на пороге я встречаю разъяренную Киру.

— Как ты узнала, где я живу? — смотрю на нее с нескрываемым удивлением.

— Ты забыл, кто мой отец?

Кира проходит мимо меня, специально задевая плечом, что лишь вызывает у меня улыбку. Злобный маленький еж, вот кто она. Колючий и неприступный.

— Ты опять мне соврал! — топает ногой.

— Снова здорово, — вздыхаю. — Что на этот раз?

Она подходит ко мне и замахивается, бьет по плечу.

— Ты был на войне! Почему не говорил мне об этом? Зачем скрывал? — на глаза у Киры наворачиваются слезы. — И самое главное, почему не сказал, что это мой отец тебя отправил туда?

— Иди ко мне, — привычно притягиваю ее ближе и прижимаю к себе. — Твой батя рассказал?

— Угу, — она упирает руки мне в грудь и поднимает взгляд: — Почему не рассказал мне правду? Ведь он отправил тебя туда не просто так.

— Кира, я военный, а не юрист или экономист. То, что меня направили в Сирию, вполне логично. А не сказал, потому что не хотел вспоминать те дни и говорить о них.

Плачет.

Снова притягиваю ее к себе, и Кира воет мне в грудь:

— Как он мог? Как он мог так поступить с тобой?

Глажу ее по голове и говорю тихо:

— Я понимаю мотивы его решения, Кира, и теперь, когда у меня тоже есть дочь, не могу осуждать твоего отца. В конце концов, для меня было подготовлено место в штабе, а не в поле, понимаешь? У него не было цели стереть меня с лица земли. То назначение стало козырем в моем личном деле, послужило своеобразным трамплином — поэтому я вернулся из Сирии капитаном, а следом мне очень быстро присвоили майора. А расскажи я тебе правду об отце, ты бы злилась на него.

— Я и сейчас злюсь! — поднимает на меня заплаканные глаза. — Как он мог!

Беру ее мокрое лицо в свои руки, улыбаюсь:

— И злиться на него тоже не надо.

— Тогда я буду злиться на тебя, за то, что ты смолчал!

— Ну позлись немного, — смеюсь. — Все позади, Кира. А теперь пойдем пить чай. Меня угостили. Индийский.

Разворачиваю ее за плечи и подталкиваю под поясницу.

Улыбка расплывается на моем лице. Кира рядом, и это самое важное.

Только вот почему мы не могли быть так близко друг к другу во время брака? Потому что сейчас мы ближе, чем когда бы то ни было прежде.

Кира уезжает от меня ближе к десяти. Отправляю ее с неспокойным сердцем.

— Позвони, как будешь дома, — прошу, провожая ее до машины.

— Хорошо, — улыбается и машинально тянется ко мне, целует в щеку и замирает.

Не знает, что сказать и как объяснить.

— Давай, Кира. Стася тебя ждет.

Кира уезжает, а я иду буравить взглядом телефон. И он звонит через двадцать минут, но на экране высвечивается имя «Нина».

— Слушаю.

— Алан, — мать Киры всхлипывает, — Кира, она… попала в аварию!

И снова все как тогда, одиннадцать лет назад.

Глава 23

Кира Сазонова

Под писк датчиков и в каком-то смысле ставшем родным запахе хлорки и медикаментов я открываю глаза и обвожу взглядом белый потолок.

Голова болит, и я теряюсь во времени и пространстве, ожидая, что сейчас ко мне в палату войдет Ари и начнет подбадривать меня, улыбаясь своей мягкой лучезарной улыбкой.

Осознание приходит с еще большей болью и ужасом оттого, что я не вернулась в прошлое, а просто повторила собственную историю.

— Кира, — я слышу родной голос Алана и резко поворачиваю голову. Стону.

— Тише, — он кладет свою руку на мою, мягко сжимает. — Все хорошо, моя девочка. Все будет хорошо.

Нежно запускает пальцы в мои волосы, оставляет легкий поцелуй на виске.

— Что произошло, Алан? — говорю хрипло. Голос как наждачка, и я закашливаюсь.

От этого грудную клетку пронзает боль.

Алан подносит мне стакан с трубочкой, я делаю несколько глотков.

— Ты попала в аварию, помнишь?

Зажмуриваюсь, вспоминая.

— На встречку вылетела машина.

— Да, — Алан кивает. — Водитель не убедился в безопасности маневра и спровоцировал ДТП.

— Он жив?

Алан отрицательно качает головой.

— Боже… — шепчу.

— Не надо, — говорит строже. — Твоей вины в случившемся нет никакой, ты двигалась по правилам.

Из моих глаз текут слезы, и он тут же перехватывает их пальцем, стирает со щек.

— Мне так больно, — повторяю шепотом.

Больнее, чем было тогда, одиннадцать лет назад, когда я в первый раз попала в аварию.

— Я нажал на кнопку, врач сейчас придет и обезболит тебя. Он говорил, что ты проснешься позже, — видимо, ошибся, не рассчитал дозу, чтобы к твоему пробуждению не было боли.

— Долго я была без сознания?

— Тебя оперировали. Еще у тебя сотрясение мозга, после операции вкололи снотворное, чтобы ты поспала. Ты попала в аварию сутки назад.

— Сутки! — ахаю. — А как же Стася?

— Я переехал в вашу квартиру, чтобы Стася не была одна.

Перевожу взгляд на Алана. Мешки под глазами, бледный, уставший.

Пока я спала сутки, где он был?

Но ответ на этот вопрос мне не нужен, ведь я знаю — он был тут, это написано на его лице.

— Я переехал временно, не переживай. Как только ты поправишься и вернешься домой, я уеду к себе.

— Алан… — зову совсем тихо, потому что сил у меня практически не осталось.

— Да, милая?

Я открываю рот и тут же закрываю его.

Почему-то именно сейчас я цепляюсь взглядом за лицо Алана и отмечаю интонацию его голоса.

Такой ли он заботливый на работе?

Он военный, у него немало людей в подчинении. Он не может быть ласковым и добрым. Уверена, на работе он суров и строг.

Но вот парадокс — это никогда не проявлялось в отношении меня или Стаси.

Рядом с собой я всегда видела внимательного, любящего мужчину, а вовсе не жесткого солдафона.

— Останься с нами, — прошу его тихо.

Губы Алана трогает печальная улыбка.

— Я никуда не денусь, Кира. Будя рядом с тобой и Стасей.

— Всегда?

Он замирает.

— До тех пор, пока ты не попросишь обратного.

— Это очень эгоистично с моей стороны.

— Да, — улыбается и подмигивает мне. — Но я не против.

В палату заходит врач, осматривает меня.

— Головокружение может ощущаться еще несколько дней. Сотрясение несильное, но есть вероятность, что на фоне ослабленного организма сохранится боль.

— Что с моими ногами? — я практически не чувствую их.

— У вас перелом таза. Но, к счастью, вы стабильны.

У меня даже кровь от лица отходит. Алан крепче сжимает мою руку.

— У меня уже был перелом таза, — мой голос дрожит.

— Не волнуйтесь, Кира. Тогда ситуация оказалась сложнее. Сейчас, думаю, за пару месяцев встанете на ноги.

Волна флешбэков приносит сильную, пульсирующую боль.

Через все это я уже проходила.

Травма, долгая работа над собой, чтобы снова встать на ноги, и конечно, инвалидная коляска, в которой мне предстоит передвигаться.

Множество дней боли. Уколы, капельницы, неприятные физиопроцедуры, слабость и страдания.

А потом еще и страх садится за руль.

Я не готова. Я не справлюсь.

Тогда меня ставил на ноги Ари. Но сейчас его нет.

— Кира, — строгий голос Алана приводит меня в себя, и я поднимаю к нему взгляд.

Уверена, в нем он читает неприкрытый испуг.

— Все будет хорошо. Веришь мне? — спрашивает вкрадчиво.

Я не отвечаю.

Будет ли в моей жизни это хорошо?

— Что с тобой? Чего ты испугалась? Да, надо снова вставать на ноги. Придется нелегко, но я буду рядом. Каждый день, Кира, я буду рядом с тобой, слышишь?

Я ищу, ищу ниточку здравого смысла, чтобы зацепиться за нее, но паника неконтролируемая, иррациональная.

Я хочу с ней справиться, хочу вернуться к адекватному состоянию, но не могу. Мои эмоции мне не подчиняются.

Доктор кому-то звонит, в палату забегает медсестра и колет мне какой-то препарат.

— Я люблю тебя, — слышу сквозь звон в ушах голос Алана.

Глава 24

Кира Сазонова

Я смотрю на инвалидную коляску, которая стоит в углу палаты.

Я уже должна садиться в нее, но не могу к ней подойти. Морально не в состоянии сделать этот последний шаг.

Все это возвращает меня назад, а я страшно устала и физически, и морально.

В какой-то момент, лежа одна в палате и глядя в потолок, я поняла, что не в силах больше сравнивать свою нынешнюю жизнь с прошлым.

Только вот в чем проблема: кажется, я потерялась в своей новой реальности, которая представляет из себя одноместную палату и ряд манипуляций с моим телом, которые проводят каждый день.

Коляска смотрит на меня.

Я на нее.

Одиннадцать лет назад меня катал на ней Аристарх.

Зачем родители сохранили ее? На всякий случай? Вдруг пригодится? А вдруг бы ее продали, отдали, выкинули? Я бы не села в нее больше никогда.

Мысли мои ядовитые и отравляющие. Потому что я все время возвращаюсь к вопросу: а что было бы, если?..

Обратным течением меня тянет назад, к тем дням с Аристархом, которые как яркий блик на фотографии.

Я не хочу туда, в те воспоминания, которые уже должны быть отформатированы памятью, и честно борюсь с ними, но это не помогает.

Алан нанял психотерапевта, который работает со мной.

Но пока что мозгоправу удалось вытащить на свет лишь мою обиду на отца за его суровость и за то, что лез в мою жизнь все те годы, когда я уже была взрослой и самостоятельной.

Это совсем не то, что мне нужно.

Мне необходимо отпустить Аристарха.

Я должна встать на ноги, но не могу, потому что меня прибивает к полу ужасающая, отравляющая черными мыслями депрессия.

Внутри меня будто два человека. Один, отличающийся здравым смыслом, который кричит: отпусти, забудь, бери за руку Алана и возвращайся к жизни!

А второй посыпает голову пеплом прошлого и отказывается смотреть вперед.

Поэтому я поглядываю на коляску и не могу сесть в нее, полностью отдавая себя во власть второму, оставляя первого насмехаться и указывать пальцем в мою слабость: конечно, проще рефлексировать, чем бороться.

Я знаю, что это глупо, неправильно и вообще ненормально, но ничего поделать не могу.

Я пропустила все сроки, ведь я уже должна была начать восстанавливаться и пытаться передвигаться на ходунках, но я еще даже не села в кресло.

Вместо этого я веду немой диалог с молчаливой железякой в углу.

— Кирка! — в палату влетают Люся и Таня.

Подруги обнимают меня и переглядываются. В их глазах жалость, которая сейчас раздражает еще больше, чем в последние годы.

— А мы пришли проведать тебя, — Таня опирается о тумбу около моей койки.

— Ты как вообще? — Люся пододвигает кресло, садясь около меня.

— Шикарно, — усмехаюсь. — Вы только посмотрите на мои хоромы!

— Королевские, — хмыкает Таня.

Девочки снова переглядываются.

— Ну что за гляделки? Говорите.

— Ты когда вставать собираешься? Врач твой говорит, что, если сейчас момент упустишь, вообще потом встать не сможешь.

— Я… пытаюсь.

— Нихера ты не пытаешься, Кирка, — говорит Таня. — Все жалеешь, жалеешь, жалеешь себя. Бедная несчастная Кирочка. Любимый муж умер.

Хмурюсь. Я не верю своим ушам.

— Ты чего, Тань? — смотрю на подругу шокированно.

— А что не так, Кира? — подключается Люда, и в ее голосе звучит непривычная сталь. — Думаешь, самая несчастная, да? Молодой муж погиб, поэтому ты на девять лет перечеркнула свою жизнь и надела на себя черные одежды скорби — сняла их лишь раз, когда в белом выходила за Алана.

— Зачем вы мне все это говорите? — спрашиваю испуганно.

— Потому что ты достала всех, Кира. — Таня смотрит мне в глаза. — Нам жаль тебя, да. Очень. Но знаешь, что самое страшное? У нас тоже умирают близкие. Люська вообще за пять лет сначала бабушку похоронила, потом отца. У меня два выкидыша было. Один на двадцать пятой неделе, когда я уже имя ребенку придумала.

— Тань… — мой голос срывается.

— Да й мне сказать! — выкрикивает она. — У тебя дочь умница-красавица, родители живы. Алан носится с тобой как с писаной торбой, дышать на тебя боится, —всплескивает руками . — А тебе все не так! Все страдания по мужику, которого уже много лет нет в живых!

Я смотрю на девочек. Сначала на одну, потом на другую,

Они говорят страшные вещи, от которых волосы шевелятся на голове. И я не хочу слушать все это, но самое ужасное то, что я даже выбежать из палаты не могу. Я прикована к кровати.

— Уходите, — прошу их.

— А ты попробуй выгони нас, — хмыкает зло Таня. — Что? Не можешь? Конечно нет. Ты же у нас свое собственное здоровье, свою жизнь перечеркнула, потому что упиваешься прошлым.

— Но ты упивайся и дальше, Кир, — Люся говорит холодно. — По очереди людей будешь терять. Нас, потом Алана, следом мать, а дальше и дочь. Отца ты уже изгнала.

Люся поднимается с кресла и идет в сторону двери, Таня подходит к ней. Они одновременно оборачиваются.

— Ты двигаешься в верном направлении, Кира. Совсем немного осталось до твоей цели.

Слезы бесшумно стекают по щекам, и я до боли стискиваю зубы. Мне нечего им сказать — их слова жестоки, но в них нет лжи.

Глава 25

Глава 25

Алан Мусаев

— Я должна вернуться к ней, — Люся плачет, растирая по щекам тушь.

Она икает от истерики, которая случилась с ней пять минуть назад, прямо в кафе, где мы сидим сейчас.

— Господи, сколько гадостей я наговорила Кире, — поднимает на меня заплаканное лицо. — Она меня никогда не простит.

Протягиваю ей еще одну салфетку, и Люся сморкается в нее.

— Простит, Люда, — отвечаю уверенно. — Когда узнает, что это я уговорил вас, — простит.

Перевожу взгляд на Таню. Она не плачет, но сидит бледная, с красными глазами.

Возможно, зря я попросил их помочь мне. Возможно, надо было высказать все Кире самому, но я не был уверен в том, что мои слова дойдут до нее.

— Мы были очень жестоки, Алан, — тихо говорит Таня. — А она выглядела такой потерянной, испуганной. Я заставила себя уйти, потому что непросто оставить ее в таком состоянии.

Я не знаю, что сказали девочки Кире.

Моя просьба состояла в том, чтобы они выдали ей в лицо правду, пусть и жестокую.

Кира должна взять себя в руки. Сама.

Ни я, ни ее родители, ни даже психолог, который говорит, что она не до конца откровенна с ним, — никто не может поднять ее. А мы должны это сделать. И как можно скорее, иначе прогресс превратится в деградацию.

— Правда в целом жестокая штука, Таня. И возможно, если бы я — мы все — говорили Кире правду в глаза, то, что действительно чувствуем, она бы не лежала сейчас безвольной куклой, которая только и делает, что смотрит в потолок. И шоковая терапия иногда бывает полезна.

За столом воцаряется молчание.

Таня слепо смотрит в панорамное окно, Люся снова стирает слезы и поднимает на меня измученный взгляд.

— Ты прав, Алан. Слишком долго мы подпитывали кокон, в котором живет Кира. И если для того, чтобы она вернулась в реальный мир, нужно сжечь все мосты, я пойду на это.

Сжимаю руку Люды:

— Все наладится. Обещаю.

— Она не простит, Алан — повторяет снова.

— Я все возьму на себя.

— Но ты даже не знаешь, что мы сказали ей.

— Вы ее любите, — печально улыбаюсь. — Я уверен, что вы не солгали ей ни на йоту. А Кира… со временем она обязательно поймет, что вы были правы.

Девушки остаются в кофейне, а я еду домой к Беляеву.

Меня встречает Нина. Уставшая, посеревшая.

— Где он?

— На кухне.

— Пьет?

— Никак не могу уговорить его перестать. Не слышит меня.

— Иди в спальню, Нин. Я поговорю с ним.

На кухне початая бутылка водки, нехитрый закусон. Накурено.

Я отодвигаю стул и сажусь напротив полкана, который смотрит в одну точку.

— Как моя дочь? — спрашивает устало.

— Я вытяну ее.

— Это все из-за меня. Если бы я не лез в ее жизнь, она бы не оказалась там. Но я постоянно вмешивался. Думал, спасаю, а по факту вредил. Всегда и все беды из-за меня.

— Эта авария — стечение обстоятельств. Вашего влияния здесь совершенно нет.

— Она ненавидит меня.

— Она зла на вас. Это другое. У Киры нет к вам ненависти, но… слишком многое от нее скрывали. Нам казалось, что для Киры это не будет столь значимо, а вышло совсем наоборот.

Беляет наливает себе стопку, но я забираю ее.

— Вы нужны мне, Петр Станиславович. Мне нужна ваша помощь, чтобы поставить Киру на ноги.

— Моя? — его глаза загораются.

— Без вас я не справлюсь. А вы нужны Кире.

Полкан садится ровнее.

— Говори.

— Нет. Завтра я приеду снова, и вы должны быть в боевой готовности и в полном адеквате.

На работе начали задавать вопросы про полковника Беляева. Это плохо, потому что свято место пусто не бывает, а Петр забил на работу.

Поднимаюсь, иду на выход из квартиры.

— Алан, — Нина тихо идет ко мне, — что ты намерен дальше делать?

— Поднять Киру на ноги.

Мать Киры печально улыбается.

— Легко вылечить любимую, когда она не обременена ничем, молода и влюблена без памяти. А ты попробуй заставить ее лечиться, когда она держит в себе столько зла на весь мир, потому что он отнял у нее некогда любимого человека.

— Моя сила в том, что я не питаю надежд и не тешу себя иллюзиями. И насчет Киры я знаю все. И про ее любовь к другому, которая до сих пор жива, и про то, что она все еще не может простить судьбе, что отняла у нее мужа и отца ее ребенка.

— Нет в мире человека, который любил бы мою дочь сильнее, чем ты. — По щеке Нины течет слеза. — Ты, именно ты был послан свыше, чтобы сделать Киру счастливой, а не Аристарх. Жаль, что мы все поняли это слишком поздно.

Странный выходит разговор. Смысл его я не могу до конца понять.

Возможно там есть что-то еще и полкан в своих стремлениях спасти дочь зашел гораздо дальше, чем того позволяли грани разумного?

Глава 26

КираСазонова

— Стася обещала приехать сегодня.

— Да, мы обсуждали с ней. Я привезу ее.

Алан подкатывает коляску к лавочке, ставит на тормоз и садится напротив меня.

— Ты плохо выглядишь, Алан.

— Спасибо за комплимент, — усмехается.

Я кутаюсь в объемную куртку и натягиваю поглубже шапку.

Бывший муж лишь в теплом костюме.

Тянусь к нему и застегиваю пиджак.

— Это не комплимент, Мусаев. Я переживаю за тебя.

— Я обещал, что буду рядом.

— Да, но себя поберечь тоже надо. Ты ездишь ко мне буквально каждую свободную минуту. Так нельзя. И ради бога, хватит ходить в костюмах. На дворе плюс два, а ты щеголяешь раздетым, будто сейчас начало осени.

— Жалеешь меня? — улыбается криво.

— Забочусь, — веду плечом. — Из эгоистичных соображений. Если с тобой что-то случится, кто будет спасать меня?

Улыбаюсь.

На лице Алана тоже улыбка, но более вымученная.

Мы оба знаем, что я говорю неправду, но вот такие наши амплуа. А ведь я действительно переживаю за него. Алан очень быстро выгорит, если продолжит в том же ритме.

— Обещай, что сегодня вернешься домой и выспишься как следует. Я попрошу маму привезти Стасю. И она хотела остаться у бабушки с дедушкой на выходных, так что побудь дома. Закажи вкусной еды, выспись, — беру руку Алана и сжимаю ее. — Прошу. Пожалуйста.

— Врач сказал, ты делаешь успехи. — переводит тему.

Прошла неделя с того самого разговора с девочками. Неделя с того момента, когда я осталась одна в до зубодробительного скрежета белой палате, где выплакала всю боль, будто проблевалась после тухлой еды.

Неделя с момента, когда что-то сломалось внутри меня.

Или, наоборот, починилось?

— Я стараюсь, Алан. Мне тяжело, но я делаю все, что мне говорят, пусть часто и неуспешно.

— Твое выздоровление не будет молниеносным. Нужно время.

— Я понимаю.

У Алана оживает телефон, и он отвлекается на звонок. Судя по фразам, которые я слышу, его ждут на работе.

— Кира, прости, мне надо отъехать на работу. Давай я отвезу тебя обратно.

— Нет. Не хочу пока.

— Но…

— Ты поезжай, а я потом сама доеду.

Кое-как с уговорами выпроваживаю Алана. Оставлять меня одну он не хочет, но я убеждаю его, что поводов для волнений нет.

Когда остаюсь одна, осматриваюсь.

Осень сорвала с деревьев последние листья, на улице сыро, промозгло, но лучше я буду тут, чем одна в палате.

На улице сижу долго. Ноги и руки начинают подмерзать.

Решиться непросто, но я делаю над собой усилие. Я должна исправить то, что было разрушено. С колотящимся сердцем набираю номер Тани.

Она отвечает мне практически сразу.

— Алло, — голос настороженный.

— Помнишь, много лет назад, примерно в это же время года, мы сбежали с пар, взяли напрокат велосипеды и катались по всему городу?

Таня отвечает не сразу, но, когда начинает говорить, ее голос дрожит.

— Люська тогда себе всю спину забрызгала грязной водой из луж.

— А потом мы поехали ко мне домой и оттирали ее куртку.

— Ты помнишь это? Лично я помню, как мы напились вина и твои родители подкалывали нас.

— Прости меня, Тань.

— И ты прости меня, Кира, — Таня всхлипывает, что совершенно не свойственно стойкой подруге. — Мы столько наговорили тебе.

— Это было… отрезвляюще.

— Выходит, ты не злишься на нас?

— Я благодарна вам, Тань.

Слышу, как она шумно выдыхает.

— Я начала сама подниматься. Представляешь? Пока сложно, тело будто не мое, но я стараюсь.

— Ты умница. И все сможешь, тем более с такой поддержкой. Ты не против, если мы завтра приедем навестить тебя?

— Буду вас ждать.

Поговорив с Таней, я поднимаю лицо к серому небу и устало улыбаюсь, понимая, что отпускаю прошлое. Вместе со своей физической травмой постепенно привожу в порядок и душу.

Пусть Аристарх уходит в прошлое вместе с моей бедой.

Я уже собираюсь ехать обратно в больницу, когда у меня звонит телефон. На экране незнакомый номер.

— Слушаю.

— Кира? Это Виктория, — звучит ее взбудораженный голос.

— Вика? — переспрашиваю удивленно. — Что-то случилось?

— Не телефонный разговор. Я могу встретиться с тобой? Прямо сейчас.

— Я скину адрес больницы, буду ждать в сквере.

— Еду!

Я остаюсь в парке, напряженная и напуганная. Что же могло произойти, чтобы Виктория позвонила мне? Да еще и в таком состоянии.

Время ожидания течет невыносимо долго, я то и дело поглядываю на часы.

Наконец я вижу, как через центральный вход вбегает Виктория, и машу ей. Она торопливо доходит до меня и падает на лавочку, вытирает испарину со лба.

— Что произошло?

— Кира, — она шумно дышит, — ты, конечно, можешь мне не верить и вообще посчитать, что я сбрендила, но уверяю тебя, что я находилась в трезвом уме и ясном сознании.

— Да говори же ты!

Вика набирает в легкие воздух и на выдохе произносит:

— Час назад я видела Аристарха. Он жив, Кира. Он жив.