Цена искупления

Глава 1

Василиса.

— Дочка, пора тебе отдохнуть… Три часа ночи. Сколько можно себя изводить? — папа тихо входит в кабинет, его шаги едва слышны на мягком ковре. Он подходит ко мне сзади, кладёт тёплую ладонь на плечо и нежно гладит по спине, будто пытается стереть усталость, сковавшую моё тело.

— Папуль, я понимаю, что ты волнуешься. Только у нас совсем нет времени.

Он вздыхает, и в этом вздохе — целая история: боль, страх, бессилие.

— Я не устану повторять, что это не твоя война. Мы пережили слишком многое. Потеряли слишком многое и многих. Пора уже просто жить. Двигаться дальше. И перестать мстить.

Я замираю, слова застревают в горле. Вспоминаю лица тех, кого больше нет, и чувство вины, как ядовитая змея, снова сжимает сердце.

— Пап, хоть изначально это была не моя война, я потеряла многих и была виновна в гибели слишком многих… — замедляюсь, не желая воскрешать в памяти те страшные моменты. — Так или иначе, его нужно остановить. Ты сам понимаешь это.

Папа молчит, но взгляд его говорит больше слов. В нём — и тревога, и безмерная любовь, и отчаяние человека, который не в силах защитить своё дитя от судьбы.

— Понимаю. Только, пожалуйста, будь аккуратнее.

— Конечно, папуль. Иди отдыхать. Я тоже скоро пойду.

— Ага, как же… — он грустно усмехается, уже направляясь к двери. Но вдруг оборачивается, словно что‑то важное вдруг пришло ему на ум. — А ты очень повзрослела. Сначала думал, что стала очень похожа на свою тётю, но сейчас понимаю — нет. Ты пытаешься заменить его. Василис, я всё понимаю. Только всё равно наступит момент, когда придётся отпустить. И даже исполнение отмщения не поможет это сделать.

В его голосе — тихая печаль, будто он знает что‑то, чего не знаю я.

— Я всё понимаю, пап. Но пока рано.

— Знай, что я рядом. Ты всегда можешь обратиться ко мне.

Он выходит, и дверь тихо щёлкает за его спиной. Я остаюсь одна, погружаясь в пучину мыслей, где прошлое и настоящее сплетаются в один неразрывный клубок боли и решимости.

Уже прошёл целый год с тех событий, перевернувших нашу жизнь. Год, наполненный беготнёй, скрыванием, попытками собрать осколки разрушенного мира. Мы сделали многое — но толку от этого мало.

Амир. Грёбаный ублюдок.

Он словно тень, следующая за нами по пятам. Его глаза — везде. Его руки — в каждой стране. Он следит за каждым нашим шагом, и даже здесь, в Португалии, я не чувствую себя в безопасности.

Сразу после переезда в Китай с нами связались Слава и Альберт. Их голоса в трубке дрожали от усталости, но в них звучала непоколебимая решимость. Они рассказали о том, что произошло на том полигоне: как Марат, не раздумывая, выбрал спасти семью; как ребята бежали сначала в Милан, а позже перебрались в Турцию — в небольшой городок, название которого я уже не помню. Но Амир почти сразу их нашёл.

И меня он нашёл тоже. За какой‑то ничтожный срок он сумел нарастить такую мощь и обширную сеть связей, что даже в Китае мне стало небезопасно.

Было принято решение о переезде — меня и отца. Илья остался в Китае, продолжая вести свою невидимую войну. Мы же перебрались сначала в Испанию, а потом осели здесь, в Португалии, в тихом городке, где узкие улочки пахнут морем, а закаты окрашивают небо в багряные тона. Именно тут я начала развивать свой бизнес — не без помощи Ильи и его связей, конечно.

Встретиться с сыном мне так и не удалось. Каждый наш переезд, каждое движение отслеживается и докладывается Амиру в тот же день. Бороться с ним один на один у нас пока нет сил. Вот так и живём — в постоянном напряжении, в ожидании удара.

Я налаживаю связи здесь, в Португалии. Илья делает максимум по всей Азии: находит старых союзников семьи Юсмановых, которые по разным причинам залегли на дно. Объяснять им ситуацию каждый раз сложно — многие уже запуганы, а некоторых Амир просто покупает, уверяя, что он ни при чём, а мы лишь хотим захватить власть над корпорацией, которую он так усердно строил.

«Ну да, как же…» — мысленно усмехаюсь я, но вслух ничего не говорю.

Тяжелее всех Славе и Альберту. Им приходится быть начеку каждую секунду. Мы не знаем, на что способен Амир. Слава сумел переслать им большое количество людей для защиты, и они нашли покровительство у одного клана, который когда‑то работал вместе с отцом Марата. Их приняли сразу — ведь если он сын Марата, значит, прямой наследник компании. Но против Амира в открытый бой они не пойдут.

Вот так и живём — на три разные страны, без малейшего понимания того, как остановить Амира.

Единственная отрада для меня — редкие разговоры по видеосвязи с сыном. Он скучает, но не плачет, не жалуется — просто ждёт. И каждый раз спрашивает про отца.

А я не могу ему ничего ответить. Поэтому вру.

— Скоро мы все будем вместе, — говорю я, глядя в его доверчивые глаза.

И в какой‑то момент начинаю верить в это сама.

Из собственных мыслей меня вырывает резкий звук телефона. Я вздрагиваю, но тут же беру себя в руки.

— Слушаю, — дежурная фраза на любой незнакомый номер. Мы все общаемся только так — через зашифрованные каналы, через посредников, через десятки фильтров.

— Лиса, у меня срочные новости.

— Слушаю, Илья.

— Я переговорил с Раулем, как и договаривались. Они согласны нам помочь, но у них есть условия.

— Какие?

— Сейчас в ваш город приезжает семья Алимовых. Когда‑то бежали из России, но сейчас очень влиятельные. Рауль будет помогать только при условии, если они будут за нас. Ну и мы должны помочь ему установить сотрудничество с ними насчёт торгового пути.

Я задумчиво провожу рукой по столу, ощущая прохладную гладкость дерева.

— Очень интересно, конечно. Только мне‑то им что предложить? Я наслышана про них. С их оборотами мы предложить ничего стоящего не сможем.

— Я тоже уже голову сломал. Всё, что я нашёл на них, сейчас тебе отправлю. Включи факс.

— Хорошо.

— Я могу попробовать устроить встречу или найти место, где они точно будут. Просто хотя бы поговорить.

Глава 2

Василиса

— Точно всё собрала? — папа нервно ходит из стороны в сторону, то и дело поглядывая на часы, и что‑то бурчит под нос.

— Пап, всё проверила не один раз. В крайнем случае сейчас достаточно светло, и вокруг будет очень много людей. Меня не смогут незаметно вывести из помещения.

— Не нравится мне это всё. Будь постоянно на связи. Если что — сразу маячок.

— Договорились! — я быстро целую его в щёку и выбегаю из дома, стараясь не показывать, как сама волнуюсь.

Сажусь в машину. Меня уже ждут: личный водитель Николай и двое охранников — родные братья Эмиль и Доминик. Ребята ответственные, проверенные. Их сдержанная манера, чёткие движения, ум и внимание к деталям — всё это невольно напоминает мне Волковых. Как давно это было…

— Василиса Юрьевна, я буду постоянно рядом, — начинает Эмиль. — Ник будет поблизости. Без нас никуда не заходите, даже если они предложат переговорить в более уединённом месте. Ссылайтесь на то, что вы недостаточно с ними знакомы. Любая причина. Это их выставка и их территория. У нас шансов в нестандартной ситуации намного меньше.

— Во‑первых, я уже не раз говорила — просто Василиса. Во‑вторых, тоже не собираюсь покидать галерею. Если мне что‑то не понравится — сразу покидаем место. — Немного помолчав, всё же добавляю: — И вы, ребят, сильно не подставляйтесь.

— Это наша работа, — начинает Доминик, но я останавливаю его жестом.

— А это мой приказ.

Так и продолжаем путь в полной тишине.

Подъезжаем к особняку — и я невольно задерживаю дыхание.

Здание возвышается, словно дворец из старинной сказки: белоснежные колонны, резные карнизы, позолоченные элементы декора. Фасад украшен лепниной — изящные венки, фигуры мифологических существ. Широкая парадная лестница, обрамлённая живыми изгородями и мраморными статуями, ведёт к массивным дверям из тёмного дуба с инкрустацией.

К особняку тянется вереница роскошных автомобилей. Гости прибывают непрерывно: дамы в вечерних платьях, мужчины в безупречных костюмах. У входа — охрана в строгой униформе, журналисты с камерами, фотографы, снующие между гостями. Воздух наполнен гулом разговоров, смехом, звоном бокалов и лёгкой мелодией струнного квартета, доносящейся из открытых окон.

Я оцениваю обстановку: людей действительно много. Толпы гостей перемещаются между залами, собираются у стен с картинами, оживлённо беседуют у фуршетных столов. Всюду цветы, шёлковые драпировки, блеск хрусталя.

— Я думал, что это будет помещение поменьше, — вслух озвучивает свои мысли Эмиль.

— Это Алимовы. По‑другому быть и не могло, — отвечаю, краем глаза замечая старых партнёров отца и пару людей, которые точно общались с Маратом.

— Это не просто открытие галереи, — слегка наклоняю голову в противоположную сторону. — Долго мы тут задерживаться не будем.

Немного походив по галерее, пришла к выводу, что сами Алимовы ещё не вышли к гостям, хотя уверена: территориально они находятся где‑то неподалёку.

Ребят попросила пока что понаблюдать за мной с небольшого расстояния. Сама же остановилась у очень интересной картины. На ней изображена маленькая девочка, которая закрывает глаза своему младшему брату, чтобы он не видел, что произошло. Полотно притягивает взгляд неяркой, почти приглушённой гаммой: серовато‑голубые тени, глубокий изумрудный оттенок в складках платья девочки. Её пальцы плотно прикрывают глаза мальчика, а в её собственном взгляде, устремлённом куда‑то вдаль, читается недетская решимость и страх. Мальчик доверчиво прижался к сестре, его поза беззащитна, но в ней — полное доверие. Композиция выстроена так, что зритель словно становится свидетелем тайного, болезненного момента: мир вокруг этих детей рушится, но они держатся друг за друга. В углу картины — едва заметный символ: сломанная ветка с одним уцелевшим цветком. Возможно, это метафора хрупкой надежды, которая остаётся даже в самые тёмные времена.

— Вам понравилась картина? Вы достаточно долго её рассматриваете, — раздаётся голос за спиной. От неожиданности разворачиваюсь резче, чем нужно, и чуть не сбиваю с ног младшего Алимова.

— Ох, простите, пожалуйста. Слишком погрузилась в мысли.

— Ничего страшного, что вы, — он подходит чуть ближе и аккуратно поправляет вуаль, соскользнувшую с моих плеч.

— Спасибо, — чуть отстраняюсь от него.

— Да, я писал эту картину в самое непростое для меня время. Наверное, поэтому она так выделяется из всех.

— Зато вы смогли преодолеть все трудности.

— Разве?

— Да, — обвожу рукой другие картины, — это видно по ним.

Он слегка усмехается и утвердительно качает головой. Я же в это время оцениваю его. Достаточно высокий, статный мужчина. Светлые волосы, острые черты лица, классический костюм, идеально подчёркивающий спортивную фигуру. В глазах — сдержанная ирония, но за ней угадывается что‑то ещё: усталость или, может, затаённая боль.

— Можно вопрос? — едва слышно спрашиваю я.

— Конечно, миледи.

— На картине ваша сестра? — в документах ничего не было о ней. Но я почти на сто процентов уверена, что да. Они слишком похожи на полотне.

Глава 3

Василиса

Я битый час сижу в гостиной, наблюдаю, как отец равномерно отшагивает по комнате, не переставая меня ругать. Его шаги — резкие, нервные, каждый будто подчёркивает моё «преступление». В ушах гудит голос Ильи — он дистанционно пытается узнать больше об Алимовых, о месте встречи, безуспешно пытается связаться с Раулем. А напротив молча стоит Эмиль — и я уверена: его взгляд способен прожечь меня насквозь.

А всё почему? Потому что я рассказала им о предложении встречи. Любые доводы — что это общественное место, что там много камер и людей — никого не впечатляют. Да, головой я и сама это понимаю. Но сердце… Сердце не слушается.

Из того пожара на полигоне не смог выбраться не только Марат. Я тоже не выбралась. Просто моя гибель растянулась на месяцы, на годы — тихая, незаметная, но от того не менее реальная. Казалось бы, сколько может стерпеть человек? Оказывается, по велению сердца жить в тысячу раз сложнее, чем разумом. Но в любом случае всему есть цена.

— Ты хоть понимаешь, что может произойти? — продолжает отец. Его голос дрожит от сдерживаемого гнева. — Столько времени угроблено, чтобы восстановиться, обрести хоть какую‑то силу! Тебе если на себя плевать — ты их пожалей! — Он обводит рукой помещение. — Они за тебя умирать пойдут. Ради чего? Ради интриг? Он старый лис, будет использовать любую манипуляцию, чтобы достичь своей цели.

— А мы не знаем её, — говорит по связи Илья.

— Поэтому я пойду абсолютно одна. Вы все останетесь здесь.

— Я думал, ты повзрослела, — отец чуть медлит, но продолжает, — но я ошибся. Ты всё такая же. Ничему жизнь тебя не научила.

Его слова звучат как сильнейшая пощёчина. Они бьют не по лицу — по самому уязвимому месту, туда, где ещё теплится надежда, что я способна принимать взвешенные решения. Я сжимаю зубы, чтобы не ответить резко, не сорваться.

Отец выходит из дома и со всей силой хлопает дверью. Звук отдаётся в груди, как удар молота.

— Идти абсолютно пустой — это действительно безрассудство, — впервые за всё время подаёт голос Эмиль. Его тон — не осуждающий, а скорее усталый. Он знает: я не послушаю.

— Он мне не навредит. Не там. Пока мы друзья. Этот разговор всё равно пройдёт. Только разница в том, будет ли это моё добровольное желание или он применит силу. Он уже наверняка знает, что я всё рассказала. Со мной всё будет хорошо.

На этом я встаю наконец с этого чёртового дивана — который, кажется, я сожгу в ближайшее время — и поднимаюсь к себе.

До назначенного времени остался всего час.

Я решаю: еду сама. Значит — еду.

В комнате — полумрак. Я достаю из шкафа простое, но элегантное платье — не вызывающее, но заметное. Ничего лишнего: ни украшений, ни броских деталей. Только то, что не будет мешать двигаться.

Проверяю телефон: ни новых сообщений, ни звонков. Илья молчит — значит, ничего не выяснил. Это плохо. Но отступать уже поздно.

Я смотрю в зеркало. Лицо бледное, глаза горят — не от страха, а от нетерпения. Я знаю: всё может измениться и не в лучшую сторону. Или ничего не изменится — но я хотя бы попытаюсь.

Выхожу из дома, не оглядываясь. Эмиль и Николай ждут у машины. Я не говорю им, куда еду. Они и так всё понимают.

Забираю у Эмиля ключи — без особого сопротивления. Поведу сама. Слышу лишь:

— Не подставляйся. Легче согласиться с тем, что скажет, а уже отсюда решать проблемы по мере их поступления.

Машина трогается. Город мелькает за окном — огни, силуэты зданий, случайные прохожие. На перекрёстке я закрываю глаза, пытаясь успокоить дыхание.

До места назначения добираюсь достаточно быстро.

Кафе «Легран» расположено в тихом переулке, вдали от шумных магистралей. Внешне — ничем не примечательное здание с большими окнами, занавешенными лёгкими льняными шторами. Над входом — скромная вывеска с названием, выполненная в сдержанных тонах. Никаких ярких огней, никаких вычурных деталей — только лаконичность и достоинство.

Переступаю порог и сразу ощущаю атмосферу умиротворения. Интерьер выдержан в тёплых бежевых и кофейных оттенках. Стены украшены минималистичными гравюрами, на столах — небольшие вазочки с живыми цветами. Мебель — из натурального дерева, с мягкой обивкой нейтральных тонов.

Провожу глазами по залу. Посетители — в основном пары или небольшие группы, погружённые в разговоры. Никто не торопится, никто не кричит. Здесь время течёт медленнее, чем за окном.

И вот я замечаю его. Геннадий Генрихович уже ждёт меня за столиком у окна.

Он поднимает глаза, видит меня — и на лице появляется едва уловимая улыбка. Кивает в сторону свободного стула напротив:

— Рад, что вы пришли.

— Я бы, наверное, хотела перейти сразу к делу, — достаточно напряжённо произношу я.

— Я даже не сомневаюсь. Только мне бы хотелось угостить вас хотя бы кружкой ароматного кофе. Здесь отменно готовят венский меланж с пралине или бразильский моккачино с корицей и цедрой апельсина.

— Хорошо, тогда моккачино.

— Одобряю ваш выбор.

Ожидание кофе проходит в полном молчании. Я незаметно пытаюсь оглядеть повнимательнее ресторан, что не остаётся без внимания.

Глава 4

Василиса

— Может быть, с вашей стороны это и выглядит как замечательный план. Только не с моей. Это очень удобно для вас. Только есть нюансы. Даже если я выйду за вашего сына замуж, вы уберёте Амира. Есть Марат. Он будет бороться за свою семью и за свою компанию. Вам останется только убрать и его, но и тогда у меня не будет смысла оставаться с вами, — я говорю это с такой скоростью, что только сейчас делаю первый вдох. — А это значит, что вы просто хотите через меня завладеть всеми средствами Юсмановых. Значит, нам с вами не по пути.

Геннадий Генрихович не спешит отвечать. Его пальцы медленно постукивают по столу — размеренно, почти гипнотически. В глазах ни тени раздражения, лишь холодная расчётливость.

— Если это так, то я могу прямо сейчас убрать Амира и на этом покончить. Только я этого не делаю.

Он делает паузу, давая словам осесть между нами, как тяжёлый груз.

— Думаешь, мне нужны эти деньги? Активы? Василиса, я уже давно вышел из того возраста, когда гоняются за цифрами на счетах. Мне нужна стабильность. Мне нужен порядок. Мне нужно будущее для сына. И мне нужна родина.

Его голос звучит тише, но от этого — только весомее.

— Я не собираюсь убирать Марата. Более того — я не хочу его убирать. Он сильный противник. Но он сломан. Он не может вести войну в одиночку. Ты тоже не можешь. А вместе… вместе у нас есть шанс – он уходит в свои мысли , я же усмехаюсь — горько, почти беззвучно.

— Вместе? Вы сейчас издеваетесь ? Вы говорите так , будто знаете про всю мою жизнь и следите за каждым шагом. Я вообще не понимаю в чём ваша выгода?

— Я предлагаю тебе шанс выжить. Шанс сохранить то, что осталось. Шанс вернуть то, что потеряно.

Он наклоняется чуть ближе, и в его взгляде — что‑то новое. Не угроза. Не манипуляция. Что‑то похожее на искренность.

— Ты думаешь, я не вижу, как ты устала? Как ты держишься только на воле, на страхе, на памяти о том, что было? Ты не спишь ночами. Ты проверяешь телефон каждые пять минут. Ты не доверяешь никому — даже тем, кто готов умереть за тебя. Потому что ты знаешь: если упадёшь, никто не подхватит.

Я молчу. Его слова бьют точно в цель.

— А я предлагаю тебе не просто мужа. Я предлагаю тебе опору. Семью. Защиту. И да, я хочу, чтобы мой сын стал главой компании. Но не потому, что мечтаю о власти. Потому что он — тот, кто сможет удержать её. Кто сможет сохранить её для твоего сына. Для твоего рода.

В кафе — тишина. Или это просто у меня в ушах шумит кровь?

— Я знаю, чего ты боишься. Ты боишься потерять всё. И ты права — это может случиться. Но ты можешь выбрать путь, где хотя бы есть шанс. Где ты не одна.

Я закрываю глаза. Перед мысленным взором — лицо Марата, его руки, покрытые шрамами, его взгляд, полный боли, но не сломленный. Потом — мой сын, его смех, тоненький голосок.

«Домой».

Где он теперь — наш дом?

— Я всё хорошо обдумала. Геннадий Генрихович, я в вашу игру играть не буду. Я понимаю, какого уровня враг у меня может появиться, как только я отсюда выйду.

Он резко встаёт из‑за стола. Весь его пафос, весь фарс в виде мирного доброжелательного дедушки рассыпается в одно мгновение. Лицо каменеет, глаза сужаются — теперь передо мной не пожилой мудрец, а хищник, упустивший добычу.

— Я бы хотел тебе сказать, что если выйдешь отсюда… Но ты права. У тебя был лишь один шанс получить эту помощь. После такого не будет.

Его голос звучит холодно, без намёка на прежнюю вкрадчивость. Он достаёт из кармана платок, медленно вытирает уголки губ — будто стирает последние следы притворства.

— Знаешь, Василиса, ты совершаешь ошибку. Не первую в своей жизни, но, возможно, самую дорогую.

Я поднимаюсь со стула, стараюсь держать спину прямо, хотя внутри всё дрожит.

— Ошибки я привыкла исправлять сама.

— Исправляй. Только не удивляйся, когда поймёшь, что исправлять уже нечего.

Молчание. Между нами — стол, чашка кофе и пропасть из недоговорённостей, угроз и невысказанных последствий.

— Вы говорили, что не хотите убирать Марата, — я делаю шаг назад, не отводя взгляда. — Но если вы действительно этого не хотите, то зачем пытались купить меня? Зачем предлагали сделку, в которой делаете его свои врагом номер один.

Геннадий Генрихович усмехается — жёстко, без тени юмора.

— Свои причины я уже сказал.

— А мне вот кажется, что ещё нет. Может быть Марат выжил и сейчас он находится не у Амира. Вы просто не знаете где.

Слова падают, как камни. Я чувствую, как холодеют пальцы. Я говорю это из-за злости, но теперь мне самой это кажется идеальной причиной.

Но он ничего мне не отвечает. Бросает на стол купюру, даже не глядя на сумму. — Удачи. Она тебе понадобится.

Он разворачивается и уходит. Я остаюсь стоять, слушая, как затихают его шаги у выхода.

В кафе по‑прежнему тихо. Кто‑то смеётся за соседним столиком, кто‑то листает меню. Жизнь течёт, как будто ничего не произошло.

Глава 5

Глава 5

Василиса

Последние несколько часов вспоминаются мной слишком тяжело. Или, возможно, прошло намного больше времени — я потеряла счёт минутам, часам, возможно, дням. В сознании — лишь обрывки, вспышки, словно кадры разорванной киноплёнки.

Помню взрыв. Ослепительная вспышка, грохот, от которого, кажется, лопнули барабанные перепонки. Ударная волна бьёт в грудь, отшвыривает назад. В глазах — разноцветные пятна, в ушах — пронзительный звон, перекрывающий все звуки. Воздух наполняется пылью, осколками стекла, какими‑то летающими обломками.

Потом — падение. Жёсткий удар головой о край стола. Мрак.

А ещё помню… мужчин. Нечёткие силуэты в тумане сознания. Они склонялись надо мной, что‑то проверяли, о чём‑то говорили — но голоса тонули в гуле, будто доносились из‑под воды. Чьи‑то руки поднимали меня, куда‑то несли. Потом — холод, темнота, ощущение, что меня куда‑то везут.

Я теряла сознание. Потом пыталась открыть глаза, но что‑то мешало — то ли веки слиплись, то ли свет резал слишком сильно. Снова проваливалась в потёмки своего сознания, где не было ни времени, ни пространства, ни боли — только пустота.

И вот оно — осознание.

Оно приходит ко мне резко, как ледяной душ. Меня пробирает дрожь — до самых костей, до кончиков пальцев. Я лежу на чём‑то твёрдом, холодном. Медленно, с усилием, открываю глаза.

Сначала вижу только потолок. До боли знакомый потолок… С трещиной в углу, с пятнами от протечек, с облупившейся краской. Где я видела его раньше? Память ворочается медленно, будто заржавевший механизм.

Мне тяжело поднять голову — острая боль пронзает шею, отдаётся в висках. Но я заставляю себя провести глазами по помещению.

Бетонный пол. Голые стены. Узкое окно под потолком, забранное решёткой. В углу — ржавая раковина, рядом — ведро. Дверь — массивная, металлическая, с глазком и тяжёлым замком.

Я понимаю это.

Я уже далеко от Португалии.

Я в России.

А этот подвал… Не просто подвал — а тот самый, где я уже была однажды. В нём держал меня Марат. А это значит, что я в поместье Юсмановых.

Пытаюсь сесть. Тело ноет, каждая мышца кричит от боли. В голове — гул, в горле — сухость, будто я проглотила песок.

Где Николай? Эмиль? Они ведь были рядом… Они спасли меня после взрыва. Или это тоже был сон? Или это были не они?

Если мне не обманывает память, то здесь есть второе помещение, и там точно была аптечка. Аккуратно встаю — всё перед глазами плывёт.

Я помню, как Марат всегда выходил оттуда, приносил свои грёбаные лекарства. Опираясь на стену, дохожу до конца комнаты, провожу рукой — и ничего не происходит. Дверь не открывается, как тогда.

— Там ничего нет.

И всё. Бывает же. Осознание, когда на сто процентов понимаешь, что проиграл. Вот именно сейчас я это ощущаю. Падение, которое никто уже не остановит.

— Ну, привет, Амир, — медленно поворачиваюсь и отвечаю с усмешкой. Только сил у меня почти нет, поэтому опираюсь об стену и медленно сползаю вниз.

Смотрю, как он заносит стул и ставит напротив меня. А, нет, всё‑таки общее у них всё же есть.

— Да, тебя везли почти трое суток, поэтому сил у тебя сейчас достаточно мало.

— Спасибо за информацию, — говорю со всем пылом, что у меня есть. — Ну и как? Давно следил за мной?

— Да тебя не сложно поймать было. Просто не было причины.

— А сейчас появилась? — подпираю рукой правый бок, так как очень сильно стало колоть. Ощущение, что меня везли в каком‑то металлическом ящике и всю дорогу я там делала пируэты, потому что всё тело отбито.

— Понимаешь, Василиса, сейчас действительно игра складывается достаточно тяжело. Для меня в том числе, — он встаёт со стула достаточно резко и проходит в противоположную сторону. Чёрт, я перепутала стороны. Дверь там.

— Для тебя уже не секрет, что Марат жив. И ты была права, что он не у меня. Да‑да, Алимов служит для меня за границей. Я всё слышал, — он заходит в маленькую комнату, а я уже прямо сейчас осознаю, для чего. И, наверное, я в принципе понимаю, почему я именно здесь.

Жизнь сыграла со мной злую шутку. И если прямо сейчас здесь не появится Марат или кто угодно ещё, то меня уже после никто не спасёт.

Он возвращается с той самой ампулой в руках и садится обратно на своё место.

— Марат не просто выжил в пожаре. Он сделал что‑то нереальное за этот год. Хотя я сам узнал о том, что он жив лишь пару месяцев назад. Но за это время он успел изрядно мне навредить. Знаешь, в нашей работе достаточно легко потерять союзников.

— Конечно, ведь не ты следующий глава компании. А раз Марат жив, то многие пойдут против тебя.

— О нет, дорогая, они не просто идут против, — он вертит в руках чёртову ампулу. — За такое — смерть. И только.

Он некоторое время молчит, но всё же продолжает свой монолог:

— Я убил очень многих влиятельных людей. Я, по факту, убил всю шестёрку некогда непобедимых и завершил их цикл правления. За такое действительно кара будет высока.

Глава 6

Вчерашние трагедии – это пыль на ветру

по сравнению с этим ураганом,

что бушует во мне сейчас.

Я была готова ко всему, кроме этого.

После этого не будет никакого "после".

Василиса

Его глаза… это было не просто безумие. Это была бездна, заглянув в которую можно было потерять рассудок. В них плескался ядовитый коктейль из отчаяния, безысходности, агонии потери и леденящего разочарования. Я судорожно искала слова, способные остановить этот кошмар, погасить пламя ненависти, пожирающее его изнутри. Я отчаянно пыталась достучаться до остатков разума, молила о милосердии, хотя понимала, что в этой тьме его уже не осталось…

— Амир, пожалуйста, послушай меня, — я пыталась дотянуться до него, коснуться руки, сжимавшей мою шею с такой яростью, что перехватывало дыхание. — Всё, что произошло, ужасно, несправедливо, зверски… Но то, что ты собираешься сделать, ничего не исправит, лишь умножит зловоние смерти и отчаяния. — Мой голос дрожал, слёзы безудержным потоком текли по щекам, обжигая кожу. — Ты причинишь им еще большую боль, если, вопреки всему, найдешь в себе силы жить дальше, будешь счастлив, найдешь новую любовь, построишь семью. Не позволяй тьме поглотить тебя окончательно. Не становись тем, кого презираешь!

Он издал хриплый, безумный смех, от которого кровь стыла в жилах.

— Нет, Василиса. Здесь не будет красивой сказки о "долго и счастливо". Здесь будет грубая, жестокая реальность. Однажды ты уже цеплялась за меня, даже целовала, умоляла о пощаде. Пора довести начатое до конца. Насладись же последними минутами своей жалкой жизни!

Он ослабил хватку, позволяя мне судорожно вдохнуть воздух. Мой мозг лихорадочно искал хоть какой-то план спасения, ничтожную лазейку, позволяющую избежать неминуемого. Но в голове царил лишь оглушительный вакуум. Паника парализовала волю, лишая способности мыслить рационально.

В комнату вошёл мужчина крупного телосложения, с непроницаемым выражением лица. Он волоком притащил старый, пыльный матрас и небрежно бросил рядом с ним моток верёвки. Затем занёс штатив и установил на нем видеокамеру. Его движения были отточенными и механическими, словно он выполнял рутинную работу.

— Запись пошла, — будничным тоном произнес он, словно речь шла о заказе пиццы, а не о подготовке к чудовищному преступлению.

— Отлично, жди снаружи, — бросил Амир, не сводя с меня безумного взгляда.

Амир опустился на скрипучий стул и долго, изучающе смотрел на меня, словно оценивая жертву перед решающим ударом. В его глазах по-прежнему бушевала буря, но сквозь пелену безумия проскальзывали проблески чего-то еще… то ли сожаления, то ли сомнения.

— Садись на матрас, напротив камеры, — приказал он, его голос был холоден и тверд, как сталь. — И не заставляй меня ждать. Каждая секунда промедления лишь усугубит твою участь.

У меня не было выбора. Вся моя надежда заключалась в том, чтобы выиграть время, попытаться разговорить его, найти слабину в его броне. Я должна заставить его сомневаться, напомнить ему о человечности, погребенной под грудой ненависти и обиды.

— Сначала поговорим, — продолжил Амир, отрезая пути к отступлению. — Я буду задавать вопросы, а ты – отвечать. Нам нужно сделать такое видео, чтобы брату было что посмотреть, чем насладиться в полной мере, — уголок его губ дернулся в злой усмешке. — Чтобы он знал, кто виноват в его страданиях. Поняла?

— Да, — прохрипела я, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди, отбивая последний шанс на спасение.

— Ты действительно любила моего брата или это была лишь игра, тщательно спланированная ложь? И помни: я почувствую фальшь, каждую ноту обмана – и наказание будет жестоким, невыносимым.

— Я действительно любила… — я смотрела прямо в его глаза, пытаясь передать всю искренность своих чувств, всю ту боль и отчаяние, что переполняли меня. — Люблю…

— Ха, это интересно, — выплюнул он с презрением. — А что, если узнаешь, что Марат сам бросил тебя в эту ситуацию? Что если он сам подставил тебя под удар?

— Я не понимаю, о чем ты…

— Василиса, неужели ты думаешь, что он не мог поставить возле тебя защиту? Возле своего драгоценного сыночка смог, а тебя бросил на растерзание. Не защитил. Не сказал, что жив, оставив тебя в неведении и страхе. А ведь и Слава, и Альберт знали об этом. Даже твой сын знает – ведь виделся с ним уже неоднократно, пока ты оплакивала его смерть.

Мир сузился до размеров этой комнаты, до этого момента истины. Слова Амира звучали как приговор, разрушая последние остатки веры и надежды.

Быть может, он лгал, искусно манипулируя моими чувствами. Но в то же время его слова звучали правдоподобно, в них была своя логика, своя жестокая правда. И если это так, то все, что я делала, все мои жертвы, все мои страдания…

— Значит, у него были на это причины… Веские причины, которые я не могу понять, — прошептала я, пытаясь ухватиться за соломинку оправдания.

— Довольно оправданий! — Амир прервал меня резким жестом руки, его глаза метали молнии. — Что ты чувствуешь сейчас? Предательство? Обиду? Злость?

Он безжалостно выворачивал мою душу наизнанку, копаясь в самых грязных и болезненных ее уголках.

Глава 7

Василиса

Дверь подвала скрипнула, впуская узкую полоску тусклого, желтоватого света из коридора, словно луч надежды в этой подземной бездне. Я осторожно выглянула, затаив дыхание, и быстро оценила обстановку. Подвал был сырым и мрачным, пропитанным запахом плесени и старого бетона, а его коридоры тянулись вдоль всего дома, как лабиринт.На самом деле я достаточно хорошо помнила планировку этого места — годы назад, в другой жизни, я бывала здесь с Маратом, и эти воспоминания теперь становились моим спасением. Лестница наверх, ведущая вглубь дома, находилась в конце коридора, за поворотом. Выход из особняка — через главный вход, но туда сейчас соваться было самоубийством: слишком очевидно, слишком рискованно.

Нет, нужно сначала подняться на первый этаж, а там уже импровизировать, ориентируясь на инстинкты.

Тихими, крадущимися шагами я двинулась по коридору, стараясь ступать как можно легче. Холодные бетонные стены давили со всех сторон, их шершавая поверхность цеплялась за одежду, а каждый мой шорох отдавался гулким эхом, словно предательский шепот. Сердце колотилось в груди с такой силой, что казалось, оно вот-вот вырвется наружу, отдаваясь пульсацией в висках и горле.

Внезапно в конце коридора, у поворота, мелькнула тень — массивная, угрожающая. Охранник. Здоровенный детина с широкими плечами и лицом, изрытым шрамами, стоял там с автоматом наперевес, его пальцы сжимали рукоятку с привычной уверенностью. Он что-то бормотал в рацию, голос низкий и грубый, как скрежет металла.

Действовать нужно было быстро, без промедления. Я прижалась к стене, чувствуя, как холод проникает сквозь тонкую ткань одежды, и глубоко вдохнула, а затем выдохнула, стараясь унять дрожь в руках. В голове лихорадочно замелькали варианты: драться или бежать? Бежать значило выдать себя, а драка… драка была неизбежной.

Выбор оказался очевиден — бежать было некуда. С осколком стекла, зажатым в кулаке как импровизированное оружие, я стремительно бросилась на охранника, застав его врасплох. Удар пришелся точно в шею, острая грань разорвала кожу с хлюпающим звуком. Охранник взвыл от боли, его глаза расширились в шоке, рация выскользнула из рук и с грохотом упала на пол. Он попытался схватить меня огромной лапищей, но я увернулась, извиваясь как змея, и вонзила осколок еще глубже, чувствуя, как теплая кровь брызжет на мою кожу. Тело здоровяка обмякло, он рухнул на бетонный пол, захлебываясь собственной кровью, которая растекалась темной лужей, пропитывая воздух металлическим привкусом.

Вот чему я научилась за эти последние годы — в тени, в страхе, в борьбе за каждый вдох. Вот во что я превратилась. То, от чего отец так отчаянно хотел меня уберечь, рисуя передо мной картины мирной жизни с книгами и тихими вечерами. Он мечтал о другом будущем для меня — о нормальности, о безопасности. Но вот я здесь, в гуще кошмара, с кровью на руках и пустотой в душе.

Сделав глубокий, дрожащий вдох, чтобы подавить тошноту, я перешагнула через безжизненное тело и бросилась к лестнице. Каждая ступенька отзывалась острой болью в израненном теле — ребра ныли, ноги подкашивались от усталости, — но я не сбавляла темп, подгоняемая адреналином и страхом погони.

На первом этаже царила зловещая тишина, прерываемая лишь далеким гудением кондиционера. Я знала эту планировку как свои пять пальцев: кухня слева, просторная гостиная впереди, кабинет Марата в конце коридора. Нужно было быть предельно осторожной, каждое движение рассчитывать, как в шахматной партии, где ошибка стоила жизни.

В гостиной послышались голоса — приглушенные, но отчетливые, они эхом отразились от высоких потолков. Я прижалась к стене, стараясь дышать как можно тише, чтобы не выдать себя даже малейшим вздохом. Говорили двое. Один голос я узнала сразу — Амир, его тонкий, ядовитый тембр, пропитанный фальшивой вежливостью. Второй… Марат? Сердце сжалось в комок.

Он тут? Что он здесь делает? Почему именно сейчас, когда я на грани?

Я осторожно подползла к двери, двигаясь на четвереньках по ковру, и заглянула в узкую щель. Амир стоял возле большого окна, спиной ко мне, его силуэт четко вырисовывался на фоне неба. На стене мерцал огромный экран — это был видеозвонок, и на нем, в четком изображении, появился он: Марат. Его лицо, такое знакомое, с резкими чертами и холодными глазами, смотрело прямо в камеру.

Впервые после всего этого ада я увидела его снова. Он действительно жив — не иллюзия, не галлюцинация от боли. Одинокая слеза скатилась по моей щеке, горячая и соленая, оставляя след на грязной коже. Он жив. Я столько ночей молила об этом небо, шептала молитвы в темноте, цепляясь за эту надежду, как за соломинку.

Напротив экрана, на потрепанном кожаном диване, сидел еще один охранник — коренастый тип с татуировками на шее и автоматом на коленях, его пальцы лениво барабанили по оружию.

Мозг лихорадочно пытался взять верх над сердцем, подавляя вспыхнувшие эмоции. Я посмотрела вниз, на свои руки, полностью покрытые запекшейся кровью, — липкой, темной, — и осознала: мне надо бежать. Бежать, пока они заняты этим разговором, пока удача на моей стороне. Только я собралась отползти, как услышала слова, которые пригвоздили меня к месту.

«…Да, Марат, она у меня, — говорил Амир с ехидной улыбкой, которую я видела в отражении стекла. — И знаешь, ей есть что тебе рассказать. Да и у меня накопилось много интересного материала. Видео, фотографии… Ты будешь в восторге».

Я почувствовала, как внутри поднимается волна ярости — жгучая, неудержимая, как лесной пожар. Он играет жизнями людей, как марионетками на ниточках, дергая за них ради своей мести! Мне хотелось ворваться в комнату, схватить его за горло, заставить Амира заплатить за все унижения и боль. Вонзить осколок ему в шею и смотреть, как его взгляд тускнеет, становясь безжизненным, как у того охранника в коридоре.

Глава 8

Василиса

Сидя на диване в квартире Максима Викторовича, укутанная в мягкий, пахнущий нафталином плед, я чувствовала себя как дома, хотя и понимала, что дом этот – лишь призрак прошлой жизни. Старый диван, видавший виды ковер на стене, потрескивающий от ветра оконный проем – всё здесь казалось таким родным, таким… безопасным. Год назад я бы без колебаний бросилась в объятия к Максиму Викторовичу, выплакала бы все свои горести, поделилась бы каждой деталью пережитого ужаса. Я бы отчаянно хотела вернуться в то время, когда мир казался светлым и беззаботным, когда его добрый взгляд мог растопить любую печаль. Но сейчас… сейчас я изменилась. Слишком многое произошло, чтобы можно было просто вернуться к прежней жизни.

Я сделала два глубоких, контролируемых вдоха, чтобы подавить рвущиеся наружу слезы, стряхнуть с себя оцепенение и усилием воли натянула на лицо самую искреннюю улыбку, на которую была способна. Надеюсь, она выглядит убедительно.

– Здравствуйте! Максим Викторович, как же давно мы не виделись. Столько времени прошло…

Его взгляд, полный изумления и беспокойства, будто застыл на мне. Он стоял, не двигаясь, словно боялся спугнуть видение. Морщины вокруг глаз стали глубже, а в седине волос появилось еще больше серебра.

– Василиса… – прошептал он, словно проверяя, реальна ли я, и в голосе слышалось явное желание броситься ко мне. – Солнце моё, Василиса… Что с тобой произошло?

Я постаралась сохранять спокойствие, хотя внутри всё дрожало.

– Ничего страшного, Максим Викторович, не волнуйтесь, – с какой-то неприятной легкостью, почти профессионально соврала я, чувствуя легкий укол вины. – Просто приехала в Россию после долгого отсутствия, а тут… такая неприятная ситуация произошла. У меня украли все вещи, ну и меня немного потрепали. Ничего серьезного, просто мелкие хулиганы, – я пожала плечами, стараясь придать своим словам как можно больше легкости. – Долго думала, куда пойти, к кому обратиться, и вдруг вспомнила про вас. Понадеялась, что вы всё еще здесь работаете, в аптеке, как и прежде. И вот я тут.

Он покачал головой, недоуменно рассматривая мое измученное лицо, ссадины на руках и дешевую, явно не мою одежду.

– Что же это такое, Василиса… – пробормотал он, словно обращаясь к самому себе. – Надо же, в полицию надо немедленно идти. Сейчас я закрою аптеку, и мы вместе пойдем. Нужно все рассказать, надо их найти… Как это… – он спохватился, поспешно снимая свой белый халат, запачканный пятнами лекарств и трав. – В наше-то время такое происходит. Уму непостижимо!

Я подошла к нему, взяла его руки в свои и, наконец, позволила себе обнять его – по-отечески, нежно, с той теплотой, которую хранила в сердце все эти годы.

– Максим Викторович, всё в порядке. Всё обойдется, – прошептала я, с трудом сдерживая дрожь в голосе. – Мне бы только позвонить от вас отцу.

– Ох, да, конечно, – он обнял меня в ответ, крепко, словно боялся, что я снова исчезну. – Да-да, сейчас всё будет. Сейчас я найду телефон…

Он забегал по аптеке, словно это у него украли все вещи, а не у меня. Открывал и закрывал ящики, копался в стопках бумаг, что-то бормотал себе под нос. В свете тусклой лампы его движения казались какими-то хаотичными, почти безумными. За годы он стал еще более рассеянным.

– Василиса, да что же это такое? Я, похоже, телефон снова забыл дома. А стационарный сломался еще на прошлой неделе! Я все никак не соберусь вызвать мастера.

Я вздохнула. Конечно же. Ничего не меняется.

– Ладно, Максим Викторович, не переживайте.

- Тогда поехали ко мне?

И вот так я оказалась в его маленькой, уютной квартирке на окраине города. Сижу, укутанная в клетчатый плед, пью обжигающий чай из старой фарфоровой кружки с отбитой ручкой. Запах старой мебели и травяного чая вызывал в памяти детство, тепло и уют родительского дома.

– Вот, Василиса, мой старый телефон наконец-то зарядился. Сейчас уж и звонить некому, да и почти ни с кем не общаюсь. Вечно его где-то забуду, – он поставил передо мной свой поцарапанный кнопочный телефон.

– Спасибо вам огромное, Максим Викторович, – я одарила его самой искренней улыбкой.

– Да что ты, что ты. Я оставлю тебя, звони отцу, поговорите… А я пока пойду, приготовлю тебе что-нибудь поесть. Ты, наверное, совсем голодная.

– Хорошо, – я благодарно кивнула.

И вот я одна. Наконец-то могу позволить себе быть собой. Набираю по памяти короткий номер телефона для экстренных вызовов, который выучила еще год назад. Жду ответа. Гудки кажутся бесконечными, каждый звук отзывается болезненным эхом в моей голове. Меня разрывает от волнения, страха и надежды. И вот я слышу, как кто-то поднимает трубку, хотя в ней стоит оглушительная тишина.

– Пап… – тихо, почти беззвучно произношу я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу.

– Василиса! – с какой-то невероятной скоростью, с нескрываемым отчаянием выдает отец. Облегчение в его голосе было почти осязаемым.

– Пап, я в России. Я в нашем городе… Мне нужна помощь.

– Солнце моё, я знаю, что ты в России. Я сейчас тоже тут. Сразу вылетел, как только узнал о взрыве. Мы уже столько времени шерстим каждый уголок, ищем тебя, – я слышу, как голос отца надламывается, как он с трудом сдерживает эмоции. – Где именно ты сейчас? Где тебя искать, Василиса?

Глава 9

Василиса

Во мне, казалось, должна бушевать целая буря эмоций. От всепоглощающей ненависти до нежной любви и обратно. От стремления броситься в объятия, до желания отвесить самую оглушительную пощечину. От проклятий, вырывающихся из самой глубины души, до клятвы быть рядом и в горе, и в радости. От болезненных упреков, до готовности простить даже самые непростительные поступки. Но вместо этого – звенящая пустота.

Мы просто сидим друг напротив друга, утопая в этой тишине. Она давит на барабанные перепонки, кажется настолько оглушающей, что заглушает все остальные чувства.

Я пристально рассматриваю Марата, пытаясь понять, как сильно изменило его время. Он вроде бы тот самый, родной, знакомый до каждой родинки, но в то же время – абсолютно чужой. Я вижу множество новых морщин, прорезавшихся у глаз и на лбу, уже затянувшиеся шрамы, словно печати пережитого, едва заметные следы от ожогов. На висках пробивается серебро седых волос. Он выглядит так, словно прожил не несколько лет в разлуке, а целое десятилетие, полное лишений и борьбы. Его взгляд… он изменился до неузнаваемости. Сейчас он не смотрит на меня так, как когда-то смотрел в моей спальне, подбрасывая на руках и увлеченно рассказывая о нашем плане побега от всех проблем, о нашем маленьком путешествии в мир, где нет места тревогам. Тогда это казалось идеальным планом, возможностью сбежать от всего, что тяготило мою душу.

Сейчас в его взгляде – пепел. Бездонная пустота. В нем не отражается то, что он пережил, но чувствуется тяжесть, усталость, словно глубокое сочувствие, смешанное с железной, непоколебимой силой.

Да, он стал другим. Суровее, сдержаннее, опаснее… В каждом движении чувствовалась скрытая мощь, готовая в любой момент вырваться наружу.

– Ну, привет, – произношу я, стараясь придать голосу предельную невозмутимость, хотя внутри все дрожит, и изо всех сил стараюсь не смотреть ему прямо в глаза. Боюсь, что он увидит во мне ту бурю, которую я так отчаянно пытаюсь сдержать.

– Василиса. Я рад, что ты цела. – В его голосе нет тепла, только констатация факта. Металлический оттенок режет слух.

Я лишь криво усмехаюсь в ответ на его сухое высказывание.

– И всё? Серьезно, Марат? Никаких объяснений? Не собираешься пролить свет на причины всего этого фарса?

– Задай вопрос – и я отвечу, – спокойно парирует он, не меняя выражения лица.

– Вопросов много, – так же спокойно отвечаю я, стараясь не выдать волнения, – с чего же начать? Дай подумать… Хм, возможно, с того, по какой причине ты решил забрать у меня сына, а меня выкинуть из своей жизни, словно ненужную вещь? Или, может, объяснить, почему ты не сказал мне, что жив, обрекая меня на годы мучительных сомнений и страданий? А может, расскажешь, почему заставил меня каждый день бороться против всех, зная, в какой опасной ситуации я нахожусь? Или объяснишь, почему тайно виделся с сыном, лишая меня этой возможности? Или, может, поведаешь, почему позволил Амиру меня украсть? Почему позволил ему меня… – и тут мой голос предательски срывается, ломается, как тонкий лед под тяжестью груза.

По щекам безудержно текут слезы, хотя я сижу почти неподвижно, не издавая ни звука. Смотрю ему прямо в глаза, и он все знает. Я вижу это. Он прекрасно знает, что я пережила, что чувствую сейчас.

– И даже сейчас, – впервые всхлипываю я, – даже сейчас, зная всё… Ты сидишь здесь, словно ничего не произошло. Или в этом и был твой план? Превратить мою жизнь в руины?

– Нет, – произносит он хриплым голосом, в котором чувствуется мучительная боль. – Василиса, мне нужно многое тебе рассказать. Только не здесь. Не так. Не в этих стенах.

Он поднимает руку, словно хочет прикоснуться к моей щеке, успокоить, но неожиданно даже для себя, я резким движением отбрасываю его руку. Не могу позволить ему прикоснуться ко мне. Не могу позволить никому прикасаться ко мне… Слишком долго меня касались чужие руки, оставляя на теле и в душе незаживающие раны.

– И когда же для тебя настанет это «идеальное» время для рассказа? Или тебе нужно снова куда-то меня отправить на несколько лет, чтобы тщательно продумать новую версию лжи?

– Нет. Я хочу забрать тебя и увезти к сыну. К нашему мальчику. Я уже всех перевез. Твой отец, твои люди – они все в безопасности. Как и сын. Они все здесь, в России. Я хочу отвезти тебя к ним. В место, где нас никто не сможет достать.

– Поехали, – выдыхаю я, не раздумывая ни секунды.

Наверное, увидеть сына я хочу больше, чем услышать ответы. Поэтому, не задавая больше вопросов, достаточно быстро собираюсь. Коротко прощаюсь с Максимом Викторовичем, хоть мне и пришлось потратить немало времени, чтобы убедить его, что со мной действительно все в порядке, и что Марат – мой друг, который хочет мне помочь. Безмерно благодарна Марату за то, что он активно участвовал в новой порции моего вранья, помогая мне убедить Максима Викторовича в моей безопасности.

Марат вывел меня из дома и усадил в черный джип на заднее сидение. С удивлением отмечаю, что в машине больше никого нет. Он сам сел за руль и достаточно быстро выехал на трассу.

Не выдержав эту гнетущую, давящую на плечи атмосферу, я все-таки нахожу в себе силы спросить:

– Сколько нам ехать?

– Примерно пять часов. Постарайся поспать, мы приедем где-то ближе к трем часам ночи.