Целительница для подлеца

Глава 1. Клятва жизни

За окном глубокая ночь, и небо над нашими владениями кажется разлитыми чернилами. Стук в ворота, разбудивший меня десять минут назад, всё еще отдается эхом в ушах. Тревожный, рваный стук.

- Госпожа Луан, умоляем! - шептал посыльный, запыхавшийся юноша в ливрее, которую я узнала бы из тысячи. - Госпожа Элиза… та самая, фрейлина Ее Величества… Она в «Золотом Грифоне», и ей совсем плохо. Ребенок идет не так. Местный лекарь бледнее полотна, он боится даже коснуться её.

Ей двадцать пять, как и мне. Но она - прима столичной сцены, женщина, чьими движениями восхищаются короли. А я - просто Луан ар Дорин, целительница, чье призвание заставляет меня покидать теплую постель и уют поместья ради криков боли и запаха крови.

Холод каменного пола пробирается сквозь тонкую ткань моих домашних туфель, но я почти не чувствую его. Мои пальцы привычно и быстро перебирают пузырьки в саквояже: настойка пастушьей сумки, сушеная малина, стерильный шелк, масляный экстракт зверобоя. Я проверяю всё по третьему кругу, хотя знаю, что готова.

В спальне пахнет догорающими свечами и кожей - тонкий, едва уловимый аромат Мэдейроса, который обычно умиротворяет меня, но сейчас от него щемит в груди.

Я затягиваю ремни саквояжа, когда чувствую, как воздух в комнате меняется. Он становится тяжелым, плотным, словно наэлектризованным перед грозой. Я не оборачиваюсь, чтобы понять: он проснулся.

- Куда ты собралась, Луан?

Голос Мэдейроса звучит низко, в нем вибрирует рокот спящего вулкана. Я медленно выпрямляюсь и поворачиваюсь к нему.

Мой муж стоит в дверном проеме, и свет единственной оставшейся свечи подчеркивает его пугающую, совершенную красоту. Мэдейрос ар Дорин. Генерал крылатых легионов, дракон, чья чешуя крепче алмаза, а сердце… иногда мне кажется, что его сердце высечено из того же обсидиана, что и скалы его родового гнезда.

Он не накинул халат, на нем лишь свободные брюки, и я невольно замираю, глядя на него. Его торс - карта прошлых сражений, переплетение мышц и шрамов, которые только подчеркивают его мощь. Длинные иссиня-черные волосы рассыпаны по плечам, а глаза - вертикальные зрачки в золотом пламени - смотрят на меня с ледяным спокойствием. Его лицо с резко очерченными скулами и волевым подбородком кажется ликом сурового божества, сошедшего с древних фресок. В нем нет мягкости, только дисциплина и сила. Даже в моменты редкой близости он остается скалой, о которую разбиваются волны моей нежности.

- В город, Мэдейрос, - я стараюсь, чтобы мой голос не дрожал. - В «Золотом Грифоне» женщина. Фрейлина королевы. Тяжелые роды, я должна быть там.

Он делает шаг в комнату, и пространство вокруг него словно сжимается. Он выше меня на две головы, и когда он останавливается рядом, я чувствую исходящий от него жар - внутренний огонь дракона.

- Ночь, Луан. На улице метель, а дороги к городу размыло, - его рука ложится на мой локоть. Хватка не причиняет боли, но она властная, неоспоримая. - Ты никуда не пойдешь. Пошли к ней городских акушерок. Ты - леди ар Дорин, жена генерала, а не служанка, бегающая по первому зову к заезжим комедианткам.

- Она не комедиантка, она умирает, - я поднимаю на него взгляд.

Мои пшеничные волосы, которые я в спешке заплела в тугую косу, выбиваются у висков. Я знаю, что выгляжу сейчас совсем не так, как подобает жене великого воина - в дорожном плаще поверх простого платья, с лицом, на котором отражается вся моя тревога.

- Мэдейрос, пожалуйста, - я прижимаюсь ладонью к его груди, чувствуя под пальцами ровный, мощный ритм его сердца. - Ты знаешь, что я не могу иначе. Если я останусь здесь, в тепле, зная, что могла спасти две жизни и не сделала этого, я не смогу смотреть на себя в зеркало. И не смогу смотреть на тебя.

Его зрачки сужаются до тонких нитей. Это признак гнева, который он так мастерски подавляет.

- Ты слишком мягкая, Луан. Твое милосердие когда-нибудь тебя погубит. Крестьяне, прачки, теперь эта танцовщица… Ты тратишь свой дар целительницы на тех, кто завтра забудет твое имя.

- Я не ищу их памяти, - шепчу я, чувствуя, как в горле встает ком. - Я просто хочу, чтобы они жили.

- Останься, - это не просьба. Это приказ генерала, не привыкшего к неповиновению. Его лицо сейчас кажется высеченным из гранита, глаза светятся опасным золотом. В этот момент он прекрасен и ужасен одновременно. - Я не желаю, чтобы моя жена рисковала собой в ночном лесу ради чужой прихоти. Ложись в постель.

Мое сердце обливается кровью. Я люблю его так сильно, что порой это кажется болезнью. Каждая его холодная фраза, каждый запрет - как удар под дых, но я все равно тянусь к нему, ища крохи тепла. Но сейчас на кону не мои чувства, а жизнь женщины, которая сейчас, возможно, делает свой последний вдох.

Я осторожно, но твердо высвобождаю свой локоть из его пальцев.

- Прости меня, - мой голос звучит тихо, но отчетливо. - В вопросах жизни и смерти я подчиняюсь не твоему уставу, а своей совести.

Я вижу, как на его челюсти перекатываются желваки. Атмосфера в комнате становится почти удушающей. Мэдейрос молчит, и это молчание тяжелее любого крика. Он не двигается, позволяя мне пройти мимо, но я чувствую его взгляд на своей спине - тяжелый, обжигающий, полный холодного разочарования.

Выхожу из спальни, подхватывая саквояж. Каждый шаг по коридору дается мне с трудом. Мне хочется развернуться, прибежать обратно, упасть в его объятия и вымаливать прощение за свое непослушание. Но перед глазами стоит лицо той неизвестной мне Элизы.

1.1

Колеса врезаются в размокшую от дождя колею, а я прижимаю саквояж к груди, стараясь не думать о том, каким ледяным был взгляд Мэдейроса перед моим уходом. Каждая минута промедления - это чей-то последний вздох. Я целительница, и мой долг выше моего страха перед гневом мужа, выше моей преданности его приказам.

Город встречает нас редкими огнями фонарей и хлюпаньем грязи под копытами. «Золотой Грифон» - лучшая гостиница в округе, но даже здесь сейчас царит хаос. Хозяин встречает меня у порога, заламывая руки, его лицо бледное, а лоб покрыт испариной.

- Леди Луан! Слава богам! Скорее, на второй этаж, угловая комната. Там всё плохо, госпожа, совсем плохо… С самой столицы за ней ехали, а тут такое…

Я поднимаюсь по лестнице, на ходу сбрасывая тяжелый плащ, пахнущий дождем и ветром. Мое сердце колотится в ритме шагов. Из-за двери слышны крики - не те здоровые крики роженицы, в которых есть первобытная сила жизни, а хриплые, прерывистые стоны, переходящие в визг, от которого закладывает уши. В этом звуке слышится что-то противоестественное, колючее.

В комнате слишком жарко, пахнет потом, кровью и дорогими духами, но сквозь эту сладость пробивается едкий запах страха и отчаяния. На широкой постели метается женщина. Ее лицо, обычно украшавшее столичные афиши и вызывавшее восторженные вздохи при дворе, сейчас искажено гримасой боли, но не только боли - ненависти.

Рядом суетится пожилой лекарь, чьи руки заметно дрожат. Завидев меня, он с облегчением отступает, едва не опрокинув таз с водой.

- Уйдите, - говорю я, подходя к кровати. Мой голос звучит на удивление твердо, хотя внутри всё сжимается. - Дайте мне место. Чистую воду, много, и живой огонь. Ганс, Марта, помогите здесь.

Я отправляю слуг, прибывших со мной, выполнять мои поручения. Мне нужно, чтобы они были заняты делом, а не слушали то, что сейчас сорвется с губ этой женщины. Я опускаюсь на край постели, и мои пальцы касаются ее горячего, липкого плеча.

- Элиза, - я беру ее за руку, стараясь передать ей хоть немного своего тепла. - Меня зовут Луан. Я здесь, чтобы помочь. Ты должна довериться мне.

Она открывает глаза - огромные, полные дикого, первобытного ужаса. И тут же начинает кричать. Это визг раненого зверя, противный, вибрирующий звук, от которого хочется зажать уши и бежать прочь из этой комнаты.

- Уберите это! Уберите! - визжит она, судорожно отталкивая мою руку, ее ногти впиваются в мою ладонь. - Вытащите это из меня! Я не хочу! Не хочу его чувствовать!

- Тише, Элиза, тише, - я пытаюсь успокоить её, но она бьется в лихорадке, ее тело выгибается дугой. - Всё будет хорошо, я помогу тебе, боль скоро уйдет.

- Нет! Не будет! - она снова заходится в визге, захлебываясь слюной. - Как оно ещё живо?! Я пила настойки… Те столичные лекари… Они обещали, что всё выйдет само! Я пила всё, что они давали, до самой последней капли! Полынь, спорынью, яд... Как оно ещё живо?! Мерзкое… уродливое… тварь! Вытащите это отродье!

Я замираю на мгновение, пораженная её словами. Холодный пот прошибает спину. Она травила собственную плоть и кровь...? У меня в голове не укладывается, как можно ненавидеть своё дитя ещё до его рождения настолько сильно. Смотрю на её измученное лицо и вижу там не жертву, а палача. Но я тут же подавляю это чувство. Я целительница, моя задача - спасти жизни, а не осуждать, какими бы грязными ни были тайны моих пациентов.

- Элиза, послушай меня, - я говорю твёрдо, почти властно, как говорил бы мой муж на поле боя. Это единственный способ пробиться сквозь её истерику. - Я помогу тебе. Ты хочешь, чтобы это закончилось? Тогда слушай мой голос. Если ты будешь делать всё, что я скажу, всё пройдёт быстро и легко. Но ты должна довериться мне. Сейчас. Иначе вы оба погибнете.

Она смотрит на меня своими безумными глазами, в которых читается только страх за свою жизнь и бесконечная ненависть к тому, кто пытается родиться. Но мои слова, кажется, доходят до неё. Страх смерти пересиливает истерику. Визг сменяется прерывистыми всхлипываниями.

- Вытащите… - шепчет она, ее пальцы судорожно сжимают простыню. - Пожалуйста… я больше не могу… пусть оно уйдет...

Я приступаю к работе. Роды проходят на удивление быстро, словно само тело Элизы спешит избавиться от того, что она называет «тварью». Я направляю, подправляю, шепчу слова силы и целительные заговоры, которые когда-то узнала от старой травницы в горах. Вливаю в нее свою энергию, чувствуя, как слабею сама. Элиза послушно следует моим указаниям, её ненависть трансформировалась в тупую покорность судьбе.

И вскоре комнату прорезает новый звук. Тонкий, звенящий, требующий внимания и признания - первый крик. В нем столько силы, столько воли к жизни, что у меня на мгновение перехватывает дыхание. Ребенок, переживший яды и ненависть матери, заявил о себе этому миру.

Я беру новорождённого на руки, чтобы обтереть его теплой тканью. Мальчик. Живой, крепкий, вопреки всему. Я готовлюсь передать его Марте, но на мгновение замираю, поднося его ближе к свету свечи.

Земля едва не уходит у меня из-под ног. Комната начинает вращаться перед глазами, а воздух становится слишком густым, чтобы дышать.

У малыша, едва открывшего веки, не человеческие глаза. На меня смотрят золотистые радужки с узкими, идеально вертикальными зрачками - зрачками дракона. Его крохотная головка покрыта пушком иссиня-черных волос, таких же, как у того, кто сейчас ждет меня в нашем замке. Мой дар тянется к малышу, и я чувствую… Его черты лица - форма скул, линия лба - до жуткого напоминают мне… Мэдейроса. Моего мужа.

1.2

Я выхожу в коридор, прислоняюсь лбом к холодной побеленной стене и закрываю глаза. В ушах всё еще стоит этот требовательный крик младенца, в котором я теперь слышу не просто жизнь, а властный зов крови ар Доринов.

Как он мог? Эта мысль пульсирует в висках раскаленным железом. Мэдейрос - человек чести, суровый до жестокости, но всегда верный своему слову. Мой муж, который едва касается меня по ночам, оставляя лишь холодный поцелуй на лбу, - и эта женщина, танцовщица, которая пыталась вытравить его семя ядом.

Я глубоко вдыхаю, заставляя магию целительницы утихомирить дрожь в руках. Мне нужно знать правду - голые, беспощадные факты. Возвращаюсь в комнату.

Элиза лежит на подушках, бледная, как восковая кукла. Она выглядит опустошенной, и в её глазах нет ни капли материнского тепла - только глухое раздражение. Марта у окна пеленает ребенка, и я кивком отсылаю её прочь.

- Оставь нас, Марта. Проверь, готов ли отвар для госпожи.

Служанка кладет сверток в колыбель и поспешно выходит. Мы остаемся одни. Тишину нарушает только потрескивание дров в камине и тяжелое, прерывистое дыхание роженицы.

Я подхожу к постели и сажусь на край. Элиза отворачивает голову.

- Я же сказала… унесите его, - хрипит она. - Дайте мне макового сока, я хочу спать. Хочу забыть этот кошмар.

- Ты не забудешь, Элиза, - мой голос звучит непривычно тихо и сухо, как шелест опавшей листвы. - И я не позволю тебе уснуть, пока ты не скажешь мне имя.

Она дергается, пытается рассмеяться, но заходится в сухом кашле.

- Какое имя? Лекаря, который продал мне поддельное зелье? Или импресарио, который вычтет из моего жалованья за пропущенный сезон?

Я наклоняюсь ниже, так что мои пшеничные волосы касаются её плеча. Я смотрю ей прямо в глаза, ища в них хоть каплю раскаяния.

- Имя отца, Элиза. Я видела ребенка и его глаза. Такие глаза не рождаются у простых смертных. Это глаза древнего рода, глаза дракона.

Элиза замирает. Весь её столичный апломб, вся напускная дерзость осыпаются, как дешевая пудра. Она медленно переводит взгляд на меня, и в её глазах вспыхивает узнавание.

И узнает герб на моем кольце, который она, несомненно, видела раньше.

- Так ты… - она сглатывает, и на её губах появляется кривая, болезненная ухмылка. - Ты - та самая Луан. Святая жена великого генерала. Целительница с добрым сердцем. Какая ирония…

Моё сердце пропускает удар. Значит, она знает, кто я.

- Это был Мэдейрос? - я произношу его имя, и оно кажется мне чужим, колючим.

Элиза прикрывает глаза, и по её щеке скатывается одинокая слеза - первая за всё время, но это слеза не любви, а жалости к самой себе.

- Он был в столице прошлым летом, - шепчет она, и в её голосе проскальзывает странное восхищение, смешанное со страхом. - Все дамы двора сходили по нему со ума. Обсидиановый дракон, неприступная скала… Королева настояла, чтобы я танцевала для него на закрытом приеме. Она хотела… хотела приручить его через меня.

Я чувствую, как внутри меня что-то с треском ломается. Прошлым летом Мэдейрос писал мне короткие, сухие письма о делах службы, о военных советах. Он ни разу не упомянул о танцовщице.

- Он не приручился, - продолжает Элиза, и в её голосе звучит яд. - Он взял то, что ему предложили, с той же холодностью, с какой берет города. Всего одна ночь, Луан. Он даже не смотрел мне в лицо. А когда я пришла к нему через месяц и сказала, что внутри меня течет его кровь…

Она резко оборачивается ко мне, и её глаза горят ненавистью.

- Знаешь, что он сделал? Он бросил мне кошель с золотом и сказал: «Избавься от этого. Моему роду не нужны бастарды от фрейлин». Он приказал мне убить его!

Мир вокруг меня рушится. Мэдейрос, мой благородный, честный Мэдейрос, отдал приказ убить собственное дитя? Тот самый человек, который запрещал мне ехать сюда ночью, якобы заботясь о моей безопасности… Он просто не хотел, чтобы я увидела улику его греха. Которую, к тому же, он сам приговорил к смерти!

- Но настойки не подействовали, - я смотрю на колыбель, где шевелится маленький сверток. - Он выжил.

- Он выжил назло мне! - Элиза вцепляется пальцами в одеяло. - Он сжигал меня изнутри своим драконьим пламенем девять месяцев! Я ненавижу его. И ребенка ненавижу, потому что в нем - его лицо. Его ледяной взгляд. Ты видела? Даже у новорожденного этот взгляд убийцы!

Я поднимаюсь, чувствуя тошноту. Моя любовь к мужу, которую я берегла как сокровище, сейчас кажется мне грязным лохмотьем. Мэдейрос не просто изменил мне. Он проявил ту сторону своей натуры, которую я отказывалась замечать - абсолютную, беспощадную жестокость.

- Что ты собираешься делать? - спрашивает Элиза, и в её голосе звучит надежда. - Ты ведь добрая леди Луан. Забери это отродье в свой замок, выдай за сироту, за подкидыша. Ты же так любишь спасать жизни! Спаси мою. Дай мне уехать отсюда и никогда больше не вспоминать об этом ужасе.

Я смотрю на неё с презрением, которое сама от себя не ожидала.

- Ты пыталась убить его, Элиза. Ты травила его ядом. Ты не заслуживаешь даже упоминания о нем.