Бывший муж. Снова будешь моей

Глава 1

Марат

Пожарная тревога оглушает.

Корейцы спокойно складывают бумаги — у них такие тренировки каждую неделю. Мой потенциальный партнёр, господин Ким, встаёт с обезличенной вежливой улыбкой. Я киваю, автоматически собирая свой планшет, но все рецепторы, несмотря на отставку и уход со службы, уже автоматически распознают специфический запах.

Сначала — слабый, едва уловимый, вшитый в память каждой клеткой: горелая изоляция. Потом — дым. Настоящий, не из тестовой системы задымления. Он ползёт по вентиляции — сладковато-едкий шлейф пластика.

Ким и его помощники уже в дверях. Я подхожу к окну. Наш переговорный кабинет на пятом этаже нового бизнес-центра. Внизу, во внутреннем дворе, уже собираются люди — офисный планктон в наушниках, с чашками кофе в руках. Эвакуация идёт спокойно, никто не бежит. Они думают, это учения.

Но я точно знаю, учения не пахнут смертью.

В коридоре уже дымно. Люди быстро спускаются, явно кто-то уже понимает, что на верхних этажах пожар.

— Пожарные где? — слышу за спиной чей-то шепот. — Что значит… уберите машины. Найдите владельцев, пусть уберут машины с дороги. Да, я знаю, но там, возможно, люди. Я не уверен… Сегодня много новых кандидатов было…

Воспоминание бьёт, как ток: тёмный подвал захваченного банка, крики, тот же едкий запах страха. Тогда у меня был бронежилет, шлем, команда. Сейчас — только дорогой костюм и планшет в руке. Но принцип тот же: если можешь помочь — помогай. Если нет — не мешай профессионалам.

— Господин Ким, — спокойно произношу своему партнёру. — Прошу вас, спускайтесь. Я кое-что забыл в переговорной.

Киваю своему заму, который уже недовольно поджал губы, но говорить при посторонних не пытается. Я передаю ему папки и планшет.

Когда я разворачиваюсь, то слышу голос того мужчины, но бывший сотрудник СОБРа внутри меня уже проснулся.

«Скорость распространения — пятнадцать секунд на этаж, если горит вентиляционная шахта», — проносится в голове расчёт, выверенный годами. Я смотрю наверх. Дым тянется откуда-то с седьмого или восьмого этажа.

Опыт, отточенный годами, не видит людей — он видит объекты, риски, маршруты эвакуации. Я быстро оцениваю ситуацию: основные лестницы забиты, но есть служебная — в конце коридора, рядом с лифтовым холлом.

Старая программа запускается без сбоев. Я бегу к служебной лестнице, распахиваю тяжёлую дверь. Здесь пока чисто. Пропускаю вперёд растерянных сотрудников, подталкиваю плечом зазевавшегося парня в очках.

— Вниз, не останавливаясь! Контакт «стена — рука»!

В этот момент сверху, по лестничному пролёту, скатывается клубок чёрного, плотного дыма. Он обволакивает потолок, и сквозь его рваные клочья замечаю, что дверь на седьмой этаж приоткрыта. Оттуда тянет жаром.

Инстинкт кричит: «Вниз! Быстро!» Разум парирует: «Там могут быть люди. Они не слышали команды. Они в панике».

Я принимаю решение за секунду. Прижимаю рукав к лицу, делаю глоток ещё относительно чистого воздуха из-под полы пиджака и вбегаю на этаж.

Коридор уже превратился в ад. Дым клубится так густо, что свет аварийных ламп превращается в грязно-жёлтые пятна. Где-то в глубине, за закрытыми дверьми офисов, потрескивает огонь. Криков нет. Либо все выбрались, либо…

Я двигаюсь вдоль стены, низко пригнувшись, пиджаком защищая голову от падающих с потолка искр и капелек горящего пластика. Мозг работает с чёткостью механизма: «Температура дыма — высокая. Основной очаг — левее. Путь к лестнице — пока свободен. Пора уходить».

Я уже разворачиваюсь, когда мой взгляд выхватывает из дымовой завесы женский силуэт на полу. У самой стены, возле распахнутой двери в какой-то кабинет.

Я бегу к ней, спотыкаясь обо что-то. Падаю рядом на колени, переворачиваю её на спину, чтобы освободить дыхательные пути.

И замираю.

Дым режет глаза, но я узнаю её. Узнаю даже с закрытыми глазами, с бледным, закопчённым лицом, с растрепавшимися по полу светлыми волосами.

Олеся.

Почти два года прошло с нашего развода, а она почти не изменилась. Похудела только сильно. Черты заострились, стали жёстче, красивее, но всё равно нежные и почти невесомые.

Искры с потолка падают мне на руку, обжигая кожу. Боль возвращает в реальность. Срываю с себя пиджак, накидываю ей на голову, защищая волосы. Потом подсовываю руки под спину и колени, рывком поднимая её.

Она невесомая. Не просто лёгкая. Хрупкая, будто её вес ушёл за эти два года.

Я прижимаю её к себе, разворачиваюсь и почти бегом, спотыкаясь, несу к выходу на лестницу. Дым ест глаза, першит в горле. Каждый вдох начинает жечь лёгкие. Я вываливаюсь на лестничную клетку, кашляю, спускаюсь, прижимаясь к стене. Навстречу уже бегут пожарные в полном обмундировании. Один из них, увидев меня с телом на руках, хватает Олесю, передаёт на руки напарнику.

— Безбашенный! — кричит он мне сквозь маску, постукивая по плечу. — Быстро вниз, на выход!

Киваю, сползаю по перилам, помогая себе. Мы вырываемся на свежий воздух первого этажа, потом на улицу. Дождь бьёт по лицу, смывая сажу. Я глотаю воздух полной грудью, а глаза непроизвольно ищут её.

Грёбаное дежавю какое-то. В первый раз нас тоже свёл такой же случай, только тогда это были террористы. Сейчас пожар.

Её укладывают на носилки, медик ставит кислородную маску.

— Марат. Боже мой, с тобой всё хорошо? — Лиана обнимает меня, тянется к губам, что-то ещё добавляет, и именно в этот момент глаза моей бывшей жены распахиваются, устремляя свой голубой взгляд на меня.

Глава 2

Олеся

Сознание возвращается волнами. Сначала — глухой гул, перекрывающий все другие звуки. Потом — холодная, мокрая поверхность под спиной. Яркий белый свет сквозь веки. И боль. Не резкая, а разлитая, глухая, пульсирующая в висках и где-то глубоко в груди. Каждый вдох обжигает гортань, словно я наглоталась раскалённого песка.

Пытаюсь открыть глаза, но ресницы слиплись. Сил хватает только на то, чтобы приподнять веки. Надо мной нависает круглое лицо мужчины. За его плечом — низкое свинцовое небо, с которого сеется мелкий, настырный дождь.

— Дышите глубже, старайтесь не кашлять, — слышу голос, будто из-под воды.

На лицо надевают маску. Сладковатый, холодный поток кислорода врывается в лёгкие, и я закашливаюсь, тело содрогается в мучительных спазмах. В этот момент мой взгляд натыкается на него.

Марат стоит мокрый, в грязной, закопчённой рубашке с расстёгнутым воротом. Волосы растрепаны и чуть спадают на лоб. В руке — скомканный пиджак. А рядом с ним всё та же женщина, с которой он мне изменял и ради которой бросил меня и дочь, пожелав счастья.

Не знаю, что происходит дальше, но тёмный, почти гипнотический взгляд пронзает меня, заставляя замереть. Как раньше.

А потом его глаза встречаются с моими.

Всё внутри замирает. Даже боль отступает на секунду. Эти глаза. Я узнала бы их из миллиона. Серые, холодные, как сталь в пасмурный день. В них всегда было сложно что-то прочитать. Отпечаток службы.

Женщина кладёт ему руку на грудь, что-то говорит. Все её движения не просто естественны — они собственнические. В них нет ни капли сомнения в своём праве прикасаться, беспокоиться.

— Вам повезло, — прерывает наш с Маратом немой взгляд медбрат. — Вас вынес тот мужчина. Храбрый, конечно. Рисковал жизнью. Вы в сознании были?

Сил хватает только качнуть головой. Горло будто перетянуто раскалённой проволокой. Взгляд снова непроизвольно скользит туда, где они стояли. На том самом месте — пусто.

— Скорая для пострадавших с ожогами дыхательных путей, — отдаёт кто-то команду и меня аккуратно перекладывают на другие носилки и задвигают в кузов машины. Запах антисептика и озона моментально ударяет в нос.

Фельдшер начинает задавать вопросы, заполняя бумаги. Я отвечаю односложно, сиплым шёпотом. Сейчас все мои мысли сосредоточены на дочке. Я ведь могла не увидеть её, если бы не Марат, который вновь так же дерзко и безбашенно влез в мою жизнь.

В приёмном отделении больницы уже скопились люди. Многих привезли именно сюда, и часть родственников уже приехала.

Нервно сглатываю, молясь, чтобы ничего не было показано по телевидению. Если мама увидит, что в здании был пожар, то начнет волноваться. А с её давлением точно нельзя. Тем более, я и так сильно рисковала, оставляя свою малышку с ней.

— Пострадавшая с пятого этажа? — рядом со мной появляется врач. — Ожог дыхательных путей лёгкой степени, отёк. Нужно наблюдение, терапия, ингаляции. Ложитесь, оформляем.

— Нет, — слово вырывается хриплым, но твёрдым. — Не могу. У меня… ребёнок. Дома. Я не предупредила. Мне нужно…

— Это опасно, — врач что-то записывает, трогает мой пульс. — Состояние может ухудшиться. Нужен покой и лечение.

— Я понимаю. Но я не могу. Я подпишу отказ, — ищу глазами, куда бы записать эти злосчастные слова. Мои руки дрожат, в горле першит. «Господи, только бы по новостям не промелькнуло про пожар. Только бы мама не включила телевизор. Только бы она не начала паниковать». Мысли скачут, как испуганные птицы.

Мне приносят бумагу. Я размашисто, неразборчиво пишу, что отказываюсь от госпитализации по личным обстоятельствам, предупреждена о рисках. Врач вздыхает, ставит свою подпись.

— Хотя бы назальные капли возьмите, чтобы снять отёк. И завтра к терапевту обязательно. При ухудшении — сразу вызывайте «скорую».

Я киваю, сжимая в потных ладонях маленький флакончик. Вся одежда пропахла дымом, волосы в саже, лицо, наверное, в разводах. Нужно найти такси. Добраться домой. Успокоить маму. Увидеть Эльзу. Обнять её, вдохнуть её детский, молочный запах, который смоет чувство страха и пепла.

Я выхожу из кабинета и бреду по длинному, ярко освещённому коридору к лифтам. Ноги ватные, в висках стучит. Нажимаю кнопку. Двери старого лифта с лязгом разъезжаются, и прямо из кабинки выходит Марат.

Глава 3

Он появляется так внезапно, будто материализуется из воздуха, отяжелевшего больничными запахами. Я замираю, рука сама собой сжимает флакончик с каплями.

Не знаю где, но Марат уже переоделся. Черная футболка обтягивает торс, подчеркивая знакомый рельеф мощных плеч и бицепсов. Та самая физическая сила, которая когда-то казалась мне самой надежной защитой в мире. Волосы чуть влажные, небрежно спадают на лоб, смягчая заострённую форму лица. Он выглядит… собранным. Приведённым в порядок. Как будто не полчаса назад выносил кого-то из горящего здания.

Наши взгляды сталкиваются, в его серых глазах мелькает та же цепочка, что и на улице: мгновенное узнавание, резкая вспышка чего-то (шока? вины?), и — привычное затягивание шлюзов. Стальная ставня опускается. Его лицо становится непроницаемым.

— Олеся, — его голос низкий, узнаваемый до мурашек, режет тишину коридора. — Ты… Что ты здесь делаешь? Тебя должны были положить.

Он загораживает дверь лифта, не давая ей закрыться. Внутри всё сжимается. Долг. Опять его вечный, удушающий долг.

— Отказалась, — голос звучит немного хрипло, но вполне уверенно. — Видишь ли, меня дома ждут.

Я вздергиваю выше подбородок, стараясь не сводить с него глаз. Он ведь должен понимать, что я мать-одиночка. Это он отказался от собственного ребенка, о котором так “мечтал” до встречи с любовницей. Но я точно не такая, как он. Это ему должно быть стыдно, что он бросил дочь, оставил меня одну. Думал, сломаюсь без него, а я выжила. И прекрасно справилась без него. Оказывается, мир не такой враждебный, как мне казался, когда я была рядом с Маратом.

— Это безрассудно, — сухо произносит, и в его тоне снова проскальзывает тот самый оттенок, от которого меня тошнило в последний год брака: смесь заботы и холодного, начальственного осуждения. — Тебе нужна помощь.

— Помощь мне уже оказали, — отвечаю, запрещая себе отвести глаза в сторону. Его энергетика все такая же тяжелая и подавляющая. От него даже на расстоянии веет силой, которая манит и отпугивает. Мы не виделись почти два года, но он почти не изменился. Кажется, только стал еще более привлекательным и опасным. — Вынес из огня. Большое спасибо.

Делаю шаг вперёд, намереваясь пройти мимо, вжаться в угол лифта, лишь бы не касаться его, но он снова перекрывает мне проход. Даже если и решусь идти мимо, то не задеть его невозможно.

— За тобой приедут?

Хочется глаза закатить. Мы не виделись два года. Он даже документы на развод передал через своего друга, потому что сам в этот момент развлекался с одной из девиц, а сейчас, глядите-ка, какой заботливый.

— Марат, — выдыхаю, сдерживая себя. Главное, не сорваться.

Господи! Ну, вот о чем я?! Кого пытаюсь обмануть? Я столько раз представляла нашу встречу, столько всего хотела сказать, выплеснуть всю ярость, которая скопилась глубоко внутри, а сейчас понимаю, что все зря. Он ведь даже не замечает, что делает только хуже.

— Марат, — вновь делаю попытку сформулировать правильно мысль и не послать его.

— Если за тобой некому приехать, то я могу…

— Не можешь, Марат, — обрываю его. — Мы чужие друг другу люди. Спасибо за спасение, но дальше я сама.

Задерживаю дыхание, чтобы не сорваться и не спросить, за что он так с дочкой? Почему он просто отказался от нее? Даже не захотел взглянуть? Не интересовался ей весь этот год?

— Я отвезу тебя, — звучит не предложение, а констатация факта.

— Не надо, — резче, чем хотела бы, отрезаю его. Всё внутри кричит против. Сидеть рядом с ним в замкнутом пространстве машины? Дышать одним воздухом, который теперь пахнет не нами, а им и… ей? Нет. Это за гранью. — Я вызову такси. Спасибо за предложение.

— Олеся, — он произносит моё имя так, будто ставит точку в споре. — Это не про нас. Это про безопасность. Ты еле на ногах стоишь. Допустим, тебе станет плохо по дороге? Кто поможет? Я отвезу до дома и уеду. Обещаю.

Он смотрит на меня прямым, не моргающим взглядом. И я понимаю — он не отступит. Это тот Марат, который, приняв решение, будет добиваться его с упрямством бульдозера.

Изнутри поднимается волна протеста, но здравый смысл подсказывает, он прав. Мне действительно может стать плохо, а я не могу больше быть упрямой. Моя дочка нуждается в маме.

Медлю еще пару секунд, а затем киваю.

— Только до дома.

— Не волнуйся, в гости не набивался.

Он пропускает сначала меня, а сам заходит следом, и я поздно понимаю, что кабина слишком маленькая при его габаритах. Он поворачивается, чтобы нажать кнопку, и его массивное и твердое плечо на мгновение прижимается к моему. Слишком близко. Я чувствую, как от него исходит знакомый, почти забытый жар, тот самый, от которого раньше я таяла, а сейчас он лишь обжигает кожу.

Глава 4

Я резко отшатываюсь к стенке, будто меня ударило током. От быстрой смены положения в глазах темнеет. Я хватаюсь за поручень, чтобы не пошатнуться. Деревяшка под ладонью холодная и липкая. Как всё в этом мире после него.

Он не извиняется. Не отодвигается. Просто откидывает голову, глядя на мигающие цифры этажей над дверью. Его профиль словно высечен из гранита — твёрдый подбородок, прямой нос, губы, сжатые в тонкую линию. Он дышит ровно, глубоко. Как в день нашего первого знакомства, когда я стала заложницей в банке при вооруженном нападении, а он был сотрудником СОБРа. Командиром, не знающим страха.

Легкие начинает сдавливать… Я задыхаюсь. Не только из-за дыма в лёгких, из-за него. Из-за этого внезапного вторжения в моё личное пространство, которое он когда-то считал своим по праву. Моя кожа горит в том месте, где коснулось его плечо.

— Как… твоя мама? — он первым нарушает тишину, продолжая смотреть вперёд, словно там что-то есть.

Вопрос такой обыденный, такой «цивилизованный», что хочется рассмеяться или закричать. У меня в голове тысяча вопросов, а он спрашивает о маме, о тёще, с которой они так и не нашли общий язык.

— Хорошо, — выдавливаю я, стиснув зубы. — Справляется. Водится с внучкой.

Нарочно вставляю последнее. Пусть знает. Пусть помнит, что он лишил себя этого: бабушка, внучка, печенье по воскресеньям. Его там нет. И не будет.

Он молчит. Его челюсть работает, мускул на скуле дёргается. Хорошо. Пусть напрягается. Пусть хоть немного почувствует ту гнетущую тяжесть, которую оставил после себя.

Лифт с глухим стуком останавливается. Я выскальзываю наружу первой, не дожидаясь, пока он сдвинется с места. Воздух вестибюля кажется мне свежим, несмотря на запах лекарств и обеззараживающего средства.

Он догоняет меня за два шага. Его пальцы снова смыкаются на моём локте — сильнее, чем нужно, разворачивая к себе, и я вынуждена поднять на него глаза.

— Олеся. Постой.

В его взгляде нет той трещины, о которой я могла подумать. Есть привычное стальное упорство, подёрнутое дымкой крайнего раздражения. И что-то ещё. Что-то похожее на боль, но так быстро скрытое, что я могу это принять за игру света.

— Пусти, — произношу на удивление ровно. Я не вырываюсь. Как он когда-то сказал мне, вырываться — значит признавать борьбу. А нам незачем бороться. Всё кончено и похоронено под грудой непроизнесённых слов и переданных через третьи руки бумаг.

— Я просто хочу убедиться, что ты доберёшься нормально, — его пальцы чуть ослабевают хватку, но не отпускают. — Не усложняй.

«Усложняй». Как будто всё это — моя прихоть, моё упрямство, не его выбор — исчезнуть, когда всё стало слишком сложно по-настоящему. Когда вместо простого романа возникла беременность, ответственность. Он выбрал лёгкий путь. А Игорь, его лучший друг и “брат” по оружию, лишь исполнил его молчаливый приказ, передав мне бумаги на развод.

До того момента я и не знала, что самое страшное предательство — тихое. Оно не оставляет ран, которые можно показать. Оно просто выжигает душу изнутри.

— Я не усложняю, — тихо отвечаю, дёргая руку на себя. — Я упрощаю. Уезжай к своей новой жизни, Марат. Не надо этого… рыцарства постфактум. Мы не должны были больше видеться. И не будем. Сегодня — досадная случайность.

Я наконец полностью высвобождаю руку, и на этот раз он не сопротивляется. Его рука повисает в воздухе, а затем медленно опускается.

— Ладно, — глухо произносит, отступая на полшага. — Машина у выхода. Я… довезу до дома. Это всё.

Он не предлагает больше помощи. Не задаёт вопросов. Он просто констатирует завершающий этап своей миссии «спасения». Как тогда, на том задании: вынес заложницу, передал медикам, доложил командованию. А дальше… просто случайность.

Я молча киваю и направляюсь к стеклянным дверям. Теперь он не пытается меня вести. Он просто идёт рядом, на полкорпуса сзади, как тень, как призрак прошлого.

Чёрный внедорожник стоит прямо напротив входа. Марат открывает пассажирскую дверь, и я быстро юркаю на сиденье, стараясь не соприкасаться с ним.

Салон пахнет новой дорогой кожей и едва уловимым стойким мужским парфюмом — свежим, древесным, абсолютно чужим.

Я прижимаюсь к дверце, смотрю в окно на мелькающие огни города. Он заводит мотор, и тишина наполняется низким, уверенным гулом.

В дороге никто из нас не пытается заговорить. Я чувствую каждое его движение краем глаза: поворот руля, переключение передачи.

Я невольно вспоминаю другую картинку, когда после свадьбы делали ремонт в его старой холостяцкой квартире. Руки, тело, лицо — всё было заляпано краской. Он впервые за всё время не был «спецназовцем», а был просто мужем, который с глупой улыбкой пытался провести ровную линию, а у него не получалось. Я смеялась, а он, притворно сердитый, замазал мне кончик носа розовой краской. Потом целовал этот нос, шепча что-то смешное. В тот момент казалось, что так и будет всегда. Глупое, розовое, счастливое «всегда», которое уместилось в один беззаботный день между тревогами его службы и моими страхами. А потом всё рассыпалось. И теперь эти руки ведут машину к моему дому, где живёт его дочь, о существовании которой он не хочет знать.

— Останови здесь, пожалуйста, — говорю я, когда до дома остаётся поворот.

Он бросает на меня быстрый взгляд. Не думаю, что для него проблема узнать мой адрес, о котором он не интересовался все два года после развода. Наверное, я просто стала другой. Стала беречь то, что мне дорого, и отстаивать границы безопасности. Наверное, именно поэтому я не хочу, чтобы он приближался близко.

Он не спорит. Притормаживает у обочины, и я сразу же тянусь к ручке двери.

— Олеся, — он снова произносит моё имя, и в этот раз оно звучит не как приказ, а… устало. — Береги себя.

Я не отвечаю. Выскакиваю на прохладный вечерний воздух и почти бегу по знакомой улице, не оглядываясь. Слышу, как за спиной плавно трогается с места и уезжает его машина, но облегчения не наступает. Только пустота и гул в ушах.

Глава 5

Марат

Блять!

Педаль газа уходит в пол, двигатель ревёт, пальцы сильнее сжимают руль до побелевших костяшек, но скорость не приносит облегчения. Я за рулём этой чёртовой махины, которая стоит как годовой оклад топ-менеджера, а чувствую себя последним идиотом. Гоночным болидом на детской карусели.

«Убедиться, что она дошла нормально». Какой идиотский, дешёвый предлог. Уже высадил у дома, что еще? Зачем идти следом? Зачем тащиться за ней в этот спальный район, как побитая собака, которая не может отвязаться?

Но я знаю зачем. Потому что она выскочила из машины, бледная как полотно, и побежала так, будто от огня, а не от меня. От меня. И эта мысль, этот страх — что с ней сейчас что-то случится по дороге, что она упадет, что ей станет плохо и некому будет помочь, как при нашей первой встрече, когда я боялся, что с ней что-то случится. Я не смог уехать. Просто не смог. Свернул за угол, припарковался в тени и пошёл за ней. Как будто опять на задании, на прикрытии. Только объект прикрытия — моя бывшая жена.

Руки сами поворачивают руль в знакомую сторону. Багровые буквы спортзала светятся в темноте. Мой второй дом после службы. Единственное место, где можно легально выпустить пар. Где никто не посмотрит, как сильно ты колотишь грушу.

Зал почти пустой. Несколько человек, двое в спарринге, и дежурный администратор дремлет за стойкой.

Я не раздеваюсь в раздевалке. Срываю с себя куртку, футболку, бросаю на лавку. Подхожу к тяжёлой песочной груше, висящей на цепи. Мне не нужны перчатки. Кожа на костяшках уже давно превратилась в броню.

Первый удар. Плечо, корпус, бедро. Классика. Груша вздрагивает, цепь скрипит. Второй удар. Сильнее. В голове — её лицо в дыму. Белое, беспомощное. Третий удар. Её взгляд в лифте. Не ненависть. Хуже. Пустота. Полное безразличие. Четвёртый, пятый, шестой. Её слова: «Уезжай к своей новой жизни». Жизни, которая сейчас кажется картонной декорацией. Седьмой удар. Игорь. Его рука на её талии. Он её ждал? Они… они что, встречаются? Кольца на пальце я не видел. Или она просто его не носит?

Я бью, пока легкие не начинают гореть. Пока мышцы не кричат от боли. Пока в висках не стучит кровь, заглушая все мысли. Но они не уходят. Они словно прорастают глубже. Почему она там была? На пятом этаже нового бизнес-центра? Искала работу? Живёт тяжело? А я… я даже не знал. Не интересовался. Потому что так было легче. Запретил себе думать. Передал документы через Игоря и вычеркнул страницу. Тихо. Чисто. По-спецназовски.

Груша раскачивается, как маятник. Я ловлю её на встречном движении, вкладываю в удар весь вес тела. Цепь взвизгивает.

— Марат, — сквозь пот и ярость слышу своё имя. — Марат! Мы закрываемся. Всё нормально?

Администратор осторожно подходит, и я киваю, не останавливаясь. Не могу остановиться. Ещё серия. Короткая, резкая. «Береги себя». Это всё, что я смог ей сказать. Какая жалкая, ничтожная фраза.

— Ладно, — сдаётся мужчина, отмахиваясь рукой. — Душу не забудь выключить.

Я остаюсь один в огромном, залитом неоновым светом зале. Останавливаюсь, обливаюсь потом, опираясь о грушу лбом. Дышу, как загнанный зверь. Но зверя можно загнать в угол, а эту… эту пустоту внутри не заполнить ничем.

Иду в душ. Кабинка, облицованная кафелем. Холодная плитка под ногами. Включаю ледяную воду, чтобы встряхнуться. Потом делаю теплее. Струи бьют по затылку, по плечам, стекают по спине, смывая пот, сажу, чувство беспомощности. Я закрываю глаза, упираясь ладонями в стену, и снова вижу её. Как она лежала на полу. Как её волосы раскинулись. Как она была лёгкой, почти невесомой в моих руках. Словно и не было этих двух лет. Словно время сжалось в точку боли.

Тёплые, влажные ладони скользят по моему животу, смыкаясь на талии сзади. Нежное прикосновение губ к мокрой коже между лопатками. Парфюм — цветочный, навязчивый, дорогой.

— Я так и знала, что найду тебя здесь, — её голос, сиплый от страсти, звучит прямо в ухо. Лиана. — Ты весь вечер был сам не свой. Такой… дикий. От тебя просто опасностью веяло. Это так заводит.

Её руки ползут ниже, её тело прижимается к моей спине. Она одета? Нет. Только мокрое, скользкое шелковое бельё, которое она, видимо, успела надеть для такого эффектного входа. Она всегда умела создать момент.

— Я волновалась, — шепчет, кусая мочку уха. — Но потом поняла… ты просто устал. Много работал. Ещё тот пожар. Ты спас людей и вынес женщину из огня. Тебе нужно было выпустить пар. И теперь… ты можешь выпустить всё остальное. В меня.

Она говорит о «той женщине» так, будто это случайный прохожий. Не Олеся. Не моя бывшая жена, мать… его ребёнка. Ребёнка Игоря. Просто «та женщина». Удобно. Просто.

Её пальцы скользят между моих ног, ловко, уверенно. Она знает, как меня завести. Знает все кнопки. И она нажимает их сейчас, в этом душе, в этом паре, пытаясь заместить одну боль другой, одной страстью — другую, более глубокую и опасную.

Но в моей голове не гаснет образ. Олеся в лифте. Олеся, вырывающая руку. Олеся, смотрящая на меня пустыми глазами. И гнев, который я пытался оставить в зале на груше, возвращается с утроенной силой. Гнев на себя. На Игоря. На эту ситуацию. На Лиану, которая сейчас пытается меня «утешить».

Я резко разворачиваюсь. Вода хлещет на неё, смывая тушь, делает её бельё прозрачным. Она вскрикивает от неожиданности, в её глазах азарт вспыхивает. Она думает, это игра. Что я поддался.

Я не играю. Во мне нет сейчас ничего, кроме тёмной, животной ярости и потребности забыться. Забыть всё. Её взгляд, её холод, её «береги себя». Забыть, что она с Игорем. Забыть, что я сам всё разрушил. Сам где-то проебался.

Хватаю Лиану за бёдра, поднимаю и прижимаю к холодной кафельной стене. Вода льётся на нас обоих. Она обвивает меня ногами, издаёт притворный стон, цепляется ногтями за спину.

— Да, вот так, — шепчет она прямо в губы. — Покажи мне, какой ты сильный. Забудь про всех. Здесь только я.

Глава 6

Олеся

Игорь держит мою руку крепко, почти судорожно, пока мы поднимаемся по лестнице. Мои ноги всё ещё дрожат, но теперь не только от слабости, а от той сцены, что только что разыгралась внизу. От ледяного, убийственного взгляда Марата, который пронзил нас обоих. От того, как Игорь нагло и спокойно, улыбаясь одними губами, среагировал на этот взгляд: «Привет, Марат». Как будто ничего не случилось. Как будто он не держит за талию его бывшую жену.

— Ты как здесь оказался? — наконец выдавливаю я, высвобождая руку у самой нашей двери. Внутри уже слышен голос мамы и лепет Эльзы. Сердце ёкает от облегчения и новой тревоги.

Игорь останавливается, опираясь о перила. Его лицо в тусклом свете лампочки на площадке кажется усталым.

— Думал, заскочу поздравить. Знаешь, проверить, как вы тут, — он пожимает плечами, избегая прямого взгляда. — А тут ты, вся перепуганная, бледная. Ещё и Марат за твоей спиной. Так совпало, видимо.

Совпадение. Как и то, что он появился как раз в тот момент, когда Марат шёл за мной следом. Одна часть меня — та, что измотана, обижена и всё ещё хочет доказать бывшему мужу, что я жива, что у меня всё «отлично» — ликует. Да, Игорь! Спасибо, что приобнял. Спасибо за эту маленькую, грязную месть. Пусть видит. Пусть думает, что я тоже не одна. Что у меня есть своя, другая жизнь. И она лучше, чем была с ним. Что у меня есть кто-то, кто прикрывает спину. Только вот…

«Только вот» — вторая часть меня, тихая и честная, кричит изнутри о неправильности. За два года я не смогла подпустить к себе никого. Ни одного мужчину. Прикосновения казались или слишком мягкими, или слишком настойчивыми, но всегда — чужими. Его же прикосновение, даже сквозь куртку, даже мимолётное, оставило на коже жгучий след, от которого до сих пор бегут мурашки. Это бесит. Это унизительно.

— Спасибо, — произношу я глухо, поворачивая дверь ключом. — Но… не надо было так. При нём.

— А что? — Игорь входит следом за мной в прихожую. — Старые друзья, ничего такого.

Я даже не успеваю ответить, как слышу привычный и звонкий возглас дочери, а следом топот её босых ножек по линолеуму.

— Ма-ма-ма-ма!

Эльза быстро семенит по коридору, растопырив в стороны руки и вызывая у меня улыбку. Что-то тёплое и согревающее только от одного её вида, от её голоса, запаха.

Я падаю на колени и прижимаю её к себе, зарываюсь лицом в её шелковистые волосы. Она пахнет детским кремом, молоком и самой большой моей любовью. Я чувствую, как сжимается горло. Я была так близка к тому, чтобы не вернуться. Чтобы она осталась без матери. И меня спас… он. Как бы я ни злилась, ни ненавидела, ни пыталась вычеркнуть — сегодня он спас мне жизнь.

— Ма-ма-ма-ма!

Её объятия сейчас кажутся ещё сильнее. Ещё крепче. Ей ведь только сегодня исполнилось год и три месяца. Сегодня. И именно сегодня в мою жизнь вновь ворвался её отец.

Стечение обстоятельств? Ирония судьбы? Проклятие? В день, когда ей исполнилось год и три месяца, её отец, не знающий о её существовании, ворвался в мою жизнь ровно так же, как и в первый раз — сквозь дым, хаос и страх. Не спрашивая разрешения, снося все мои хлипкие барьеры одним движением мощных рук.

— Олеся! Господи, что с тобой? — мама выбегает из кухни, вытирая руки о фартук. Её лицо бледнеет, когда она видит меня: грязную, в пропахшей гарью одежде, с сажей на щеках. — По телевизору… про пожар… Я так испугалась! Я звонила, ты не брала!

— Телефон… потеряла, — сипло объясняю я, не отпуская Эльзу.

— Да ты вся… Идиотка! К ребёнку-то не лезь вся в этой гари! Заразишь ещё чего! — мама хватает меня за плечо, пытаясь оттащить, но её голос дрожит от подступающих слёз.

Я уже поняла, что это её способ защиты. Она скрывает панику, заботу за напускным осуждением.

Её взгляд перескакивает на Игоря, который молча стоит в прихожей.

— Игорь! Это ты… ты её вытащил? — мама, как и всегда, сделала поспешные выводы. Хотя, со стороны это действительно может выглядеть так, что Игорь меня спас. — Спасибо тебе, родной! Господи, спасибо!

Игорь смущённо откашливается, делает шаг назад.

— Анна Петровна, я, вообще-то, просто…

— Не скромничай! — мама в привычной манере перебивает его, отмахиваясь. — Я всё понимаю. Ты всегда рядом, всегда помогаешь. Заходи, проходи, садись. Сейчас чаю налью. Ты голодный? Я борщ только сделала.

— Нет, спасибо за приглашение, — Игорь бросает на меня быстрый взгляд. Я и сама не знаю, стоит ли рассказывать маме, что это был Марат. Что именно он спас меня. В первые месяцы после развода она вообще остро реагировала на его имя. Это словно триггер для неё был, — но мне, наверное, уже пора. Да и Олеся устала за сегодня.

— Что значит «наверное» пора? — мама уже тащит его за рукав куртки на кухню. — Хотя бы чашечку! Олеся, пока умоется, переоденется. Отпусти уже дитё! — строго произносит уже мне.

— Нет, я бы рад, но мне правда пора, — мать качает недовольно головой. — Приятно было вас видеть. Всё будет хорошо, Лесь, — с мягкой улыбкой он кладёт мне руку на плечо, намекая именно о встрече с Маратом.

Когда дверь закрывается, она поворачивается ко мне, где я всё ещё сижу на полу в прихожей, прижимая к себе уже засыпающую Эльзу.

— Ну что, доченька? — говорит она тихо. — Видишь, какой человек? Настоящий. Не то что… — она не договаривает, но я понимаю. «Не то что твой Марат». — Всё время помогает. И машину в прошлый раз починил, и кран поменял… И один, бедняга. Та Юлька, твоя подружка, чего с ним сделала… Сердце разбила и укатила. Такому человеку не везёт.

— Мам, — устало произношу, поднимаясь и передавая ей сонную Эльзу. — Не надо.

— Что не надо? — недовольно фыркает. — Факты надо говорить. Он к тебе хорошо относится, это видно. А ты всё нос воротишь. За два года хоть к кому-нибудь подпустила? Нет. А время-то идёт.

Я ничего не отвечаю. Прохожу в ванную и запираюсь. Скидываю с себя пропитанную дымом одежду и встаю под тёплые струи воды.

Глава 7

Олеся

Утро не приносит облегчения. Сны были прерывистыми и тревожными. В них я снова задыхалась в дыму, но чьи-то сильные руки вытаскивали меня. Я просыпаюсь с тяжёлой головой и смутным чувством вины, которое не могу ни к чему привязать.

— Ма-ма! — Эльза цепляется за бортик кроватки, пытаясь встать.

— Проснулась, моя радость, — беру её на руки, вдыхая аромат беззаботности. Её звонкий смех и детский лепет — единственный якорь в этом шторме.

Мама уже на кухне, её негромкое ворчание по поводу грязной одежды, которую я замочила вчера и так и оставила на ночь, не успев запустить в машинку.

— Ба-ба, — тут же обозначает наше присутствие Эльза.

— Моя зайка, — тут же поворачивается к нам мама, — проснулась.

Я усаживаю дочь в детское кресло для кормления, она тут же, сжимая кулачки, ударяет по столику. Смеется, смотрит по сторонам, бормочет что-то на своём. Когда подруги рассказывали о детях, я думала, что так не бывает. Не бывает так хорошо, приятно, тепло. Не бывает такого, чтобы время летело слишком быстро. Оказывается, всё бывает. Я даже не понимаю, как так быстро пролетел первый год жизни моей девочки.

— Ам, — открывая ротик, произносит моя непоседа, когда я подношу ложку с яблочным пюре. Но в следующий миг, вместо того чтобы проглотить, она счастливо хлопает по ложке ладошкой. Тёплое пюре брызгает во все стороны. Капли оранжевыми пятнами украшают мой халат, её распашонку и чистый до этого фартук мамы, которая как раз подошла к столу.

— Ой-ой-ой! Бестия! — мама отскакивает, но в её глазах нет настоящего раздражения, только привычная, натренированная на нас с братом строгость. — Видишь, до чего разбаловала? Ей отец нужен, Олеся. Твердая рука. Чтобы дисциплину знала. Чтобы авторитет был, а не одна мама да бабушка, которые на все её проделки только умиляются.

Воздух на кухне на мгновение становится гуще. Старая как мир пластинка. Ей до сих пор стыдно перед окружающими, что её дочь стала матерью-одиночкой. Что муж бросил её дочь беременную и ушёл к любовнице. Забавно, что мир изменился, ни я первая, и уж точно не последняя, но, как оказалось, люди все еще перешептываются по этому поводу.

Я аккуратно вытираю щёчки и ручки Эльзы салфеткой, а потом начинаю убирать последствия её «творчества» со стола.

— Авторитет, мам, строится не на страхе и не на том, чтобы «руки боялись». Он строится на любви, уважении и присутствии. На том, чтобы быть рядом не только когда весело, а каждый день. Убирать эти пятна, вставать ночью, читать одну и ту же сказку двадцать раз. Вот это — отец. А просто генетический материал или грозный голос из другой комнаты — это не авторитет. Это декорация. И Эльзе декорации не нужны. Ей нужна реальность. А реальность такова, что у неё есть я. И этого пока достаточно.

Я говорю это, глядя в ясные, бездонные глаза своей дочери, которая теперь увлечённо размазывает по столику оставшееся пюре, рисуя какие-то таинственные узоры. Мои слова повисают в тишине. Мама ничего не отвечает, только тяжело вздыхает и уходит мыть фартук, но по её спине я вижу — этот разговор далеко не окончен.

— Ты бы подумала по поводу Игоря, — доносится её голос из кухни, будто она продолжает давний разговор. — Человек не побоялся, в огонь полез. Не каждый на такое способен. А ты с ним как со своим врагом. «Спасибо» еле выжала и на дверь указала. Хорошего мужика за порог выставляешь, Олеся. Самого что ни на есть порядочного. Который и кран починит, и машину посмотрит, и из огня вынесет. Таких сейчас днём с огнём не сыщешь.

Внутри у меня что-то неприятно царапается, сжимается в тугой, болезненный комок. Не уверена, что стоит признаваться матери, что именно Марат спас меня. Она и так еле пережила наш развод. Для неё Марат и так был триггером, даже после нашей свадьбы, а после расставания стремительно превратился в «исчадие ада, бросившее беременную жену». Его имя стало в нашем доме чем-то вроде проклятия — триггером, запускающим бурю возмущения, слёз и бесконечных «а я говорила». После развода он стал для неё олицетворением мужского коварства и самой страшной ошибки в жизни её дочери. Признаться сейчас, что я обязана ему жизнью… это значит вновь вскрыть старые раны, впустить хаос в её налаженную картину мира, где теперь есть хороший Игорь и плохой, забытый Марат. У меня нет сил на этот взрыв. По крайней мере точно не сегодня.

Я молчу, стискивая зубы, и просто иду умываться, пока мама продолжает бормотать что-то о моей «неблагодарности» и о том, как «судьба второй раз такого шанса не даёт».

Спасением становится звонок в дверь. Весёлый, длинный перезвон, который знают только свои. Если Дима в командировке, то это может быть только один человек.

— С днюхой нашей принцессы! — раздаётся голос Юли ещё на лестничной площадке, и вот она уже в прихожей, размахивая огромным пакетом с подарками и неся в руках торт в коробке. Она — как порыв свежего ветра, сметающего тяжёлую атмосферу. Яркая, громкая, в розовой ветровке, с непослушными темными кудрями, которые доходят ей до плеч. Моя подруга, а теперь крёстная Эльзы. Она единственная, кто знает всю правду.

— Ой, Лесь, что с тобой? — её улыбка мгновенно гаснет, как только она видит моё лицо. Она отставляет пакеты, снимает обувь одним ловким движением и подходит ближе, беря меня за подбородок. — Ты выглядишь так, будто тебя переехали, а потом ещё и назад развернулись. Выкладывай, что случилось?

Мама тут же выныривает из кухни, будто из засады, с мокрым, скрученным фартуком в руках. Она никогда не одобряла мою дружбу с Юлей, считая её «слишком ветреной». А когда я, вопреки всем её мольбам и сценам, выбрала Юлю крёстной для Эльзы, это стало личным оскорблением. Для мамы крёстная — это солидная тётя, обязательно замужняя, из «правильной» семьи, а не яркая, разведенная женщина, которая, по мнению мамы, меняет мужчин каждый месяц.

— Юлия, — кивает мама, и это даже не приветствие, а констатация факта неприятного присутствия. — Заходите.

Глава 8

Запах кофе смешивается с ароматом свежей выпечки. На улице и вправду хорошо. Пока Эльза выбирает новую карусель, я рассказываю подруге о вчерашнем дне: пожаре, Марата в дыму, больнице, лифте, его машине, нашей немой поездке, моём бегстве, встрече с Игорем и том леденящем взгляде Марата.

— Боже мой, — выдыхает Юля, когда я заканчиваю. Её глаза, обычно полные озорства, сейчас серьёзны и сосредоточенны. — Он спас тебя. В прямом смысле. Это… это как из какого-то дурацкого романа. И что ты теперь чувствуешь к нему?

Вопрос висит в воздухе. Простой, прямой и такой страшный. Я долго молчу, смотря на пар, поднимающийся из моей кружки.

— Я не знаю, — говорю наконец честно, и в голосе слышится та самая трещина, что прошла по моей душе вчера. — Я ненавижу его за то, что он сделал. За измену. За то, что для него я оказалась недостаточной причиной, чтобы остаться. За то, что он променял наш брак, наши планы, на… на кого-то другого. За эти два года тишины, которые я приняла за полное равнодушие, — Юля молча кивает, давая понять, что слушает меня. — Но вчера… — мой голос срывается. — Вчера в его глазах я видела боль. Такую… знакомую. Такую же, какую я ношу в себе все эти годы. И этот взгляд… он был странным. Не притворным. А ещё… — я замолкаю, собираясь с мыслями, с духом, чтобы признаться в самом страшном. — Я вижу его каждый день, Юль. В нашей дочери. В форме её ушей, когда она смеётся. В этом упрямом, стальном взгляде, который у неё появляется, если что-то не по её. В её жестах. Он живёт в ней. И я не могу ненавидеть эту часть её. Я не могу вычеркнуть его из неё. И когда я смотрю на него самого… я вижу не только предателя. Я вижу того, кто когда-то красил со мной стены в спальне и замазывал мне нос краской. Кто учил меня не бояться. Кто был моей крепостью, пока сам не разрушил её. Всё это смешалось вчера в один ком. И тот фундамент, который я два года строила, дал трещину.

Я говорю это, и мне становится легче. Просто выговорить это вслух, признаться хоть кому-то. Юля слушает молча, не перебивая. Потом берёт мою руку и сжимает её.

— А к Игорю что? — спрашивает осторожно.

Неловкость накрывает меня с головой. Тема Игоря всегда была между нами слегка заминированным полем. Он был её мужчиной. Неофициально, но серьёзно. Потом что-то случилось, они разошлись, и он… переключился на помощь мне. Я никогда не расспрашивала подробностей. Мне было неудобно. Стыдно, что его забота ко мне, возможно, ранила её. А теперь эта забота превратилась в какой-то неудобный, липкий клубок.

— Я благодарна ему, — начинаю осторожно. — Он очень помогал. И помогает. Мама его обожает, и, наверное, она права, он… хороший. Но вчера, когда он меня обнял при Марате… это было не для меня. Это было для Марата. Спектакль. И мне стало противно. От себя в первую очередь. Потому что я эту игру поддержала. А ещё… его прикосновения. Они не те. Они просто… не те. Они не греют. Не жгут. Они как фон. Как тихий гул.

Юля вздыхает, откидывается на спинку деревянной лавочки. Её лицо становится печальным.

— Игорь… — Юля задумчиво вращает пустую чашку в руках, её взгляд становится остекленевшим, устремлённым в прошлое. — Он хороший. В этом-то и фокус. Он делает всё правильно: цветы, помощь, ухаживания… шаблон идеального парня. Но это как-то… бездушно. Как будто он не меня видел, а какой-то образ в голове. Играл роль. И чем ближе мы становились, тем чаще в наших разговорах, будто случайно, проскальзывали вы с Маратом. Сначала безобидно: «Как Олеся? Как она справляется?». Потом глубже: «А как ты думаешь, она ещё любит его?», «А что Марат чувствовал, когда…». Вопросы становились странными, навязчивыми. Будто его интересовала не наша история, а ваша. Как будто я была не его девушкой, а… проводником. Источником информации. Своего рода троянским конём, чтобы быть ближе к вашей жизни, к вашему прошлому. Это начало пугать. Потому что за всей этой правильностью, за всем этим «спасением» чувствовалась какая-то своя, тёмная игра, в которой мы с тобой, Лесь, были не людьми, а фигурами. И я не хотела в этой игре участвовать. Особенно когда поняла, что твоя боль и твоё прошлое для него — не повод поддержать, а… предмет какого-то нездорового, пристального изучения.

Её слова падают, как большие и тяжёлые камни, в шумном парке. Где-то в глубине души я чувствовала это, но боялась сформулировать.

— Почему ты мне раньше не сказала?

— Потому что тебе тогда нужна была любая помощь, — пожимает она плечами. — И он действительно помогал. А потом… стало неловко. Как будто я ревную или что-то в этом духе. Хотя нет, не ревную. Мне просто жаль его. И жаль тебя, если ты в это ввяжешься.

Мы сидим в тишине, допивая остывший кофе. Мои мысли путаются ещё сильнее. Игорь — не спаситель. Марат — не монстр, а запутавшийся мужчина с болью в глазах. А я — не сильная одинокая мать, а какая-то марионетка, которая два года танцевала под чужие дудки, сама того не понимая.

Мы переходим на другой аттракцион, когда стандартный рингтон мобильного заставляет отвлечься.

— Алло?

— Олеся Дмитриевна, добрый день. Вас беспокоят из офиса. Простите за срочный звонок, но ситуация с проектом, на который вы должны были выйти, изменилась. Присоединился новый подрядчик, довольно серьёзный. Руководство просит вас приехать сегодня на совещание, обязательно быть в час. С новым партнёром нужно будет работать в тесном контакте, и ваш опыт очень важен.

Я автоматически записываю адрес и время. Новая работа, то, что должно было стать моим спасением и независимостью. Но теперь сама мысль о том, чтобы войти в офисное здание, даже другое, вызывает лёгкую тошноту.

— Что такое? — спрашивает Юля, когда я разъединяю вызов.

— Работа. Нужно срочно приехать. Проект изменился, появился новый подрядчик. Сказали, с ним мне придётся работать очень тесно.

— Ну что ж, — говорит Юля, вставая и обнимая меня за плечи. — Это то, чего ты хотела. Новый старт. Только на этот раз, Лесь, смотри в оба. Не давай никому — ни Игорю, ни тем более… — она делает паузу, намекая на Марата, — никому решать, как тебе жить. Ты сильнее, чем думаешь. Просто иногда нужно, чтобы тебя вынесли из огня, чтобы это вспомнить.

Глава 9

— Выдохни и расслабься, — произносит Юля в трубку, и в её голосе я слышу ту самую смесь сочувствия и железной логики, которая всегда меня выручала. — Подумаешь, будете вместе работать? Мир тесен, особенно в бизнес-среде. Это могло быть простым совпадением.

Я стою в пустой туалетной комнате на этаже, упираясь лбом в прохладное зеркало.

— Совпадение? — выдавливаю шёпотом. — Юль, ты не понимаешь. Он… он вошёл в переговорную, и у меня было чувство, будто он не просто пришёл на совещание. Он вошёл, чтобы занять территорию. Всё точно так же, как когда мы познакомились! — вырывается у меня, и я начинаю быстро ходить по маленькому пространству между кабинками. — После того случая в банке. Он ведь не просто сдал рапорт и забыл. Нет. Он разыскал меня. Нашёл, где я живу. Потом «случайно» оказался в одном кафе. Потом его друг «как раз» искал съёмную квартиру в моём районе. Он шёл напролом, как танк. Но не грубо. Очень точно, очень настойчиво. Он встраивался в мою жизнь так, что это казалось самой естественной вещью на свете. Пока я не поняла, что уже не могу представить день без его смс, вечер без его звонка. Он просто… занял всё пространство. А потом, когда я уже не могла дышать без него, он ушёл. А сейчас… история повторяется. Только теперь он встраивается не в мою личную жизнь, а в профессиональную. Он стал подрядчиком в моём проекте! Моим ключевым контактом! Это не совпадение, это вторжение.

В трубке наступает пауза. Я вновь нервно расхаживаю по пространству, пытаясь сделать глубокий вдох и медленный выдох, лишь бы успокоить бешено бьющееся сердце.

— Хорошо, допустим, это не совпадение, — наконец говорит Юля после затянувшейся паузы. — Что это меняет? Ты не та испуганная девчонка из банка. Ты — профессионал. У тебя есть дочь, ради которой ты горы свернёшь. У тебя есть работа, которую ты любишь и в которой разбираешься. Он — всего лишь деловой партнёр. Не более. Ты можешь провести границу… если захочешь.

— А если не смогу? — спрашиваю тихо, останавливаясь и глядя на своё бледное отражение в зеркале. — Если каждый день видеть его, слышать его голос на совещаниях, обсуждать с ним графики и сметы… Если каждый день напоминать себе, что это просто коллега, а в голове будут всплывать картинки, как он говорил о детях, как оставил службу ради меня, и как он смотрел на меня вчера в лифте? Юль, я боюсь, что всё, что я два года строила — эту стену, эту уверенность — рассыплется в пыль за неделю из-за того, что он вновь начнёт… — я запинаюсь на полуслове. — Юль, а что, если… что, если он пришёл за дочерью? Что, если он решил её забрать у меня?

— Перестань накручивать себя, — чуть жёстче произносит подруга. — Зачем ему такая сложная многоходовка, когда он мог прямо заявить права на Эльзу?

Я тихо вздыхаю и выкручиваю кран с холодной водой. Прохладная влага хоть и остужает мой разум, но всё равно волнение никуда не уходит.

— Ты можешь отказаться от проекта. Сказать, что есть конфликт интересов. Но скажи мне честно — ты этого хочешь? Убежать опять? Позволить ему или обстоятельствам снова диктовать тебе, где тебе работать и как жить?

Её слова бьют прямо в цель. Я устала убегать. По сути, я убегала от себя, чем от него. Он ведь даже не пытался меня найти всё это время, а значит, вряд ли он будет претендовать на дочь. Ему не нужна была она ни тогда, ни сейчас.

— Нет, — произношу, выкручивая кран в обратную сторону. — Не хочу.

— Вот и отлично. Значит, будешь работать. Профессионально. Холодно. Без намёка на личное. Если он попытается перейти грань — ты ему тут же укажешь на дверь, благо, твой начальник в восторге от тебя. Ты в позиции силы, Лесь, понимаешь? Не он пришёл тебя спасать. Ты — специалист, без которого его проекту будет сложно. Запомни это.

Я делаю глубокий вдох, потом выдох. Воздух всё ещё плохо поступает в лёгкие, но уже не так страшно.

— Спасибо. Я… попробую.

— Не «попробую», а сделаешь. А теперь иди, геройствуй. И позвони после, расскажешь, как прошло первое боевое крещение.

Я вешаю трубку, ещё раз смотрю на себя в зеркало. Поправляю прядь волос, чуть убираю осыпавшуюся тушь.

«Специалист. Позиция силы. Граница».

Это мои новые мантры.

Дёргаю дверь на себя, но едва захожу за угол, как едва не сталкиваюсь с кем-то в узком светлом коридоре.

— Ой, извините! — автоматически произношу я, поднимая взгляд на мужчину, так и не закрывая рот.

— Ух, ты, Леська, — присвистывает младший брат моего мужа. — А ты как здесь?

Я делаю глубокий вдох, выдавливая из себя милую улыбку.

Глава 10

— Ренат, — выдыхаю его имя. — Я здесь работаю. А ты как? Снова под следствием и прячешься от оперативников в бизнес-центрах?

Он широко ухмыляется, и эта улыбка такая же ослепительная и немного хищная, как у Марата, правда, в ней больше беззаботности, открытого озорства. Они очень похожи с братом. Ренат чуть ниже Марата, но всё равно за метр девяносто. Те же широкие плечи и узкие бёдра под дорогой, но небрежно сидящей рубашкой. Но если Марат — это отточенная сталь, холодный и смертоносный клинок, то Ренат — это яркое, искрящееся лезвие танцующей шашки. Он красив той же опасной, первобытной красотой, но в его тёмных глазах нет вечной завесы льда. Там бушует океан любопытства, азарта и фанатичной преданности старшему брату. Именно из-за Марата он и пошёл в ФСБ, стремясь быть хоть тенью того авторитета, которым для него всегда был брат. Из всей семьи Волковых он был единственным, кто не смотрел на меня свысока, не пытался «вразумить» брата от неправильного выбора жены.

— Ага, именно, — смеётся он. — Ищу, где бы спрятать награбленное. Как раз думал, не поможет ли мне в этом деле местный специалист? За процент, конечно.

Он подмигивает, и я едва успеваю прикрыть рот ладонью от смеха. С ним это было всегда просто. Никаких подводных течений, никакого давления. Просто — энергия.

— Твой процент — это возможность не попасть в тюрьму, пока я тебя не сдала охране как подозрительного типа, — по привычке, с таким же озорством отвечаю.

— Жестко, — качает головой, притворно огорчаясь. — А я по тебе скучал, Лесь. Слухи доходили, что ты в этих стенах обитаешь. Решил проверить. И вот — судьба! Ты выглядишь… — его взгляд оценивающе скользит по мне, но без намёка на похабщину, скорее, с профессиональным интересом, — …отлично. Материнство тебе явно к лицу. Серьёзно.

От этих неожиданно искренних слов что-то ёкает внутри. Не так часто мне такое говорят.

— Спасибо, — бормочу я, чувствуя, как граница «профессионала», о которой мне несколько минут говорила Юлька, даёт первую трещину. С Маратом я бы сейчас уже съёжилась или полезла в бой. А с Ренатом… с ним просто.

— Не за что. А теперь идём, — совершенно не стесняясь, берёт меня под локоть, утягивая в сторону лифтов.

— Куда? У меня совещание через…

— Через двадцать минут, я в курсе, — перебивает он, нажимая на кнопку вызова. — А пока мы с тобой выпьем кофе и наверстаем упущенное. Брат может и повременить со своими графиками.

Мы спускаемся на первый этаж и заворачиваем в небольшой закуток, от которого веет ароматом свежей выпечки и дешёвого растворимого кофе. Столовая для персонала, пара столиков, автомат с бутербродами и кофемашина старого образца.

— Ну вот, — с торжеством объявляет Ренат, разводя руками. — Самый уютный уголок офиса. Никаких пафосных барменов, только душевная атмосфера и котлеты по-киевски по вторникам. Не благодари.

Я снова не могу сдержать смех. Ренат, как и всегда, несёт легкость, которой у меня не было, кажется, сто лет.

— Ты не меняешься, — говорю я, присаживаясь на стул, который слегка поскрипывает. — Всегда найдёшь самое неподходящее место для важных переговоров.

— Самые важные переговоры всегда ведутся в неподходящих местах, — философски заявляет он, подходя к автомату. — Капучино, как раньше? С двойной порцией сиропа и пенкой до небес?

— Да, — киваю в ответ. — Только теперь без сиропа. Фигура, ты понимаешь.

— Ерунда. Не убежит твоя фигура, а если убежит, то обещаю её перехватить, — бросает он через плечо, но наливает мне обычный капучино. Себе берёт чёрный эспрессо, три сахара. Как Марат. Эта деталь снова настораживает, напоминая, что, как бы мне ни было легко в общении с Ренатом, он всё равно его брат. Брат, который не просто ценит Марата, он его боготворит.

Мой бывший деверь разворачивает стул спинкой к столику и садится так, чтобы упереться руками на его спинку. В этом тоже они сильно похожи с Маратом, когда создают свою реальность. И в то же время сильно отличаются, потому что Марат бы следовал правилам приличия.

— Ну что, рассказывай, как выживаешь? — спрашивает, переходя резко на серьёзный тон. — Я знаю, что вопрос дурацкий, но… я правда переживал. Мама твоя всех уверяла, что ты в порядке, а Марат… — он делает гримасу, — Марат, как обычно, молчал. Он и до этого был не особо разговорчивым, а после вашего развода так вообще затворником стал. Вел себя так, словно тебя и не существовало.

И вот мы подобрались к краешку пропасти, к тому, о чём я не хотела говорить.

— Выживаю, — пожимаю плечами, отводя взгляд к пыльному окну, за которым видны большие тепловые трубы. — Работаю. Ращу дочку. Всё как у всех.

— Дочку, — повторяет он, и в его глазах мелькает что-то непонятное. Я почти всегда понимала Рената, но только не сейчас. Может, он не одобряет поступок брата? — Да, слышал. Поздравляю, кстати. Серьёзный шаг. Тяжело, наверное?

— Бывает, — осторожно соглашаюсь, чувствуя, словно мы ходим по какому-то минному полю.

— А Марат, он…

— Ренат, я не думаю, что нам стоит… — перебиваю его. Не хочу портить эту встречу. Тем более не хочу вспоминать ту боль, что жила во мне до тех пор, пока мне не положили дочку на грудь.

— Ладно, ладно, — он поднимает руки в знак сдачи. — Я всё понял. Ваше дело. Не буду лезть. Просто… странно всё это. Он тогда… вляпался я тогда в историю. Марат всё решил. Он ведь ради меня бизнес продал, — я резко поднимаю на мужчину глаза, стараясь найти хоть какую-то тень шутки, но он серьёзен.

— Я… не знала.

— Никто не знал. Даже я. Потом люди подсказали. В общем, сразу после этого вы развелись. Он в себя ушёл. Ты пропала. Мать твоя нас проклятьями осыпала.

— Мама? — меня неожиданно цепляет это. Она ведь меня уверяла, что никто даже мной не интересовался. Что Марат просто наигрался, “обрюхатил”, как она тогда сказала, и сбежал, передав через друга документы на развод.

— Да. Марат ездил к ней сразу после вашего развода. Разве она тебе не сообщала?

Глава 11

Марат

Совещание превращается в поле боя. Леся не просто изменилась, она выросла во всех смыслах. Может, в чём-то отец был прав, говоря о том, что я её подавлял, а она тянула меня вниз. В том, что мы не подходили друг другу.

— Использование субподрядчика из вашего одобренного списка увеличит сроки минимум на две недели, — Олеся ставит локти на стол, смыкая пальцы в замок. Взгляд не прячет, смотрит с вызовом. Её волнение выдает только прерывистый вдох, который я успеваю заметить. — Я предлагаю альтернативного поставщика. У него есть репутация, все сертификаты, и он может начать завтра.

— Репутация, построенная на пяти выполненных контрактах, против двадцати семи, — парирую в ответ. — Рисковать надежностью сроков ради гипотетической экономии двух дней на старте — неоправданно.

— Это не гипотетическая экономия двух дней! — её голос чуть повышается, глаза вспыхивают от азарта, щёки заливает румянцем. Раньше так она спорила о выборе обоев для спальни. Сейчас она и вправду стала профессионалом, который не боится бросить вызов, даже зная, кто именно перед ней. — Если материалы задержатся на те самые две недели, что заложены в стандартном графике, у нас просядет вся логистика. Мой поставщик гарантирует жёсткие сроки, прописанные в контракте с неустойкой.

Она не просто спорит. Она мыслит на два шага вперёд. Видит связи, которые упустили даже её коллеги. За эти годы она закалилась. Её фигура, которую я краем глаза уже несколько раз очертил, изменилась. Стала мягче, женственнее, но в позе, в повороте головы — стальная собранность. Ни тени той хрупкости, что была раньше. Ни намёка на ту податливость, с которой она когда-то соглашалась с моими решениями. Теперь она — противник. Равный. И чёрт возьми, это заводит сильнее, чем должно.

— Гарантии на бумаге и реальность — разные вещи, — произношу, откидываясь на спинку кресла. — Я предпочитаю работать с проверенными людьми. Риск меньше.

— А я предпочитаю не создавать себе проблем на ровном месте, — парирует она, и в уголке её губ мелькает что-то, похожее на вызов. — Или вы, как новый участник проекта, о котором так много говорят, не уверены в своей способности сгладить возможные трудности у более расторопного партнёра?

Прямой удар. Смело. В зале на секунду повисает тишина. Её директор слегка покашливает, одергивая её. Она бросает вызов не просто компаньону, а моей компетентности.

— Уверенность должна подкрепляться расчётами, а не эмоциями, Олеся Дмитриевна, — произношу, намеренно используя отчество, подчеркивая расстояние между нами. — Предоставьте детальный сравнительный анализ рисков по обоим вариантам к завтрашнему утру. Тогда и обсудим.

Она замирает на секунду, затем кивает, чуть выдыхая и давая себе возможность расслабиться. Она научилась не принимать близко к сердцу. Или просто тщательно это скрывает.

Совещание движется дальше, к обсуждению бюджетов. Она выдаёт цифры, проценты, аргументы. Я ловлю себя на том, что слежу не за графиками на экране, а за её руками. За тем, как она поправляет прядь волос. За тем, как морщит лоб, концентрируясь. Она красива. По-другому. Сильнее. Опаснее.

Мысль, что эти руки прикасались к нему, что эти губы целовали Игоря, прожигает мозг кислотой. Я с силой перевожу взгляд на ноутбук.

Игорь. Лучший друг. Брат по оружию. Тот, кому я полностью доверял. Кто прикрывал мою спину на заданиях. Оказывается, спал с моей женой, а два года назад она забеременела от него. И ведь он даже у меня прощения попросил. Морду я ему всё равно набил, не сдержался.

Совещание заканчивается формальными договорённостями и планом на завтра. Мы встаём. Краем глаза замечаю, как она собирает свои бумаги, не глядя на меня. Я делаю то же самое.

Когда зал почти пустеет, дверь приоткрывается, и внутрь проскальзывает Ренат.

— Всё, братан? — бросает он, оглядывая помещение. Его взгляд на секунду задерживается на Олесе, которая уже направляется к выходу. — Прорвались?

— Пока только разведка боем, — отвечаю я, не отрывая глаз от её удаляющейся спины.

Ренат заходит дальше, кладёт руку мне на плечо, понижая голос.

— Ну как она? Сильно изменилась? В хорошем смысле, я имею в виду. Смотрится… уверенно.

Его тон слишком лёгкий, слишком заинтересованный. Во взгляде — не просто любопытство, а что-то более острое. Я бросаю на него быстрый, оценивающий взгляд. Он слишком часто сегодня упоминает её.

— В рабочем смысле — да. Остальное не моё дело, — отрезаю я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

Я всё ещё помню, как швырнул те бумаги на развод Игорю. Не стал даже с ним объясняться. Стал сразу ей набирать. Мобильный в целях безопасности пришлось сменить, видимо, она не взяла с незнакомого номера. Я тогда к ней рванул, мать её дома была. Как обычно, упреками засыпала. Я проглотил всё молча. С женщинами не привык спорить, но её тон, её слова, до сих пор сидят в башке: «Она с Игорем. Уехали. Оставь её, Марат, ты ей только жизнь испортил. У неё теперь новая семья».

Хуй знает, что мной тогда двигало. Ярость, неверие. Просто прыгнул в машину, поднял оставшиеся связи, их у меня не так много на тот момент осталось. Чтобы вытащить Рената из плена, пришлось связаться с некоторыми людьми. Для нашей семьи плата была слишком высока. Пришлось отдать бизнес. Денег на серьёзный поиск тоже не было. А её словно стёрли из всех баз данных. Ни следов, ни записей. Она просто исчезла. А потом от общих знакомых я узнал, что она переехала в другой город… вместе с Игорем.

— Ага, ясно, — Ренат качает головой, ухмыляясь. — Просто интересно. После всех этих лет.

Я ничего не отвечаю. Мне не до его игр. Поворачиваюсь и подхожу к окну, выходящему на центральный вход.

Чёрный внедорожник, точно такой же, как когда-то был у меня, припаркован у входа. Игорь стоит рядом с массивной машиной, с огромным алым букетом роз.

Она останавливается напротив. Что-то говорит. Потом принимает букет, прижимая его к себе. Он наклоняется, целует её в щёку. Она не отстраняется. Улыбается, кивает в ответ. Такой улыбки я не видел у неё давно. Лёгкой, почти счастливой.

Глава 12

Олеся

Прохладный воздух бьёт в лицо, и я делаю глубокий вдох, пытаясь стряхнуть напряжение последнего часа. Совещание… Марат… Это было тяжелее, чем я могла представить. Каждое его слово, каждый взгляд — точный удар по старой ране, которая, как я думала, давно затянулась.

Игорь стоит у входа, прислонившись к чёрному джипу, с огромным, кричаще-алым букетом роз. Он улыбается, увидев меня, и делает шаг навстречу.

— Лесь! — его голос звучит приветливо и тепло, но что-то мне все равно не позволяет его подпустить.

Он подходит, обнимает меня одной рукой за плечи и целует в щёку. Вроде бы милый, ничего не значащий жест, но отдаёт во мне неловкой дрожью. Словно это всё не для меня. Словно это для…

Я резко запрещаю себе даже думать об этом. Игорь был напарником Марата. Прикрывал его спину. Они были почти братьями. Зачем ему играть какую-то роль перед другом, пусть даже бывшим?

— Спасибо, что разрешила приехать, — говорит он, отступая и протягивая букет. Розы пахнут оранжерейной сладостью, слишком навязчиво. Никогда не любила такой тип. Цвет для меня тоже слишком кричащий. — Выглядишь уставшей. Тяжелый день?

— Да, — принимаю цветы, держа их чуть подальше от себя. — Новый проект, новые люди… Всё как всегда. Ты сказал, нужно о чём-то важном поговорить?

Его лицо становится серьёзнее. В глазах появляется та самая настороженная глубина, которую я раньше не замечала или не хотела замечать.

— Да. Но не здесь. Поедем куда-нибудь, посидим спокойно.

— Игорь, я не могу. Меня ждёт Эльза. С ней сейчас Юля сидит, и мне бы хотелось поскорее их увидеть.

— Ладно. Понял. Тогда я отвезу тебя, — настаивает он, уже открывая пассажирскую дверь. — По дороге поговорим. Или там. Это действительно важно, Лесь.

Что-то в его тоне не оставляет места для возражений. Это не просьба. Это мягкий, но непререкаемый ультиматум. Я киваю и сажусь в машину, ставя огромный букет на заднее сиденье. От его запаха начинает слегка кружиться голова.

— Куда едем? — спрашивает, заводя двигатель.

Я называю адрес отеля, и мы плавно вклиниваемся в вечерний поток спешащих домой людей.

Первые минуты мы едем молча. Поначалу я даю ему время, но когда мы встаём в пробку, понимаю, что тишина слишком затянулась.

— Так и будем молчать? Ты меня пугаешь. Какие такие тайны?

Он вздыхает, проводя рукой по подбородку.

— Не тайны, Лесь. Правда, которая давно назрела. — Он бросает на меня быстрый взгляд. — Я всё это время думал о тебе. О нас.

В груди что-то сжимается. Не то чтобы я не замечала некоторых знаков и внимания со стороны Игоря, но всегда старалась держать расстояние. Как мне казалось, он всё понимал и старался не переходить черту.

— О… каких «нас», Игорь? Мы с тобой друзья. Ты помогал мне. Я тебе очень благодарна.

— Благодарность — это не то, чего я хочу, — говорит он тихо, но чётко. — Я хочу большего. Я всё это время наблюдал за тобой. Видел, как ты справляешься одна. Какая ты сильная, какая замечательная мать. И я понял, что хочу быть рядом. Не как друг, а как мужчина. Как… партнёр. Мы могли бы создать семью. Настоящую. Я бы заботился о тебе, об Эльзе. Она бы росла с отцом.

Я смотрю на его профиль, на напряжённые руки на руле. Это безумие. Мы с ним? Семья? В голове мелькают обрывки: его помощь с коляской, ремонт крана, его советы… всегда такие правильные, такие вовремя. И всегда, всегда где-то на заднем плане — тень Марата. Их общие шутки, их братство. А теперь он предлагает занять место своего лучшего друга.

— Игорь… — хочу объяснить, но он меня перебивает.

— Я знаю, о чём ты думаешь. О нём, — его голос становится жёстче. — Но он тебя недостоин, Лесь. Ты же помнишь, как он тебя предал? Как изменял тебе с той… с кем попало, пока ты дома ждала? А потом просто ушёл, бросил беременную жену. Я видел, как ты плакала. Как мучилась. Мне было тебя так жаль. И я злился на него. До сих пор злюсь. Он не заслуживает ни тебя, ни воспоминаний. Ты заслуживаешь человека, который будет ценить тебя по-настоящему, который не сбежит при первой же сложности.

Понимаю, что он прав. Да, Марат совершил ужасную ошибку. Да, он разбил мне сердце. Но это не значит, что кто-то может обсуждать это, а тем более обвинять. Как бы мне ни было больно, это только моя боль. И это только между мной и бывшим мужем.

Машина останавливается у отеля. Игорь глушит двигатель и поворачивается ко мне, его лицо в свете уличного фонаря кажется напряжённым.

— Я серьёзно, Олеся. Я всё обдумал. Мы бы были хорошей парой. Я тебя никогда не предам.

Я смотрю на него. На этого мужчину, который был частью моего прошлого, который видел мою самую большую боль. И я понимаю, что не чувствую ничего, кроме благодарности и дружеской теплоты. И как легко и настойчиво он пытается переписать нашу историю, вычеркнув из неё Марата и вписав себя в главной роли.

— Игорь, — делаю паузу, чтобы собраться с мыслями. — Я к тебе очень хорошо отношусь. Уважаю как человека, хорошего специалиста. Ценю всё, что ты для меня сделал. Как друга. Только как друга. Мне жаль, если ты надеялся на другое, но… моё сердце всегда будет принадлежать дочке. И только ей. Прости.

Я дёргаю ручку двери на себя и толкаю дверь, выходя на улицу. Я иду к центральному входу, не оглядываясь, не забирая роз. Просто иду к стеклянным дверям отеля, чувствуя, как его взгляд жжёт мне спину. И понимаю, что только что, возможно, потеряла последнего человека из своего прошлого, который хоть как-то был на моей стороне.

Рано или поздно этот разговор должен был состояться. Ложь, даже в форме «спасения», — это всё равно ложь. А моё сердце, каким бы разбитым оно ни было, помнит совсем другое прикосновение. Другого точно не будет.

Глава 13

— Ну, и как там ваш суперважный разговор? — встречает меня Юля на пороге гостиничного номера. Эльза еще спит на огромной кровати, закутанная в одеяло. — Хотя по твоему лицу всё и так понятно. Напряжение аж в воздухе повисает. Что, Игорь нарисовал перспективы светлого будущего?

Я скидываю туфли и опускаюсь в кресло с глухим стоном. Она, как всегда, видит всё насквозь.

— Перспективы — это громко сказано. Скорее, односторонний ультиматум под видом заботы, — выдыхаю я, закрывая глаза.

Юля замирает с бутылочкой воды в руке, а затем присаживается напротив.

— Игорь? Он что, наконец-то…?

— Да, — мне неловко и как-то грязно это обсуждать. Ведь я всегда считала, что у них с Юлей что-то было. Пусть и недолгое. — Извини, Юль. Я знаю, вы с ним… Я не хотела, чтобы всё так вышло.

— О, боже, Лесь, прекрати сейчас же. Ты думаешь, я не знала? Я с третьего свидания всё поняла. Все его разговоры так или иначе сводились к тебе. «А что любит Олеся?», «Как она справляется?», «Какой её любимый цвет?». Сначала я думала, это такая забота о жене лучшего друга, который оказался подлецом. Потом стало ясно — это не забота. Это… прицеливание. Мне стало противно. Не из-за ревности, — она машет рукой, — а из-за этой подлой двойной игры. Я ему прямо сказала, что между нами всё кончено, и сделала вид, что у меня появился кто-то другой. Он даже не расстроился. Просто перестал звонить. И переключился полностью на тебя.

Её слова лишь подтверждают мои самые неприятные догадки. Игорь не просто помогал. Он встраивался в мою жизнь. С какой целью?

— И ты мне ничего не сказала, — тихо произношу.

— А что сказать? Осторожней, кажется, ты ему приглянулась? Ты и так была на нервах, с ребёнком на руках. Да и помощь его тогда была реальной. А теперь… похоже, он решил перейти в открытое наступление.

Я рассказываю ей всё, что Игорь сказал в машине. Про семью, про отца для Эльзы, про его «праведный» гнев на Марата. Юля слушает, качая головой.

— Классический нарцисс в роли спасителя. Сначала создаёт или находит жертву, это ты, потом отрезает её от всех потенциальных защитников, настраивает против Марата, а через тебя, возможно, и против меня, а потом предлагает единственное спасение — себя. И да, тот факт, что «жертва» — это жена его лучшего друга, лишь добавляет ему кайфа. Это победа вдвойне.

От её холодного анализа становится не по себе. Но она права. Всё сходится.

— Я с Ренатом сегодня говорила.

— Ренат - это младший брат Марата?

— Мгм, — киваю в ответ. — Он сказал, что Марат после развода приходил к моей матери. Она мне ничего об этом не рассказывала. Всегда говорила, что всей его семье плевать на родную внучку. Что никто даже не поинтересовался о нас.

Юля замирает. В её глазах вспыхивает тот самый огонёк, который бывает, когда она нащупывает слабину в проекте конкурента.

— Вот как? — протягивает она. — Это… очень серьёзно, Лесь. Твоя мама всегда недолюбливала зятя, но зачем она скрыла этот момент?

— Не знаю, — честно признаюсь я. В голове каша. — Может, чтобы оградить меня? Чтобы я окончательно отрезала все пути назад? Или же просто решила, что так проще меня… контролировать.

— Последнее похоже на правду, — тихо произносит Юля. — Ты была уязвима в тот момент. Полностью от неё зависима. А если бы ты узнала, что Марат пытался связаться… что бы ты сделала?

Я пожимаю плечами и тру виски. Признаться, я и сама не знаю, что было бы, если бы узнала.

Эльза просыпается чуть раньше и не дает нам договорить. Подруга обнимает нас на прощание, и я вызываю такси. Я уже знала, что́ меня ждет дома, но все равно надеялась на цивилизованный разговор.

Мама встречает в прихожей с лицом, на котором написано «крайнее неодобрение».

— Ну что, нагулялась со своей «лучшей подругой»? — начинает она, хмуро оценивая меня. — Приехала, когда у тебя с Игорем всё только налаживаться начало. Он же звонил, беспокоился, где ты. А ты с Юлькой… У неё же морали никакой! Как она может быть крёстной?!

— Мам, хватит, — устало прерываю ее, снимая с Эльзы модные ботиночки. — Юля — мой друг. И крёстная моей дочери. Это не обсуждается.

Мама фыркает, но, к счастью, не продолжает. Сердце колотится. Вопрос к маме вертится на языке, но я не знаю, как его задать.

Эльза моментально хватает меня за руку, утаскивая в зал. Она топает к телевизору и, тыча в него пухлым пальчиком, радостно заявляет:

— Мули! Дай!

Я не могу сдержать улыбки.

— Мультики, — я дотрагиваюсь до ее носика, и она начинает звонко смеяться. — Хорошо.

Устраиваю ее в манеж, включая ей ее любимый канал.

— Вот видишь, как сильно разбаловала, только пришла и сразу настырничает на своем, — доносится за спиной голос матери. — Вот Игорь бы стал бы ей настоящим отцом. Ей твердость в воспитании нужна.

Я смотрю на дочь, на её светлую головку, на доверчивую позу. И решаюсь на открытый разговор с матерью без упреков и обвинений.

— Мам, может, мы лучше поговорим о Марате?

— А чего говорить об этой свинье?! К счастью для тебя, он бросил тебя. А так бы приходил сюда!

— Он и приходил. Два года назад, когда мы развелись, — вижу, как взгляд матери чуть меняется, но она быстро берет себя в руки. — Ты ничего не хочешь мне рассказать?

Глава 14

Она настораживается, садится на краешек дивана, смотря на меня так, словно я в чём-то провинилась. Словно я виновата даже в том, что говорю о Марате. Спрашиваю её:

— Я не понимаю, о чём ты!

— Мне так совсем не кажется, — тихо отвечаю, бросая взгляд на увлечённую мультиком Эльзу. Не хочу, чтобы она видела, как её мама и бабушка ругаются. — Марат был у тебя два года назад.

— Он бросил тебя! Бросил!

— Да или нет? Просто ответь мне.

Замечаю, как её пальцы сжимаются на подлокотнике. Пауза тянется несколько секунд, и в этой паузе — весь ответ.

— Ну… приходил, — наконец выдавливает из себя ответ таким тоном, словно я её заставляю взять вину за преступление на себя. — Что с того? Пришёл, наговорил грубостей. Я его выгнала. Зачем тебе об этом знать? Чтобы опять страдать?

— Что именно он сказал, мама? — мой голос звучит тихо, но я чувствую, как внутри всё замирает. — Он спрашивал обо мне? О ребёнке?

— Какая разница, что он там говорил! — вспыхивает она, поднимаясь с места. Эльза моментально оборачивается на нас, переставая хлопать в ладоши.

Я улыбаюсь ей, говорю, что всё хорошо, пока мама спешно выходит из комнаты.

Я чуть прикрываю дверь и иду следом. Не знаю почему, но мне важно знать, что именно тогда произошло. Что он сказал? Почему приходил? Почему перестал меня искать тогда?

— Мама…

— Что мама! Что мама! Хочешь в чём-то обвинить меня? Конечно, давай обвиняй. Я ради тебя из дома уехала, квартиру продала, здесь купила. Тебе с дочкой помогаю. Всю жизнь тебе отдала, заботилась о тебе, кормила, одевала, образование дала. Ты даже в университете академ взяла, на заочное перевелась. Что бы ты делала без меня?! Неблагодарная!

— Мама, не преувеличивай!

— Нет, вы посмотрите на неё! Я же ещё и преувеличиваю! — она хлопает себя по бокам, качая неодобрительно головой.

Для меня с детства этот жест был сигналом к тому, что я обидела маму, расстроила её, не оправдала ожиданий. Она ведь в чём-то права. Во время беременности я не могла работать: сильный токсикоз, проблемы с гемоглобином. Если бы не она, то я вряд ли бы справилась с этим. Первые дни с малышкой я была потеряна: как кормить, как держать, как купать. Мама даже по ночам вставала и помогала мне.

— Он же тебя бросил! — продолжает она почти с трясущейся губой. — Ушёл к той… другой женщине! А потом вдруг является, весь из себя важный… Да я ему сразу сказала, чтобы больше ноги его здесь не было! Чтобы не смел тебя тревожить! У тебя теперь новая жизнь должна быть!

Я сглатываю подступающий ком. Он приходил, но… почему же послушал маму и не настоял на встрече? Он же всегда доводил все дела до конца. Всегда брал на контроль даже самые мелкие поручения.

— Он пытался узнать, где я? — уже почти шёпотом спрашиваю.

— Да какая разница! — мама к окну отворачивается. — Я тебя сберегла! Я оградила от него! Он бы только всё испортил, вернулся бы, наобещал, а потом опять… Ты должна мне благодарна быть, а не допрос с пристрастием устраивать! — она всхлипывает, закрывает лицо руками. — Я тебе так помогала. Недосыпала сначала с Димой, потом с тобой, сейчас с Эльзой. Я всегда хотела для тебя лучшего. Он тебя уже сломал. Я же помню, как ты уехала тогда. В тебе не было никаких эмоций. Думаешь, моё материнское сердце железное? Думаешь, я из стали состою? Думаешь, мне тебя не жалко? Свою кровиночку, с которой вместе, накрывшись под одеялом, над картошкой дышали или как уроки допоздна делали, или как я тебе ночью комнату украшала, чтобы ты едва открыла глаза и сразу начала улыбаться в день рождения.

Она плачет, и от этого у меня всё в очередной раз внутри обрывается. Ведь правда, что она была рядом. Да и для Марата никогда не было препятствием чей-то запрет. Я же знаю и помню его настойчивость. Как он едва дверь не выламывал, лишь бы до меня добраться, когда мама не выпускала к нему.

— Прости, — подхожу к ней сзади, обнимаю её, как в детстве всегда делала. — Я не должна была.

— Не стоит, Олеся, извиняться за то, что сделаешь повторно.

— Мааам…

— Хватит, дочка. Ты теперь взрослая. Мать своё дело сделала, отработала своё. Теперь только выслушивай упрёки.

Хочу возразить, но она резко вырывается из моих объятий, запираясь в ванной и включая воду. Но даже сквозь шум я различаю её всхлипы.

Глава 15

Марат

Квартира тонет в полумраке. Я стою у панорамного окна, глядя на ночной город, но не вижу огней. Вижу чёрный джип и алые розы в её руках. Вижу, как она улыбается ему. Этот образ въелся в сетчатку, как ожог.

— Ты даже не разделся.

Голос Лианы звучит из порога гостиной. Она в шелковом халате, с чашкой травяного чая в руках. На её лице — смесь усталости и нарастающего раздражения.

— Много работы, — бросаю, не оборачиваясь. Универсальная отмазка, которая перестала работать пару дней назад.

— Много работы, — повторяет она с лёгкой, ядовитой насмешкой. — Раньше «много работы» означало, что ты задерживаешься в офисе или на объекте. Сейчас это значит, что ты стоишь здесь, в темноте, и смотришь в никуда. Что случилось, Марат? Со вчерашнего дня ты сам не свой. Вернее, не со вчера. С того пожара.

Я молчу. Обсуждать с ней Олесю — всё равно что лить бензин на тлеющие угли. Она чувствует угрозу. И правильно чувствует.

— Это она, да? — Лиана делает шаг вперёд, её голос теряет налёт светской небрежности, становясь острым. — Та женщина из огня. Твоя бывшая. Я видела, как ты на неё смотрел, когда её увозила скорая. Как будто мир рухнул.

— Не придумывай, — резко обрываю, наконец поворачиваясь к ней. — Ты сама сказала — бывшая. История закрыта.

— История, судя по твоему виду, только что переиздалась с продолжением! — она ставит чашку на стол так, что та едва не раскалывается пополам. — Ты стал другим. Отдалённым. Холодным даже не как обычно, а… пустым. Ты ко мне не прикасаешься неделями. Или тебе нужна именно такая — запуганная, спасённая, чтобы чувствовать себя героем?

Её слова бьют почти в цель. Именно так всё и было в начале наших отношений. Она была идеальным отражением моих амбиций — красивая, успешная, не требующая погружения в мои демоны. И да, тогда, после краха с Олесей, эта «игра в спасение» (спасения её от скучного бойфренда-банкира, спасения себя от одиночества) давала иллюзию контроля.

— Хватит, Лиана, — произношу, устало потирая переносицу. — Не сегодня.

— А когда? Когда у тебя найдётся на меня время? Когда ты перестанешь видеть её призрак в каждой тени? — её голос срывается на крик.

Характерный звонок в дверь прерывает нас. Короткий, отрывистый сигнал, который мог исходить только от Рената. Он нечасто приходит в гости. Служба, личная жизнь. Знаю, даже девушка появилась. Не просто девушка, а самая настоящая его одержимость. Таким брата я никогда не видел. Да и с Лианой у него отношения паршивые.

— Тебе звонят, — c ледяным сарказмом констатирует Лиана. — Наверное, очередной «срочный объект».

Я игнорирую её, впуская брата в квартиру. Он не пьян, но его лицо, глаза словно в расплывчатой пелене угара.

— Мне нужно поговорить, — голос звучит низко, почти без эмоций. Но по нему я понимаю — случилось что-то серьёзное.

— Иди в кабинет, — киваю в сторону, прикрывая дверь.

Ренат проходит вглубь квартиры, удостоив Лиану лишь коротким кивком.

— Марат, — она останавливает меня, когда я прохожу мимо, следуя за братом. — Я твоя девушка! И требую объяснений! Мы не договорили.

Я останавливаюсь в дверном проеме. Она настроена воинствующе. Руки скрещены на груди, взгляд холодный. Наверное, не стоило соглашаться на подобные отношения. Или же не стоило затягивать с ними. Обычный и ни к чему не обязывающий трах — не самая лучшая идея.

— Лиана, — спокойно оборачиваюсь к ней, встречаясь с её полыхающими от спора глазами. — Это не твоя война. И, кажется, никогда ею не была. Ложись спать.

Я захлопываю дверь кабинета, отрезая её взгляд, полный недоумения и ярости.

— Ну что, рассказывай. Куда влип? — спрашиваю прямо. Я прекрасно знаю характер брата, он бы не пришел так поздно. Тем более не настаивал на разговоре.

Ренат не садится. Поворачивается ко мне, и в его тёмных глазах вижу решительный настрой.

— Мне предложили контракт. За границу. На полгода. Может, больше.

— Контракт, — повторяю медленно. — В рамках твоей деятельности? Или частный?

Он работает в ФСБ. Заграничные командировки — не редкость. Но он никогда не говорил о них заранее. И уж тем более не приходил «поговорить» об этом.

— В рамках. Но… специфичный. Связи с местными. Мониторинг. Нужен человек с моим профилем и чистой биографией здесь, — говорит он отрывисто, словно зачитывает краткую сводку. — Сборы — две недели. Я уже дал предварительное согласие.

Он не отводит взгляда, держится уверенно, но я прекрасно знаю его характер. Есть ещё что-то, о чём он не договаривает.

— Специфичный контракт с выездом на полгода. После того как ты только начал налаживать личную жизнь, — делаю паузу, давая словам осесть. — Ты хотел познакомить нас с Ариной. Мы думали, у вас всё серьёзно. Что это — та самая. А теперь — внезапный отъезд. Что не так, Ренат? Что ты скрываешь?

Мышцы на его челюсти вздрагивают. Он шумно втягивает воздух. Мелочи, которые его выдают.

— Ничего не скрываю. Карьера. Шанс. Ты же сам понимаешь, такие предложения не падают с неба дважды.

— Понимаю, — киваю. — Понимаю и то, когда мне врут в глаза. Особенно когда это делает мой брат. Это предложение — или приказ? Или… угроза?

Он резко отворачивается к окну, сжимая кулаки.

— Хватит, Марат. Решение принято. Я пришёл, чтобы ты узнал это от меня первым. Всё.

— Арина знает?

— Узнает. Когда нужно будет.

— И как ты думаешь, она тебя дождётся? После того как ты исчезнешь на полгода без внятных объяснений? — мой голос становится жёстче. Я знаю, что значит ждать. И знаю, что значит, когда ждут не тебя, а кого-то другого. — Или ты просто используешь этот контракт как удобный повод свалить, потому что испугался серьёзных отношений?

Он оборачивается так резко, что я инстинктивно оцениваю дистанцию. В его глазах вспыхивает ярость. Есть что-то, о чем он точно не скажет. Брат никогда не делился своими проблемами. Всегда пробивал стены сам.

Глава 16

Олеся

В офисе пахнет свежемолотым кофе, гулом очередных сплетен и обсуждением нового подрядчика и друга моего шефа, Марата Волкова.

Я перекладываю стопку бумаг, лишь бы занять себя чем-то и постараться создать видимость аврала, потому что вступать в обсуждения с коллегами своего бывшего мужа мне совсем не хочется.

— Олеся, зайди ко мне, — кивает мне начальник, проходя мимо нашего кабинета.

Мысленно выдыхаю, уже представляя, о чем именно пойдет разговор. Марат для него — слишком влиятельная фигура. Партнерство с ним — это возможность перейти на новый уровень выручки и статуса компании. Вчера на совещании я… слишком увлеклась, еще и вызов бросила.

— Присаживайся, — указывает на стул для посетителей, сам же снимает пиджак, вешая его на спинку черного кожаного кресла. — Вчерашнее совещание… впечатляющее зрелище.

Чуть ерзаю на стуле, сцепляя руки в замок перед собой. Я неплохой специалист, знаю точности и детали фирмы, но это не значит, что меня нельзя заменить. Вчера я как раз это не учла. Нарушила главное правило подобных переговоров: перешла границы, споря с ключевым подрядчиком слишком яростно при всех.

— Я понимаю, возможно, я была слишком…

— Настойчивой? — перебивает он, и в уголках его глаз появляются лучики. — Да, была. И это хорошо. Волков — тяжёлый клиент. Он привык давить. А ты не сдалась. Это заметили и оценили.

От неожиданности я замираю. Марат заметил? Он говорил обо мне?

— Но, — продолжает Сергей Петрович, и его голос становится тише, деловитее, — есть нюанс. Он — ключевой подрядчик, очень важный и очень… влиятельный. Его компания выиграла тендер не только потому, что предложила лучшие условия. У него есть рычаги. И сейчас он заинтересован в этом проекте лично. Что бы ни было между вами в прошлом… — он делает многозначительную паузу, давая понять, что если не знает о том, что мы были женаты, то между нами были романтические отношения, — …тебе нужно найти способ работать с ним без эмоций, как с любым другим партнёром, не давать повода для конфликтов и, что самое важное, — не давать ему повода усомниться в нашей, в твоем, профессионализме. Утихомирь свой боевой пыл, Олеся. Выигрывают не те, кто громче кричит, а те, кто умнее считает. Понятно?

Он смотрит на меня прямо, без осуждения. Это стратегический совет старого волка молодой особе, которая только начинает свой путь.

— Понятно, Сергей Петрович, — киваю я. — Спасибо.

— Иди, работай. И помни — ты у нас ценный кадр. Я на тебя ставку делал, когда брал на этот проект. Не подведи.

Я выхожу из кабинета с твёрдым намерением следовать его совету: «Без эмоций. Как с любым другим партнёром». Звучит просто. На практике — как приказать сердцу не биться чаще при виде опасности.

Я погружаюсь в цифры, графики, расчёты по альтернативному поставщику. К обеду у меня уже есть чёткая, выверенная презентация. Права на ошибку у меня нет. В конце концов, это только один проект, потом Марат уедет. Несложно. Переживу.

— Леська, ты чего не на обеде? — окликает меня Сергей Петрович, просовывая голову в приоткрытую дверь.

— Я хотела… пересмотреть презентацию еще раз, прежде чем отправить вам на проверку.

— Все, хватит, — по-отечески начинает хмурить брови. — Война войной, а обед по расписанию. Собирайся. По дороге как раз и обсудим все детали.

— По… дороге? — я хлопаю глазами, предчувствуя, что ответ мне совсем не понравится.

— Марат Рустамович ждет нас в ресторане. Даю тебе десять минут. Машина уже у входа.

Я даже ответить ничего не успеваю, когда сердце подскакивает куда-то к горлу.

— Но… я не думаю, что мне стоит…

— А ты не думай, Смирнова, — подмигивает мне шеф. — Марат лично настаивал на обеде с таким ярым специалистом. Сказал, никогда еще не встречал таких умных и красивых девушек. Я бы на твоем месте присмотрелся бы к нему. Мужик он, по слухам, хороший, надежный партнер. Был женат, но детей нет. Тебе именно такой нужен.

— Сергей Петрович, не знала, что вы подрабатываете еще и свахой.

— Какие твои годы, девочка, — смеется. — Ты еще много обо мне не знаешь. Ну, все, собирайся. Неэтично заставлять долго ждать такого человека.

Сердце бьется в отчаянном ритме. Руки над клавиатурой чуть дрожат. Я пытаюсь сделать вдох, но все равно этого не достаточно.

Марат ведь не просто так настаивал на обеде? Или я все придумала? Что если он узнал о… Эльзе? Что если он вдруг захотел с ней общаться, поэтому так неожиданно ввязался в этот проект?

— Сергей Петрович… — пытаюсь найти отговорку, но он уже машет рукой, отрезая все пути к отступлению.

— Десять минут, Смирнова. Не заставляй меня применять начальственный тон.

Он скрывается за дверью, оставив меня одну с бешеным пульсом, отдающим в висках, и мыслью, что я совсем не готова. Не готова играть в эту игру, где все правила написаны им, а мои единственные козыри — профессиональные знания и хрупкое самообладание, которое дало трещину ещё вчера.

Я медленно поднимаюсь, иду к зеркалу, поправляю прядь волос, пытаюсь стереть с лица следы паники. «Без эмоций. Как с любым другим партнёром», — шепчу это про себя. Но в зеркале смотрит на меня не хладнокровная стерва, а испуганная женщина, которую снова загоняют в угол, а загнал её туда человек, который когда-то клялся любить её вечно.

Не помню, как спускаюсь вниз, как сажусь в машину. Зато прекрасно осознаю, когда в ресторане темный, пронзительный взгляд моментально находит меня. Я делаю глубокий вдох, расправляю плечи и делаю шаг вперёд.

— Сергей Петрович, рад вас видеть, — его голос, низкий и ровный, звучит безупречно вежливо. Он пожимает руку моему шефу. — Олеся Дмитриевна, добрый день.

Он протягивает руку и мне. Его ладонь сухая, тёплая, хватка уверенная, но не давящая. Ровно на три секунды. Как и вчера. Никакого намёка на что-то личное. Я отвечаю что-то стандартное, надеюсь, что мой голос не дрожит.

Мы садимся за столик у окна, откуда открывается вид на деловую часть города. Он действительно изменился. Не внешне — те же резкие, высеченные черты, тот же сильный подбородок, те же губы, сжатые в привычную тонкую линию. Изменилось что-то глубже, в самой ауре. В нём нет той лёгкой, иногда раздражающей самоуверенности молодого командира СОБРа, который был готов свернуть горы одним взглядом. Сейчас это уверенность иного рода. Он не заполняет собой пространство, он его контролирует. Каждым жестом, каждым взглядом.

Глава 17

Никто не называет меня так уже два года. Мама — «дочка» или «Олеся». Юля — «Леська». Коллеги — «Олеся Дмитриевна». Только он. Только его низкий, чуть хрипловатый голос мог превратить это имя в нечто большее, чем просто сокращение. В ласку. В принадлежность.

Как я живу? Что он хочет услышать? Что я еле свожу концы с концами? Что я всё еще каждую ночь просыпаюсь от кошмаров, где он исчезает в дыму? Что наша дочка учится ходить, и её смех — единственное, что держит меня на плаву? Что я ненавижу его и одновременно храню старый свитер, который всё ещё пахнет им?

Я открываю рот, но звук не выходит. В горле ком. Тянусь к стакану с водой, лишь бы выиграть время и не высказать всё то, что копилось эти два года.

— Живу, — наконец выдавливаю я, не так равнодушно, как хотелось бы. — Работаю. Ращу дочь. Всё как у всех.

«Всё как у всех». Самая большая ложь, которую я когда-либо произносила. Ничего не «как у всех». Всё пронизано его отсутствием, а теперь — его внезапным, пугающим присутствием.

Он кивает, медленно, будто взвешивая каждое слово. Его пальцы лежат на столе. Длинные, сильные, с чёткими сухожилиями. Я помню, как они ощущались на моей коже. Тепло и шероховатость. Безопасность.

— Я видел… вас вчера. С Игорем, — произносит он тихо, и в его голосе впервые за этот обед проскальзывает что-то не деловое. Не нейтральное. Что-то похожее на… ревность. — Цветы. Он встречал тебя с цветами.

Всё внутри закипает от внезапной ярости. Неужели он думал, что только ему позволено встречаться с женщинами? Или что я не могу никому понравиться? Или он думал, что стану умолять его вернуться, а в итоге я не просто выжила, а встала самостоятельно на ноги!

— А что, Марат? — мой голос срывается, становится еще более отрывистым. Я чуть подаюсь вперед, стараясь не сорваться. Оказывается, два года прошли впустую. — Разве я не имею права на цветы? На внимание? Или я должна была надеть траур и скорбеть по тебе вечно? Ты сделал свой выбор. Чёткий и ясный. Ты ушел. У нас больше нет права спрашивать друг у друга отчёта.

Он не отводит взгляда. Его серые глаза становятся темнее, сужаются. Челюсть сжимается сильнее. На скулах появляются желваки.

— Я не уходил от тебя, — говорит он сквозь зубы, выделяя каждое слово. — У вас… всё было серьёзно. Я решил не мешать.

— Не мешать кому? Себе? — не выдерживаю и срываюсь.

— Не мешать вам быть счастливыми!

Глава 17.1

— Мешать вам быть счастливыми! — вырывается зло у него, словно это я виновата в разводе. Удобно, нечего сказать. — У меня было достаточно доказательств, что ты нашла то, чего у нас не было. Спокойствие. Надежность. Без моих постоянных вызовов, дежурств и той проклятой тени риска, которая висела над нами. Ты ждала ребенка и была счастлива. Что оставалось делать? Прийти и всё сломать? Стать тем самым бывшим, который ломает чужое счастье? Своим присутствием напомнить тебе обо всём том плохом, что было?

Я сжимаю пальцами край ткани скатерти, не до конца понимая его извращенную логику. Он ушел, чтобы я стала счастливее? Вместо того чтобы чинить, он решил самоликвидироваться?

— Факты? — повторяю я, и мой голос звучит хрипло от нахлынувших эмоций. — Какие факты? Слова твоей новой пассии? Нашёптывания моей матери, которая тебя никогда не принимала? Ты, который всегда требовал железных доказательств, поверил в первую же удобную для тебя историю! Ты доверился кому угодно, только не мне. Самое страшное… — голос дрожит, но я не останавливаюсь, из последних сил сдерживая слёзы обиды, — ты поверил, что я могла быть счастлива, когда всё, что я хотела, — это чтобы ты просто… вернулся домой. Чтобы ты был рядом. А ты выбрал самый простой для себя путь — поверить в красивую ложь и уйти, возложив на себя нимб мученика. Оставил меня одну с самыми настоящими последствиями, которые мы создали вместе. Спасибо за такое «великодушие».

— Удобную версию? — он повторяет, и в его глазах вспыхивает огонь. — Ты называешь это удобным? Каждый день я просыпался с ощущением, что меня предали два самых близких человека! Что всё, во что я верил, оказалось ложью. А ты говоришь об «удобстве».

— А что же это было, как не удобство? — всё внутри кричит от несправедливости. — Тебе было удобнее поверить, что я — предательница, что я променяла тебя на кого-то другого. Потому что это освобождало тебя от ответственности. От необходимости что-то исправлять. От чувства вины за то, что ты сам всё сломал ещё до этого!

Он замирает, будто я ударила его. В его глазах вспыхивает странный огонь, и он резко подаётся ещё вперед, сокращая расстояние между нами.

— Что я сломал?

— Ты перестал видеть меня. Слушать. Ты уходил в работу, в проблемы своей семьи, а я оставалась одна в той пустой квартире, чувствуя себя… мебелью. Приложением к твоей жизни. А когда наступила самая сложная пора, когда я больше всего нуждалась в тебе… тебя не оказалось рядом. Ты исчез ещё до того, как тебя не стало рядом физически.

— Я… — он начинает, но его прерывает довольный голос Сергея Петровича.

— Ещё раз прошу прощения, — с улыбкой произносит мой шеф. — Олеся, вы договорились с Маратом по техническим вопросам?

Марат откидывается на спинку стула, и я вижу, как с невероятным усилием он натягивает на себя маску делового партнёра. Но я замечаю, как напряглись мышцы шеи.

— Да, Сергей Петрович, — его голос ровный, лишь чуть более хриплый, чем минуту назад. — Обсудили ключевые вопросы.

— Думаю, мы закрыли их, — произношу, окончательно ставя точку в нашем коротком разговоре.

Глава 18

Марат

Смотрю в окно, но снова вижу её лицо за столом. Бледное, с двумя яркими пятнами на скулах от сдержанных эмоций. Глаза, синие, как ледник в ясный день, полные такой боли и такого гнева, что они казались почти чёрными.

«Ты исчез ещё до того, как тебя не стало рядом физически».

Блять! Каждый её удар попал точно в цель. В ту самую рану, которую я два года притворялся, что не замечаю.

Взволнованный голос матери заставляет вернуться в реальность.

— Ренат, ну как же так! Только жизнь начала налаживаться! А девушка? У вас же было все серьезно?

Брат что-то бубнит в ответ, голос глухой, отстранённый. Он уже сделал выбор. Убежал. Я понимаю это с первого взгляда. У него тот же самый взгляд «в никуда», что был у меня два года назад. Когда кажется, что, сбежав от одной проблемы, найдёшь покой, но в итоге это только иллюзия.

— С Ренатом всё понятно, — отец подходит сзади и хлопает меня по плечу. — Решение принял, пусть отвечает. Но у тебя, Марат, вид нерабочий. Вид человека, который наступил на мину и только что понял, что она взорвалась.

Он всегда видел слишком много.

— Новый проект, — бросаю я, глядя в темноту за окном. — Большой объём.

— Проект, — повторяет отец, и в его голосе слышен лёгкий скепсис. — Это не от проекта у человека в глазах стоит… пустота. Что случилось?

— Ничего особенного, — отвечаю уклончиво.

— Ты не отвечаешь на вопрос, — отец не отводит взгляда. — Давай по-другому. Твой новый проект… насколько детально ты его прорабатывал? Сам все договорённости вёл? Лично подрядчиков выбирал?

Вопросы звучат по-деловому, но я слышу подтекст. Он копает.

— Детально. Сам.

— И ни одна фамилия тебя… не насторожила? Ни один сотрудник партнёра? — Он делает паузу, давая мне полностью переварить вопрос.

Я молчу, стискиваю челюсть. Он знает. Кто сказал? Мать? Общие знакомые? Или он следил за мной? Отец давно отошел от дел, но все еще имеет связи.

— Может, хватит говорить загадками?

— Хорошо, — он ставит бокал на гладкую поверхность стола с такой силой, что по стеклу идёт трещина. — Твоя бывшая жена работает в той самой компании, с которой ты сейчас в одной связке. Да или нет?

В его голосе то же холодное пренебрежение, что и тогда. Отец всегда был против нашего брака с Олесей. Считал её слишком молодой, импульсивной, не подходящей опорой для собровца, бойца, который постоянно видит грязь и опасность. Что она просто не выдержит этого напряжения. В какой-то части он был прав. Леся действительно не выдержала этого, ради ее спокойствия я ушел из структур. Наплевал на карьеру. А она ушла к моему другу.

— Да.

— И ты, значит, зная это, всё равно ввязался в этот проект? — Его голос повышается на полтона, что у него равносильно крику. — Мало тебе было разочарований от этой женщины? Мало того, что она тебе жизнь исковеркала, так теперь ещё и по работе головную боль создаст? Ты что, специально искал себе проблемы? Или… — он делает шаг ко мне, и его взгляд становится пронзительным, — или ты надеялся, что что-то изменилось? Что она изменилась?

Последний вопрос повисает между нами, обжигающе откровенный.

— Это работа. Никаких надежд.

— Не ври мне! — резко отрезает отец. — Я тебя слишком хорошо знаю! У тебя в глазах не «работа». У тебя в глазах бардак! И он из-за неё! Снова! Ты думаешь, я не видел, как ты после свадьбы изменился? После развода каким был? А теперь… в тебе вообще чёрт знает что! Ты хочешь сказать, что её появление в офисе — это совпадение?

— Я не выбирал её в команду! — жестко вырывается у меня, заставляя отца на секунду остыть. — Я не знал!

— Не знал? — Он фыркает. — Ты, который всегда всё про всех знает? Ты не проверил ключевых специалистов у нового партнёра? Да брось, Марат. Ты либо проявил халатность, беспрецедентную для тебя, либо… ты где-то в глубине надеялся, что она там окажется. Хотел снова наступить на те же грабли. И, судя по твоему виду, уже наступил.

Он молчит, сканируя меня взглядом. Хочет уловить эффект от сказанного, чтобы потом использовать это против меня. И где-то в глубине души мне и самому страшно признаться, что при виде ее фамилии в списках я не стал копать. Не стал, потому что… Хуй знает почему! Возможно… потому что надеялся. На что? На второй шанс? На то, что смогу что-то исправить? Или просто на то, чтобы снова увидеть её, даже если это будет больно.

— Что теперь будешь делать? — спрашивает отец после затянувшейся паузы.

— Это мое дело, отец. Будет лучше, если ты не станешь лезть в мою работу.

— Ладно, — он отворачивается к окну, к той же темноте, в которую только что смотрел я. — Это твой выбор. Твоя жизнь. Только помни — твоя мать не переживёт ещё одного такого удара. И я… не хочу видеть, как ты снова ломаешься из-за неё. Решил работать — работай. Но голову от сердца отключи. Раз и навсегда.

Отец снова пристально смотрит на меня. Чувствует сопротивление. Чувствует, что его картина мира дала трещину. Для него всё, что касается семьи, — дело принципа.

— Кстати, о личном. Как Лиана? Давно не была в гостях. Всё в порядке?

Я резко оборачиваюсь, пристально смотрю на него. Он даже не замечает свою ошибку.

— Что значит «в гости»? Когда вы с ней успели познакомиться?

Глава 18.1

— Что значит, «когда познакомились»? — он оборачивается ко мне, и на его лице привычная невозмутимость, но в глазах мелькает что-то уклончивое. — Ну, заходила как-то. Мимоходом. С тобой же связаться было невозможно, вечно на объектах.

— Папа, — голос у меня звучит низко, почти рычаще. Я делаю шаг вперед. — Ты всю жизнь ненавидел, когда тебе лгут в глаза. Не делай того же. Когда вы познакомились с Лианой?

Он отводит взгляд, и это его первое поражение. Он никогда не отводит взгляда, когда говорит правду.

— Да как-то… после твоего развода. Год назад, наверное, — бормочет он, делая вид, что поправляет занавеску. — Твоя мать волновалась. Ты пропал. Не приезжал, не звонил. Мы поехали к тебе. Думали, может, с тобой что… А там эта… женщина. Открыла дверь. В твоём халате.

Каждое слово отдается чем-то тяжелым в груди. Они приехали в тот период, когда я пытался забыться во всем. С головой ушел в работу. И Лиана… Кажется, впервые я трахнул ее именно год назад, когда она стала настойчиво предлагать себя. Мне было удобно. Она была согласна. Не требовала разговоров. Но в моём халате… Я до сих пор не позволяю ей прикасаться к моим вещам. Между нами не было и быть не могло никаких серьезных отношений, как и сейчас.

— Она сказала, что вы вместе, — продолжает отец, и в его голосе теперь прорывается сдержанная обида. — Что у тебя всё хорошо. Что ты много работаешь. Что нам не стоит беспокоиться. А ты… ты даже не удосужился позвонить и сказать, что у тебя появился кто-то. Что ты не один. Мы же не чужие, Марат!

Всё внутри закипает. Не от их вторжения — в каком-то смысле они имели право волноваться. А от этой лжи. От того, что Лиана позволила себе такую ложь. И от того, что они в неё поверили. Поверили, что эта холодная, расчётливая женщина может быть чем-то для меня, кроме временного анестетика.

— Она не моя девушка, — резко вырывается у меня. — Мы не живём вместе. И никогда не жили. Она… для секса. Для разгрузки. Не более того. Я не говорил вам, потому что не о чем было говорить.

Отец морщится. Для него семья всегда была святой. Женщин нельзя использовать. Я и сам придерживался этого мнения, пока Лиана не стала предлагать себя в открытую, а мне было плевать. Просто секс. Просто разгрузка. Лицо отца меняется еще больше. Его представление о порядке, о правильных отношениях, о том, как должен вести себя его сын, в очередной раз рушится.

— Что?! — его голос гремит, заглушая даже тиканье старинных часов на камине. — Ты сожительствуешь с женщиной, которую не считаешь девушкой? Используешь её? И она позволяет? Да ты… Да кто ты после этого? Какой-то…

Он не находит слов. Его лицо багровеет.

— Ты не понял, отец. Мы не сожительствуем. У нее нет ключей от моей квартиры. Она приходит, когда это нужно мне.

Мы стоим нос к носу, оба тяжело дышим. В его глазах я вижу не только гнев, но и что-то похожее на боль. Боль от того, что его сын, всегда такой сильный, такой несгибаемый, опустился до этого.

— Сколько можно, Марат?! — кричит он, уже не сдерживаясь. — Сколько можно убиваться по этой… девке! Она тебя бросила! Променяла на твоего же друга! У неё его ребёнок! А ты что? До сих пор живёшь в прошлом? До сих пор позволяешь ей крушить тебя, даже когда её нет рядом? Она уже давно тебя забыла, а ты…

— О чём вы тут кричите?! — в кабинет врывается мама. Её лицо бледное, испуганное. Она хватает отца за рукав. — Руслан, успокойся! Давление! Марат, что происходит?

— Ничего не происходит! — рычу, отступая на шаг. Всё тело напряжено до предела. — Мне пора.

— Нет, постой! — мать бросается ко мне, её пальцы впиваются в мою руку с неожиданной силой. — Ренат уезжает! Я не верю ни в какие срочные контракты! С ним что-то не так! И с тобой… с тобой, сынок, тоже явно не всё хорошо. Останься. Пожалуйста. Пусть мы хоть один вечер проведём все вместе. Как семья. Пока ещё… пока ещё мы все здесь.

В её голосе — настоящая, щемящая мольба. В её глазах слёзы. Всё во мне протестует. Хочется вырваться, хлопнуть дверью, уехать в свою пустую, но хоть предсказуемую берлогу. Но я смотрю на мать. На её седые виски, на морщинки у глаз, которые стали глубже за эти два года. Она боится. Боится потерять нас обоих.

Я делаю глубокий, прерывистый вдох. Воздух обжигает лёгкие.

— Хорошо, — выдыхаю, и слово даётся с огромным трудом. — Останусь. На вечер.

Мать меня обнимает, утыкаясь мне в грудь. Наши взгляды с отцом пересекаются, и я понимаю, что вечер будет очень долгим.

Глава 19

Олеся

В офис я прихожу в семь утра, сама не понимая зачем. Включаю новую кофемашину, которую поставили только вчера. Перекладываю бумаги, сортирую папки. Совещание начинается ровно в девять. Марат как всегда безупречен. Тёмно-синий костюм, белая рубашка без галстука. Холодный взгляд и расслабленная поза.

Мы обсуждаем график поставок бетона. Его вопросы точны, деловиты. Мои ответы — чётки и выверены. Он говорит об интервалах. Я — о логистических окнах. Ничего личного. Только работа. Идеально. Профессионально. Невыносимо.

Каждый раз, когда я поднимаю глаза от документов, я ловлю на себе его взгляд. Не пристальный, не наглый. Быстрый, скользящий, но… тяжёлый. Как будто он не просто слушает мой отчёт, а сканирует меня целиком, ищет что-то за словами. А я чувствую себя подопытным кроликом. И одновременно — предателем самой себе. Потому что часть меня… отзывается на этот взгляд. Старая, глупая часть, которая помнит, что такое — быть под его защитой, в центре его всепоглощающего внимания.

После совещания мы оказываемся вдвоём в коридоре, по пути к лифтам. Наши шаги отдаются эхом в пустом пространстве.

— Отчёт по совместимости материалов, который ты запрашивала, — говорит он, не глядя на меня, протягивая флешку. — Всё там. Включая протоколы испытаний.

— Спасибо, — беру флешку, стараясь не коснуться его пальцев, но всё равно не получается. Мимолётное касание, и по руке пробегает знакомый ток. Я чуть не роняю пластиковый корпус. — Я… изучу сегодня.

— Я знаю, — отвечает он просто. И в его голосе нет высокомерия.

День тянется мучительно медленно. Мы пересекаемся ещё пару раз — у кофемашины, где он молча ждёт, пока я налью свой капучино, и лишь потом подходит сделать свой американо. В коридоре возле серверной, когда я несу стопку бумаг и почти налетаю на него, заворачивая за угол. Он инстинктивно хватает меня за локоть, чтобы я не упала. Его рука твёрдая, горячая, даже через рукав блузки, оставляет ожог.

— Осторожнее, — произносит тихо, сразу же отпуская. Но отпечаток его пальцев так и остаётся на коже.

К четырём часам напряжение достигает пика. Я изучила отчёт, осталось только обсудить его. Сергей Петрович на выезде. Придётся звонить Марату лично. Или… зайти к нему в кабинет. Сделать всё по-взрослому. Профессионально.

Мне требуется ещё полчаса, прежде чем набрать его номер и договориться о совещании.

Его временный кабинет находится в конце этажа. Каждый стук каблуков по плитке отбивается в такт моему пульсу, который я никак не могу успокоить.

Дверь приоткрыта, но я всё равно касаюсь костяшками пальцев дверного полотна.

— Войдите, — всё тот же хриплый голос проскальзывает по всему телу.

Он сидит за столом, уткнувшись в ноутбук, свет от экрана выхватывает резкие черты лица. Он смотрит не на экран, а куда-то в пространство перед собой. Выглядит уставшим. По-настоящему. Так я видела его только тогда, когда он возвращался с длительных заданий.

— Марат Русланович, есть вопросы по отчёту, — произношу, останавливаясь на пороге.

Его взгляд фокусируется на мне.

— Проходите, Олеся… Дмитриевна.

Я закрываю дверь и сажусь на стул для посетителей, кладу перед ним листы с вопросами. Мы начинаем обсуждать технические детали. Плотность материала, коэффициент теплопроводности, допуски. Его ответы точны, но кажутся автоматическими. Он смотрит то на бумаги, то на меня, и в его взгляде я снова вижу эту внутреннюю борьбу. Как будто он решает какую-то другую, гораздо более важную задачу.

— Олеся… — произносит он, когда я уже поднимаюсь со стула.

Я замираю, повернувшись к нему спиной, рука уже на дверной ручке. Сердце начинает биться где-то в горле.

— Что?

Пауза. Я слышу, как он шумно выдыхает.

— Ничего. Можешь идти.

Но это не «ничего». Это висит в воздухе с самого утра. С того самого момента. Это — невысказанность. И если я сейчас не спрошу, это будет давить на меня ещё сильнее. Проклятое любопытство и жажда правды, которые всегда были моей слабостью, перевешивают осторожность.

— Марат, — делаю паузу и на секунду прикрываю глаза. — Ты… после развода приезжал к моей матери?

Вопрос вырывается сам, без подготовки. Я медленно оборачиваюсь к нему, встречаясь с его потемневшим взглядом, в котором когда-то тонула. О котором мечтала. Который ждала.

Замечаю, как его плечи напрягаются под тканью рубашки.

— Да, — наконец говорит он. Одно слово. Глухое, как удар в гонг.

— И… что она сказала тебе? — я делаю шаг к нему, уже не думая о профессиональных границах. Мне нужно знать. Даже если это будет больно. Даже если это убьёт последнюю надежду. — Что именно она тебе сказала, Марат?

Глава 20

— Что она сказала тебе, Марат?

Я стою посреди его кабинета, забыв и о бумагах, и о границах, которые сама же пыталась выстроить.

Он отводит взгляд к окну. Его лицо в профиль кажется еще суровее, и я вижу, как работает его челюсть.

— Она сказала, что ты уехала. С Игорем. Что у вас всё серьёзно. Что ты ждёшь… ребёнка. И счастлива. Что я не имею права тебя тревожить. Что я и так всё испортил, а теперь у тебя есть шанс на нормальную жизнь. Без меня.

Каждое слово падает, как камень в тихую воду, и расходящиеся круги — это волны той старой боли, которая теперь обретает новые, чудовищные очертания.

«Счастлива».

«Нормальная жизнь».

— И ты поверил? — глупый вопрос слетает с уст быстрее, чем я осознаю это. — Ты же знал мою мать. Знал, как она к тебе относилась.

— Я знал, — соглашается он, поворачиваясь ко мне и ловя меня вновь в свою гипнотическую ловушку. — Но в тот момент… у меня была пустая квартира и твой выключенный телефон, подтверждающий, что ты поставила меня в чёрный список, — он горько усмехается, а я, кажется, впервые ощущаю его боль. — Слова твоей матери, которые… совпадали с моими самыми большими страхами. Что я тебе не додал. Что ты нашла того, кто может дать больше. Спокойствие. Надёжность.

Он произносит это без злости, с каким-то странным принятием. Как будто эта ложь была для него закономерным финалом истории, в которой он изначально был плохим героем.

— Я не нашла никого, — выдыхаю, и эти слова вырываются сами, против воли. — Ты исчез. Просто растворился. Мама твердила, что тебе плевать, что ты даже не поинтересовался. А я… была в таком состоянии, что готова была поверить во что угодно. Даже в то, что ты мог так просто… стереть нас.

— «Нас»? — он перехватывает это слово, и в его взгляде вспыхивает что-то острое, живое. Он делает шаг ко мне, сокращая расстояние. — Олеся. Ты звонила мне? После… того как я ушёл? На старый номер?

— Я… да. Звонила. Много раз, — признаюсь шёпотом. — Потом писала в мессенджер. Потом… перестала.

Он проводит ладонью по лицу, а у меня почему-то все внутри сжимается. Что-то ведь не так? Или так, просто я сама хочу вновь поверить в то, что всё ещё можно вернуть.

— Тот номер… я был вынужден его заблокировать, потому что Ренат попал в плен. Мне пришлось… вмешаться. Я разблокировал его только спустя месяц, но сообщений там никаких не было. Я думал… — он не договаривает, но я понимаю. Он думал, что я молчу. Что я просто вычеркнула его.

Мы стоим в тихом кабинете, разделённые метром паркета и двумя годами, выстроенными на фундаменте одной лжи. И этот фундамент сейчас трещит и рушится на наших глазах, обнажая пропасть невысказанного.

— Почему ты не пришёл сам? — спрашиваю, но голос продолжает дрожать. — Почему не пришёл ко мне, не спросил лично? Ты же всегда шёл напролом. Почему тогда… отступил?

Он смотрит на меня, и в его взгляде я вижу того самого Марата — упрямого, сильного, но впервые в жизни — растерянного.

— После того, как ты прислала документы на развод? Я ведь до конца не верил, пока не увидел тебя с ним, выходящей из женской консультации и рассматривающими какой-то снимок. Вы оба выглядели так, как должны выглядеть люди, у которых всё впереди. У которых есть общее будущее. В тот момент все мои вопросы отпали сами собой. Больше искать тебя не имело смысла.

Пульс грохочет в висках. Грудная клетка сжимается настолько сильно, что я ощущаю боль. Все было подстроено. Мама, Игорь. Что если… Марат и не знает о ребёнке?

— Лесь… а тогда, до всего этого… — он делает паузу, подбирая слова. — Ты была счастлива? Хотя бы иногда. С нами. Со мной.

Этот вопрос обжигает сильнее любых обвинений. Он спрашивает про нас. Про то, что было до краха. И это самый страшный вопрос, потому что на него есть только один честный ответ.

Я открываю рот, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, стирая всю злость, всю броню.

— Да, — выдыхаю, и голос срывается. — Была. Очень. Даже когда было трудно. Даже когда ты пропадал на службе. Потому что… я знала, что ты вернёшься. Что мы — это мы. Пока…

Я не могу договорить. Комок в горле душит меня. Пока он сам не решил, что «нас» больше нет.

Я почти решаюсь спросить про дочь. Если все было подстроено, то он… возможно, не знает о ней.

Я открываю рот, но мой тихий голос тонет в громкой мелодии его стандартного рингтона. Я непроизвольно бросаю взгляд на дисплей, где светится имя “Лиана”, и вопрос об Эльзе отпадает сам собой.

Эта женщина. Та, что была с ним, когда я одна рожала его дочь. Та, что сейчас звонит ему вечером.

Напряжение, доверие, боль — всё рушится, сменяясь знакомой, едкой горечью. Я отступаю на шаг, выпрямляю спину, смахиваю предательские слезы с ресниц.

— Ответь, — произношу, собирая остатки самообладания. — Там, наверняка, что-то важное.

Я не дожидаюсь его реакции. Резко дёргаю ручку вниз и толкаю дверь от себя, выскальзывая в светлый коридор офиса.

Глава 21

Марат

Приходится стиснуть зубы, чтобы ответить на звонок и не послать ее по известному адресу.

— Марат. Марат, пожалуйста, давай поговорим.

— Лиана, — выдыхаю сквозь стиснутые зубы. — О чем говорить? Кажется, мы все уже выяснили.

— Нет, Марат, пожалуйста. У нас же все так хорошо было. Почему все изменилось? Я же… я… У нас всё было серьёзно! Мы… мы были вместе!

— Хватит, Лиана. Наши отношения дальше постели не заходили. Я тебе ничего не обещал, и ты прекрасно это знала! — грубо срываюсь на нее, хотя понимаю, тут мой проеб. Нужно было давно эти ненормальные отношения пресечь, но я просто хотел заполнить пустоту, которая стала давить на меня из-за ухода Олеси.

В трубке — тяжёлое, прерывистое дыхание. Потом всхлип.

— И это всё только из-за того случая с твоими родителями? Так я все могу объяснить. У тебя в офисе та самая внезапная проверка нагрянула! Тебе нужно было срочно уехать, а моя одежда в стиралке была! Вот я и набросила твой халат, когда в дверь позвонили! Не голой же твоим родителям открывать, в конце концов?! Я же хотела помочь, сгладить ситуацию! Сказала, что у тебя всё хорошо, что ты занят! А ты… ты даже спасибо не сказал! А теперь ещё и обвиняешь!

Устало присаживаюсь в кресло и тру переносицу. Она, полуголая, в моём халате, решила сыграть роль хозяйки. Чтобы впечатлить? Чтобы застолбить территорию? Исказила всё до неузнаваемости.

— Ты не должна была ничего говорить, Лиана. И уж тем более — надевать мой халат и представляться кем-то, кем ты не являешься. Ты всё усложнила. И себе, и мне. На этом наш… контракт окончен.

Сбрасываю вызов и иду за Олесей. Мне нужно было её остановить. Нужно было заставить договорить.

Коридор пуст, только светятся экраны компьютеров за стеклянными перегородками.

Кабинет пуст. Свет выключен. На столе — аккуратно сложенные папки, поставленная на зарядку беспроводная мышь. Ничего лишнего. Как будто её и не было здесь сегодня. Как будто наш сегодняшний разговор — просто мираж.

Блять!

Чуть ударяю кулаком о косяк и возвращаюсь к себе за вещами.

Нужно ехать. Домой. Хотя что это за дом? Квартира-студия, больше похожая на штаб: минимализм, холодный свет, ничего личного. Ни одной её вещи.

По дороге мозг продолжает крутить кадры. Её лицо, когда она сказала «была счастлива». Слёзы, которые она смахивала. И этот последний, обрывающий всё, звонок. Я не должен был позволить ей уйти.

Подъезжаю к дому. В кармане вибрирует телефон. Я вынимаю его, ожидая увидеть настойчивое «Лиана», но на экране — «Ренат».

— Брат, — беру трубку, входя в лифт. — Что там?

— Всё. Собрался. Выезд чуть придется сдвинуть, — его голос спокоен, даже как-то неестественно ровен. — Но позвонил не для этого. Поздравь меня.

— С чем?

— Женюсь.

Я замираю. Лифт останавливается на этаже, двери открываются, но я не выхожу.

— Молодец, — наконец выдавливаю. Значит, с Ариной они всё же помирились? Значит, он не убегает от неё, а, наоборот… — Значит, Арина всё-таки… — начинаю я.

Ренат начинает громко смеяться в трубку. Смех невесёлый, какой-то дерзкий, почти вызывающий.

— Арина? Нет, братан. Я женюсь на Соне.

Я упираюсь плечом в стену лифта, чтобы двери не закрылись.

— На какой ещё Соне? — мой голос звучит резче, чем нужно.

— На Соне Кузнецовой, если быть точнее, — говорит он, и в его тоне появляются знакомые мне нотки — смесь азарта, вызова и какой-то безнадёги. — Ты её не знаешь. Свадьба через неделю. Просто поздравь и забудь.

— Ренат, что за хуйню ты несёшь? — не сдерживаюсь я. — Где ты, я сейчас приеду.

Глава 22

Марат

До квартиры Рената я добираюсь глубокой ночью. Обычный панельный дом на окраине с неработающим лифтом. Он сам её выбрал и даже взял ипотеку, гордый. «Своё, братан, своим трудом!» — до сих пор хвастается. Сейчас подъезд пахнет сыростью, старым линолеумом и чем-то кислым.

Дверь открывается почти сразу, как будто он стоял за ней. Ренат не выглядит только что вставшим. В тёмных джинсах и мятом чёрном худи, на ногах носки. Пустая прихожая и вид на гостиную, заваленную картонными коробками. Некоторые распакованы, оттуда торчат книги, посуда, какие-то провода. Ничего не убрано. Не похоже на подготовку к свадьбе. Похоже на временную стоянку.

— Заходи, — бросает он, разворачиваясь и уходя вглубь квартиры.

Я захлопываю дверь и следую за ним. В гостиной всё ещё пахнет свежей краской. На небольшом журнальном столике открытая коробка с пиццей и бутылка обычной воды. Он плюхается в кресло, я остаюсь стоять, прислонившись к косяку.

— Ну? — начинаю без предисловий. — Объясняй. Сначала срочный, «специфичный» контракт с выездом. Теперь — женитьба на какой-то Соне, про которую я впервые слышу. Свадьба через неделю. Что происходит, Ренат?

Он смотрит не на меня, а в окно, на грязное стекло и темнеющее небо.

— Жизнь происходит. Взрослая. Решения принимаю, — его голос монотонный, без эмоций.

— Не гони, — пресекаю резко. — Взрослые решения не принимаются в пожарном порядке, особенно такие. Этот контракт… он пахнет. И не деньгами. Он пахнет проблемами. Большими. И эта Соня… Она связана с этим?

Он медленно поворачивает голову, и в его глазах — пустота, которая пугает больше любой ярости. Рената я видел в любом состоянии, но никогда в подобном. Когда в глазах решимость, а на душе пустота. Словно он ломает себя.

— Что ты хочешь услышать, Марат? Что меня шантажируют? Что заставляют жениться? Или что я просто нашёл любовь всей жизни и решил не терять времени?

Его цинизм обжигает. Я отталкиваюсь от косяка, делаю два шага и хватаю его за грудки худи, приподнимая.

— Ты будешь со мной говорить нормально, или мы сейчас по-мужски разберёмся, а потом я всё равно всё узнаю? — рычу ему в лицо. — Я не для того тебя из той задницы вытаскивал, чтобы ты сейчас вляпался в другую и молчал! Кто такая Соня Кузнецова?

Он не сопротивляется, висит в моих руках, как тряпичная кукла, и его пассивность злит ещё больше.

— Отпусти, — произносит ровно, глядя в глаза. Пацан перед трудностями и вызовом не пасует. — Не в ней дело.

— А в чём? — трясу его. — В чём дело, Ренат?!

— В том, что она беременна! — вырывается у него наконец, сдавленно, с надрывом.

Я разжимаю пальцы. Он тяжело опускается на стул, проводя рукой по шее.

— Беременна, — повторяю я, пытаясь осмыслить. — Твой?

— Мой, — коротко кивает, потирая переносицу. — Шесть недель. Я отсрочку попросил у командования. Потом с женой переезжаем.

— А как же Арина? Или ты с двумя сразу мутил?

Брат, конечно, не монах, девушки у него всегда были, но героем-любовником он тоже не был.

— Нет, не с двумя, — выдыхает он наконец. — С Ариной… это было не то. Она… просто хотела «крутого парня из спецслужб». Выгодную партию.

— А Соня, значит, твоя иная? — присаживаюсь на диван, оценивая брата. Явно же что-то не договаривает.

— Мар… там всё сложно. Просто не лезь. Её отец — обычный работяга с завода, жёсткий, старомодный. Она рассказать о беременности боялась. Я случайно узнал, — он горько усмехается. — Арина помогла. Не специально, конечно, но… Соня сказала, что хочет оставить ребёнка. Что это её выбор. А я… не могу просто смыться, Марат. Я её использовал. В гневе. А она теперь носит моего ребёнка.

— Ты влюблён в неё? — спрашиваю прямо, без мягкостей.

Он снова отводит глаза.

— Я ей должен. И ребёнку. Контракт…

— Побег после случившегося? — предполагаю, что там история мутная. Ренат о чём-то сильно сожалеет, поэтому подписался под опасное задание. Так он себя наказывает.

— Это способ заработать. Чтобы вернуться и хотя бы финансово их обеспечить. А женитьба… это чтобы её отец успокоился. Чтобы дал ей родить в нормальных условиях. Это мой долг. Я его отработаю.

Я смотрю на брата. Он не оправдывается. Он констатирует факты: совершил ошибку, принял на себя ответственность, пусть и вынужденно. Это не романтика. Это расчёт и попытка хоть как-то сохранить лицо и человечность в ситуации, где он сам всё испортил.

— Ладно, — произношу. — Только как вы будете вместе жить? Ребенок — не инструмент, который склеит вас, заставит полюбить.

— Посмотрим…

Кто еще не в истории Рената, то сейчас самое время присоединиться:)))

https://litnet.com/shrt/svsT

Глава 23

Олеся

Командировка — это подарок судьбы. Когда Сергей Петрович, нахмурившись, сказал, что на филиале «полный аврал и бардак с логистикой», и предложил мне съездить «на недельку, максимум две» навести порядок, я едва сдержала радостный вздох. Если грамотно закрою вопросы, то вполне вероятно, меня повысят до руководителя отдела. Три, а то и четыре недели без Марата. Без его тяжёлого взгляда в коридоре, без невыносимого напряжения на совещаниях, без этих попыток вести двойные переговоры — деловые и о прошлом. Пространство. Воздух. Возможность прийти в себя.

— Ты с ума сошла, Олеся! Удумала с ребёнком маленьким ехать! — мама уже второй час читает мне нотации, пока я перепроверяю сумки с вещами Эльзы. — Тебе там явно не до неё будет! Она маленькая, ей режим нужен, постоянство! И я что, с вами поеду, что ли?

Я смотрю на телефон, проверяя, нет ли сообщения от водителя. Сергей Петрович обещал, что на вокзал меня отвезет одна из служебных машин.

— Мам, я договорилась о работе в основном из дома. В офис — два-три раза в неделю, на пару часов. На это время уже нашла няню, по рекомендациям. Очень хорошую женщину.

— Няню! — в её голосе — знакомое сочетание ужаса и презрения. — Чужим людям своё дитя доверишь! Да они же… они же всё не так сделают! Не так покормят, не так уложат! И что я тут одна буду делать?

Последний вопрос повисает в воздухе, обнажая истинную причину её паники. Не моё благополучие и даже не благополучие внучки. Её страх остаться одной. Мне становится её жаль, но эта жалость тонет в волне усталого раздражения. Это моя жизнь. Мой шанс хоть на какое-то время убежать от Марата.

— Мама, я всё уже решила. Поговорим подробнее, когда приеду, хорошо? За нами приехала машина. Нужно идти.

Она что-то еще говорит мне в спину, пока я быстро надеваю на себя куртку и поправляю воротник дочери. Спорить бесполезно. Машины никакой еще нет, но лучше я подожду на улице, чем буду тратить оставшееся время на споры.

На улице холодно и сыро после вчерашнего дождя. Эльза, завёрнутая в розовый комбинезон, с интересом тянется к веткам вишни у подъезда. В такую погоду она любит прыгать по лужам, рассматривая круги на воде, но сейчас приходится ее сдерживать. Я стою у подъезда, вглядываясь в пустынную улицу в ожидании машины. Вместо неё из-за угла медленно поворачивает знакомый чёрный внедорожник. Он подруливает к тротуару и останавливается прямо напротив меня, заставляя сердце пускаться в странный бешеный ритм.

— Садись, — говорит Марат, бесшумно опуская стекло. Одно слово. Никаких объяснений.

— За мной… должна приехать служебная машина, — выдавливаю я.

— Отменил, — он не смотрит на меня, его взгляд прикован к дороге. — Отвезу сам. Мне по пути.

«По пути». Самая простая и самая настоящая отмазка. Я колеблюсь всего пару секунд. Спорить с ним — значит гарантированно опоздать на поезд. А отступать сейчас, перед его натиском — это признать слабость. Я молча открываю заднюю дверь, удивляясь, что там уже есть автокресло.

— Сергей сказал, что ты едешь в командировку с…ребенком, — замечая мое замешательство, добавляет. — Я купил по дороге кресло.

— Купил? — вопрос срывается с губ сам собой.

— В магазине сказали, что это…самое современное. Что ребенку будет в таком комфортно. Не знаю.

Замечаю, как он мнется. Отворачивает глаза. Внутри что-то поднывает спросить об Эльзе. О том, не пожалел ли он? О том, вообще знал ли он о ней?

Молча сажаю Эльзу в кресло. Марат помогает с чемоданами, а затем открывает мне дверь пассажирского сиденья.

Машина трогается. Тишина в салоне с каждым гулом начинает давить сильнее. Он не включает музыку. Только мягкий рокот двигателя и ровное дыхание Эльзы сзади.

— Бегство всегда кажется хорошей возможностью, — первым нарушает он тишину. — Пока не понимаешь, что убегаешь не от места, а от себя.

Я резко поворачиваюсь к нему, забыв об осторожности.

— Я не бегу, Марат. Я строю карьеру! Или, по-твоему, мне положено сидеть на одном месте?

— Мы не закончили тот разговор, — парирует он, на секунду переводя на меня ледяной взгляд. — А ты снова пытаешься сделать шаг в сторону. Уже привычка.

Меня будто обдают кипятком от ярости и оттого, что он, как всегда, прав.

— Мы всё сказали, Марат! Всё, что нужно было сказать! Трагедия в двух актах, финал. Зачем копаться снова в прошлом и изводить себя?

— Я был на свадьбе у Рената. Потом провожал его. Срочный контракт.

В груди что-то холодеет. Ренат сотрудник ФСБ, и если Марат его провожал, значит, все серьезно.

— Не знала, что он женится? — уже спокойно спрашиваю. При нашей последней встрече он ничего не говорил о свадьбе.

— Мы тоже, — спокойно добавляет Марат. — Там…все непросто, Лесь.

Он сворачивает к вокзалу, и я тороплюсь выскользнуть из салона массивного внедорожника, лишь бы бывший муж не стал вновь задавать вопросы. Глупо, знаю, но быть с ним рядом слишком невыносимо.

Марат замирает рядом, когда я беру Эльзу на руки. Дочка начинает улыбаться, и на ее лице появляются те самые ямочки, что и у ее отца. Тот же озорной блеск в глазах. Тот же интерес поскорее узнать нового для нее человека.

Он смотрит на неё так пристально, так… жадно, будто пытается запомнить или прочесть что-то в её личике.

— Она… часто простужается? — неожиданно спрашивает он. Голос звучит непривычно тихо, почти сдержанно.

— Нет, — отвечаю, машинально прижимая дочь крепче. — Крепкая. Только на зубы тяжело реагирует.

— Похожа… — начинает он и обрывает, словно поймав себя на чём-то запретном. — На тебя в детстве. На фотографиях ты точно такая же была. В похожем розовом комбинезоне.

Воздух словно из легких вылетает. Детские фотографии я показывала ему в тот день, когда он впервые пришел ко мне ночью и попросил остаться. Задание было провалено. Два человека погибли. Его друзья. Он был раздавлен, и я позволила ему остаться у меня.