Царский изъян

1. Анастасия. Синий Монах

Некоторые камни созданы для любования, другие — как смертное проклятие. Ставлю подпись внизу страницы, и рука на мгновение зависает над гербовой бумагой. Этого не может быть.

Снова беру в руки сапфир, и пальцы прямо пекут. Крупный, идеальный васильковый камень с огранкой в форме сердца. Аккуратно поворачиваю его, переношу под лампу вечернего света, и цвет мутирует в бирюзовую „русалку“. Голова кружится. Не от тяжелого сладковатого запаха реактивов — от эйфории.

Надеваю бинокуляры, кручу камень. Марк замечает, что я жмурюсь и обескураженно моргаю, и аккуратно отнимает у меня камень. Всматривается.

— Вот она, черт возьми… — сказанное звучит так, будто Марк увидел призрак.

Это он про туманность слева вверху. И тоже в виде сердца. Шутка природы, которая доставила всем владельцам этого камня массу неприятностей. Теперь из-за новой огранки ее видно только в определенном ракурсе, если знать, куда смотреть.

— Это он, — шепчу я, будто это пятнышко может испугаться и упорхнуть. — Сергей жизни лишился в поисках его. Даже не верится, что держу его в руках.

— Да. Но ты уверена, что стоит ввязываться в эту историю? — он напрасно понижает голос, потому что в лаборатории ни души. — Ты же видишь: размеры «гуляют» катастрофически. Была переогранка, агрессивная, варварская. К тому же, риск… Настя, риск несопоставим с твоим гонораром.

— Я убеждена, — стараюсь вложить в голос всю свою решимость, хотя внутри всё дрожит.

Все, что мне нужно сейчас — запереть этот камень навсегда, вырвать его из частных рук. Пусть себе сверкает в витрине музея под охраной. Так будет лучше для всех. Камень, за которым тянется кровавый след, не должен приносить прибыль.

На столе лежит распечатка чернового отчёта. И дальше в ней должна быть формулировка, из-за которой мне хочется порвать страницу и лучше всего сжечь. Потому что она поднимает призраки моей прошлой жизни из могил, и меня уже сейчас начинает корчить от фантомной боли.

Марк прав: тут пахнет делом, после которого твое имя либо произносят шепотом, либо вообще забывают. Никакие оправдания в случае осечки не спасут.

Меня передергивает так, что это невозможно скрыть. По счастью, Марк — единственный человек, с которым я могу позволить себе не притворяться „железным профессором“. Его тоже лихорадит. Он стоит у стеллажа, где на полке распахнуты альманахи и каталоги, вытащенные из архива. Сегодня ему пришлось перечитывать описания так часто, что он, кажется, начал бредить ими.

— Настя. У нас мало времени.

Снова вздрагиваю. Он очень редко произносит мое имя таким тоном — без нежности, без желания успокоить, без иллюзий.

— Я знаю, — отзываюсь будто из параллельной реальности.

Я знаю столько, что уже считаю неведение благом.

Сапфир лежит в боксе под стеклом — обезличенный, как пациент после операции, исход которой ещё не объявили. Перед глазами у меня все еще стоит тончайшая молочная дымка внутри камня — то, что делает его единственным в своем роде. И этот изъян — его внутренний шрам. Суть камня, которая делает его настоящей драгоценностью.

— Похоже, твой клиент уже явился, хотя еще четверть часа до назначенного времени, — Марк закрывает альманах и указывает подбородком в сторону переговорной.

Это даже не пунктуальность. Это больше похоже на форму доминирования.

Киваю и впервые за последние двадцать минут позволяю себе глубокий вдох.
Между лабораторией и переговорной — двойное стекло. Оно превращает тебя в экспонат. За ним видна часть комнаты: стол, два стула и кофемашина, которую я терпеть не могу: она всегда хрипит, как прокуренный фальцет.

И человек.

Он стоит не у стола, а в стороне, возле окна. Словно эта комната — его личный кабинет, а я — просительница, опоздавшая на аудиенцию.

Высокий. Тёмное пальто расстёгнуто, но он не снимает его — не собирается задерживаться дольше необходимого. Руки сложены на груди. Лицо в полутени, но по осанке видно: он не смотрит в окно, он сканирует пространство. В нём нет привычного почтения, с которым люди заходят в кабинет к эксперту мирового уровня. Есть спокойная уверенность, от которой мне становится не по себе.

— Ты знаешь его? — спрашиваю я, хотя уже понимаю, что правильный вопрос „Что ты знаешь о нем?“.

— Лучше бы не знал. Волгин. Наш заказчик. Поторопись. Насколько я понял, он не любит ждать. И… — он обрывает себя на полуслове, открывает мне дверь и кивает, подбадривая. — Это опасный человек. Он не из тех, кто удовлетворится отказом.

— Прекрасно, — я снимаю перчатки, расправляю плечи. — Я тоже не из тех, кто заискивающе улыбается, когда у него пытаются купить совесть.

Беру папку и выхожу.

Он реагирует не сразу. Сначала выдерживает паузу, разглядывая моё отражение в стекле, и только потом поворачивается. Эффектный? Пожалуй. Но от такого взгляда хочется выпрямиться, застегнуть все пуговицы, вспомнить все свои регалии и… это будет слабая защита.

— Профессор, — он едва заметно кивает, и его баритон звучит так низко, так что я буквально чувствую вибрацию кожей. — Скажете пару слов прежде, чем я заберу камень и бумаги?

„Разбежался”, осаживаю его мысленно.

— Вы владелец предмета?

— Скажем так… полномочный представитель, — он позволяет себе тень улыбки, которая больше похожа на снисходительную гримасу. — Как вы понимаете, вещь статусная. Мне рекомендовали вас как лучшего специалиста. Надеюсь, вы подготовили всё для страхового полиса без лишней… поэзии?

Мне не нравится этот тон. В нем сквозит убеждение, что я — лишь функция, часть бюрократической машины, которую он уже оплатил. Он подходит ближе, вторгаясь в моё личное пространство. При его росте и конституции “задавить” собеседника — не вопрос силы.

2 Егор. Она пожалеет

Кажется, сработало.

Вылетаю из переговорной, не прощаясь. И не оглядываюсь. Прочь. Сделано достаточно.

Если обернусь — вернусь, и тогда всё насмарку. А этого допустить нельзя. И так позволил себе лишнее, инквизитор хренов. Слишком близко подошел. Слишком жадно вдыхал ее.

Коридор института геммологии пустой, гулкий, с этим их вечным запахом реагентов, старой бумаги и чужих амбиций. Тут все до мельчайшей детали знакомо.

И я замедляюсь. Вовремя вспоминаю о том, что спешат те, кто чувствует себя неуверенно. Мне такой имидж ни к чему.

Она совсем не изменилась. Только серьезней и собранней стала.

Эта мысль приходит не сразу, а как прошлогодний осенний лист, который давно лежал на дне под грузом будней и просто дождался, пока воду взбаламутят, и его вынесет на поверхность.

Та же осанка. Та же привычка держать дистанцию и фокус. Кажется, её невозможно сбить с курса, если не снести весь мир к чертовой матери.

Почти двадцать лет назад она, конечно, была моложе и наивней. Но я ни секунды не сомневался бы, если бы встретил ее на улице.

И это раздражает. Потому что я изменился. А она — нет.

Ведьма.

Та же линия шеи, заставляющая пальцы непроизвольно дергаться от желания проверить, пахнет ли кожа под волосами по-прежнему фиалками и старыми книгами. Тот же изгиб губ, которые она кусает, когда злится. Я слишком хорошо помню их вкус, чтобы просто смотреть на него и оставаться спокойным. Помню, как она замирала под моими руками, прежде чем… впрочем, неважно.

Двадцать лет. Срок, за который люди превращаются в пыль или в чудовищ. А она просто стала… четче. Как алмаз после правильной огранки. Никакой лишней суеты. Бесстрашная. Она смотрит на меня так, будто у нее в кармане припрятан детонатор, а не просто отчет. И я не уверен, что этот детонатор не направлен прямо в мое сердце.

“Реституция,” — повторяю про себя и усмехаюсь. Она произнесла это слово так, будто бросила перчатку. Не мне — системе. Всему миру. Всем, кто считает, что правила существуют для тех, у кого нет ресурсов.

Идеалистка.

Нет. Профессионал. Она сама так сказала. Но заплатить ей придется. Не выкрутится.

Закрываю глаза на секунду и вижу её пальцы с короткими чистыми ногтями, сжатые на папке так, будто это единственное, что удерживает её от падения. Я смотрю на её белеющие костяшки, и у меня пересыхает горло. Черт, Анастасия Петровна, если бы ты знала, как сильно мне хочется разжать твои пальцы и переплести их со своими. Нет. Хватит фантазий.

Она даже не подозревает, что в ее интересах сохранить этот камень для меня. При этом она всерьез считает, что государство — лучший хранитель. Смешно. Ведь даже школяру понятно, что именно у государства нет никаких гарантий. В подвалах музеев вещи пропадают бесследно, а у меня… у меня они живут.

Останавливаюсь. Закуриваю. Это ошибка. Думать о ней в таком ключе — ошибка.

Теперь я всерьез спрашиваю себя, за каким чертом я впутал ее в эту историю? Ведь это все усложняет. Можно же было обойти этот угол. Но меня так и подмывало показать ей это сокровище. Задеть ее и посмотреть на реакцию. Увидеть, вспыхнет ли в ее глазах тот же огонь, что горел двадцать лет назад, когда мы были… кем мы были?

Посмотрел. Вспыхнул. Только теперь это огонь ненависти.

Но самое главное — она клюнула. Я видел этот блеск в глазах. Теперь она не успокоится, пока не раскопает всё, что скрыто под этой новой огранкой. И мне нужно, чтобы она шумела как можно громче.

Чем больше пыли она поднимет, тем проще мне будет выцепить тех, кто прячется в тени.

Телефон в кармане вибрирует. Мне даже не нужно видеть экран, чтобы узнать, кто это.

— Да.

— Вижу вас, — голос спокойный, деловой. Это маклер. — Как прошло?

— Плохо, — усмешка получается кривой, но я честен. — Она, действительно, уперлась.

На том конце короткая, но многозначительная пауза. Страховой маклер наверняка сдерживается, чтобы не сказать: “Я же предупреждал”. Вместо этого он на позитиве пытается меня приободрить:

— Это только доказывает, что она — лучший спец. Вряд ли кто-то стал бы заморачиваться с едва видимым дефектом.

— Мало утешительно, — срываюсь я, — в ситуации, где я рискую потерять, как она выражается, часть культурного наследия человечества.

— Тогда меняем тактику?

— Возможно, — медленно цежу я, а в мыслях все еще прокручивается “кино” нашей стычки. То, как она дышала. То, как вздрагивала ее грудь под тонкой блузкой. — Какие варианты?

— Черновик еще у нее. Возможно, на это потребуется пара дней. Но доступ к хранилищу… — он замолкает, подбирая формулировку. — Скажем так, не только у нее.

Люблю таких предприимчивых, у которых все везде схвачено. Но сейчас мне тошно от его практичности.

— Не хочу торопиться. Слишком напрямик. И будет выглядеть, как будто я испугался. Такой радикальный шаг годится только в безвыходной ситуации. А пока…

— Вы же не будете ей вредить? — осторожно спрашивает маклер.

Похоже, даже он почувствовал, что между мной и Стебловой летали не просто искры, а шаровые молнии.

Нахожу глазами его машину и убеждаюсь, что водитель на месте. Похоже, уже давно ждал моего появления.

— Нет, — усмехаюсь цинично. — Хочу, чтобы она сама передумала.

С того конца провода слышится вздох облегчения, и я улыбаюсь шире.

— Это практически невозможно. Вы же знаете ее репутацию.

— Знаю, — скалюсь во все зубы. — Именно поэтому игра будет долгой.

Сбрасываю звонок.

Она еще пожалеет, что накатилась на меня со старта. Такое не проходит без последствий. Она стояла на грани — и знала это.

Я мог бы стереть ее в порошок одним звонком. Просто совпадения, на которые в академической среде давно не обращают внимания: отозванная лицензия, налоговая проверка, старая кляуза. Я это умею.

Работает безотказно.

Но тогда она перестанет быть оппонентом и станет жертвой с нимбом безгрешности. А жертвы не меняют своих решений. Они лишь копят ненависть.