Цена невесты

Пролог

«На то, чтобы тело разложилось, в среднем уходит... При оптимальных условиях, в тепле и влажности, полное скелетирование происходит за три-шесть месяцев. Если условия плохие – холод, сухая почва, отсутствие доступа воздуха – процесс затянется на годы, даже десятилетия. Это нужно учесть.

Его можно засыпать... Негашеная известь — это дилетантство, она лишь консервирует, способствуя образованию жировоска. Нужно действовать иначе. Концентрированная серная кислота или, что доступнее, каустическая сода, гидроксид натрия. В достаточном количестве они превратят плоть в мылообразную или желеобразную массу. Для этого потребуется большая емкость, устойчивая к коррозии, и много часов.

Или... есть варианты проще. Захоронение. Глубокое. Не менее двух метров, в тяжелой, глинистой почве, чтобы минимизировать доступ кислорода и живности. Это замедлит, но не остановит. Либо водоем. Глубокое место с сильным течением, где тело быстро будет потревожено обитателями и унесено. Быстрее, чем на суше, и следы сложнее найти.

Чтобы скрыть следы. Да. Именно это я и сделаю с... — её взгляд стал абсолютно холодным и решительным, без малейшего колебания, — ... с отцом, или этим придурком, если он еще раз коснется ниже талии»

В этот момент церковь содрогнулась от взрыва. Огненный язык прорвал двери. Стекло посыпалось. Люди закричали. Мартин успел выхватить оружие, но пуля вошла ему в лоб, разорвав кожу и хрящи, расплескав кровь по белым стенам. Вито прошило очередью — он упал на ступени алтаря, зажимая разбитое горло.

Крик Беатрис прервался, когда её отбросило взрывной волной, и она ударилась о колонну.

Запах пороха и крови затопил пространство, вытесняя молитвы.

Тени в чёрных масках шагали уверенно, организованно, стреляя тех, кто пытался убежать.

Служанка влетела в скамью, на праздниках подававшая детям конфеты — её тело скрутилось, кровь потекла изо рта.

Джуан схватил Авалин за руку — и получил пулю прямо в сердце.

Она не вздрогнула. Он осел к её ногам, оставляя на подоле платья широкое алое пятно. Она смотрела вниз будто на испорченную тряпку.

Сердце его бьётся ещё секунду.

Две.

Три.

Потом — тишина.

Авалин спокойно отступила на шаг.

Отец, всё это время пытавшийся докричаться до неё, наконец вскочил. Его лицо исказилось в зверином рыке. Он рванулся к ней, забыв обо всём, кроме своей власти. Новая пуля врезалась ему в плечо. Он споткнулся, оскальзываясь на чужой крови, растянувшейся по полу, и тяжело упал на колени.

— Авалин! — его голос сорвался. — Иди сюда! Сейчас же!

Остатки охраны, немногочисленные и беспомощные, схватились за него, пытаясь оттащить из хаоса. Его кровь оставляла за собой жирную, ярко-красную дорожку, змеясь по мраморному полу. Он снова кричал её имя, снова требовал, но её это уже не касалось. Его слова были пустым звуком.

У неё сейчас в голове было другое.

Боль.

Разрывающая.

Слепящая.

Надвигающаяся, как удар кувалды, раскалывающий череп на части.

Она зажмурилась, стискивая зубы. Провела рукой по виску, словно пытаясь удержать ускользающую мысль, или, быть может, раскалывающийся мир.

И в этот миг — она увидела вспышки. Не воспоминания, не давно забытые картинки. Это были резкие, немотивированные кадры, будто кто-то чужой вложил их ей в мозг.

– Пистолет.

– Холодный металл.

– Чье-то лицо, искаженное ужасом, падающее назад, в пустоту.

– Тёплая, липкая кровь по пальцам, ощущение чужой жизни, уходящей через её прикосновение.

– Жуткий смех — короткий, гортанный, чужой, но резонирующий где-то глубоко внутри неё.

Она выдохнула резко, будто возвращаясь из густой, чернильной темноты. Открыла глаза.

В центре центрального прохода, среди тел и хаоса, стоял один из нападавших. Высокий, словно высеченный из тени. Вся его одежда была в пороховой пыли, как будто он пришел прямо из преисподней. Лезвие длинного ножа, свисающее с его руки, ловило свет от уцелевших свечей, бросая зловещие блики. На его лице была черная маска, скрывающая все, кроме хищного блеска глаз.

Он не спешил. Не стрелял. Не отдавал приказов. Он просто стоял перед Авалин, слегка наклонив голову, изучая её внимательно. Как будто сверял её с чем-то в памяти. Или же с предвкушением.

Она подняла бровь. Вся её недавняя боль, вся внутренняя борьба исчезли, сменившись ледяным спокойствием. И, несмотря на кровь, дым, едкий запах пороха, тела мертвых и мертвого жениха у её ног, она произнесла спокойно, почти равнодушно, словно комментируя мелкое неудобство:

— М-м. Так тоже сойдёт.

Мужчина в маске хмыкнул. В нём было что-то, что говорило: да, он ожидал именно этого ответа.

— Вот ты мне и нужна, куколка.

Авалин успела сделать всего один шаг назад.

Один.

Глава 1

Авалин проснулась так, будто её вытолкнуло наверх тёплой волной. Солнце ещё не успело пробиться сквозь тяжёлые шторы, но она уже улыбалась — без причины, просто потому что утро есть, а значит, впереди будет музыка. Она надела наушники, нажала на кнопку — и тихие ноты разлились по комнате. Подпела, сначала шёпотом, потом громче, в движении, пока шла в ванную.

Звук воды, её смех, ритм — всё это было её маленькой, защищённой реальностью, единственным местом, где никто не мог ей приказать замолчать. Она чистила зубы, покачивая головой в такт музыке.

Потом аккуратно причесала свои длинные платиновые волосы, которые отец всегда называл «слишком заметными».

Авалин же считала их красивыми, и расчесывала с особой нежностью — будто это единственное, что никто не сможет у неё отнять.

Выбрав платье — светлое, простое, чуть ниже колена — она снова улыбнулась своему отражению.

— Новый день, Лин. Новый шанс, — прошептала она.

Она всегда так говорила. Всегда верила.

И вышла.

В коридоре пахло выпечкой и кофе.

Домработницы о чём-то перешёптывались, но когда заметили её — сразу выпрямились.

— Сеньорита, — одна из них покраснела, — вся семья уже завтракает.

— Ой! Я опять опоздала, — Авалин виновато улыбнулась. — Спасибо.

И поспешила вниз по лестнице, лёгкая, как ветерок.

В столовой царил оживлённый разговор.

Три брата — Мартин, Вито и Пабло — сидели рядом, на своих привычных местах. Беатрис — напротив, тонкая, светлая, её поддержка.

— Лин! — сестра подняла голову и засияла. — Садись, мы как раз обсуждаем, кто из нас самый тупой. Ты успела вовремя.

— Надеюсь, не я, — фыркнула Авалин, занимая своё место.

Братья дружно хмыкнули.

Отношение их было… странным. Не злобным. Не холодным. Но будто они смотрели на неё вдвойне внимательнее, чем на других. Будто ожидали чего-то.

Она ловила эти взгляды каждый день — и каждый раз не понимала, что в ней такого, что заставляет их настораживаться.

— Ты сегодня подозрительно рано проснулась. Обычно завтрак пропускаешь, — Мартин отставил чашку. — Пела?

— Конечно, — Авалин смущённо улыбнулась. — А как же иначе?

Пабло чуть наклонил голову, будто прислушиваясь к чему-то внутри неё.

Но промолчал.

После завтрака они пошли во двор. Туда, где трава была идеально подстрижена, где всё выглядело так, будто принадлежит счастливой семье. Только один элемент ломал картину — огромный железный забор. Высокий. Глухой. С колючей проволокой наверху.

За которым Авалин не была ни разу в жизни.

И всё равно, каждый раз, когда она смотрела на этот забор… её сердце странно сжималось, будто вспоминало, что такое свобода.

— Лин? — Беатрис коснулась её плеча. — Ты сегодня пойдёшь играть?

Авалин вдохнула — и тут же, как удар током, в голову рвануло воспоминание.

Её руки. Деревянный пол. Холод. Кнут. Взрыв боли. Отец стоит над ней, одетый безупречно, как всегда.

Голос ровный, как лезвие:

«Скрипки нет в планах моей дочери. Ты будешь делать то, что я скажу».

Кнут свистит. Руки в крови. Она стоит на коленях, зубы стучат.

«Попросишь ещё — удвою».

Воспоминание исчезло так же резко, как и всплыло.

Авалин моргнула.

Улыбнулась.

— Да, — тихо сказала она. — Пойду.

Беатрис наблюдала за ней слишком внимательно, но ничего не сказала.

Старая постройка рядом с садом была звукоизолирована — единственное место, которое отец позволял использовать для репетиций или... чего-то другого. Для кого-то другого. Не для неё.

Но Авалин знала, где спрятана скрипка. Знала, как открыть замок. Кто-то когда-то научил её… только кто?

Она взяла инструмент, как будто это был её собственный ребёнок, и провела смычком по струнам. Нота разлилась, чистая, яркая — и сердце её трепыхнулось. Она закрыла глаза. Музыка лилась из неё, как вода. Пальцы двигались быстро, уверенно, будто всю жизнь делали только это. Девушка не думала. Тело думало само.

Беатрис стояла рядом и смотрела… как на чудо.

— Ты играешь так, — прошептала сестра, — Каждый раз, как первый.

Авалин открыла глаза.

— Никогда не говорила, но… — она чуть смеялась, чуть дрожала, — я мечтаю выступать. Настоящая сцена, большой зал… чтобы люди слушали, а я… я бы…

Она замолчала.

Беатрис сжала её руку.

— Ты заслуживаешь этого больше всех.

Но в её глазах мелькнуло — горькое, хрупкое понимание.

У отца — другие планы. И мечты Авалин — не часть этих планов. Она это знала. Но не хотела принимать.

Глава 2

Дом весь день гудел подготовкой. Коридоры пахли свежей полировкой, кухонными специями, вином, жаром. Слуги метались, выравнивали посуду, переустанавливали свечи, словно малейший просчёт мог обрушить весь вечер.

Авалин стояла перед зеркалом, пока Беатрис поправляла ей волосы — пепельные, упругие, ещё мокрые после ванны. На ней было платье, которое казалось слишком взрослым для неё, слишком роскошным, слишком… чужим.

— Ты прекрасна, — сказала сестра, стараясь улыбнуться.

— Я пытаюсь, — ответила Авалин. — Просто… я не знаю, как надо себя вести.

На секунду в отражении будто мелькнул другой взгляд — резкий, тяжелый, уверенный — но Авалин моргнула, и все исчезло.

Сегодня — званый ужин. Сегодня она должна познакомиться со своим будущим мужем.

Она не знала, как нужно вести себя с женихом. Не знала, какой должна быть невеста. Но она решила: она будет вежливой, даже послушной. Потому что если он заберёт её из дома… она увидит мир.

Гостиная встретила её шумом, винным ароматом и шелестом дорогих костюмов.

Отец улыбался, как давно не улыбался ей — холодной усмешкой человека, который наконец-то устранил проблему.

— Подойди, — скомандовал он. — Познакомься.

Жених сидел в кресле, словно трон принадлежал ему. Выглядел лет на пять-шесть старше — самодовольный профиль, челюсть сжатая, глаза, скользящие по её телу без малейшего уважения.

— Авалин, — сказал отец, — это Джуан Моралес. Твой жених.

Джуан лениво поднял взгляд.

— Годится, — обронил он. — Хотя я думал, будет… потемнее.

Слуги замерли. Братья напряглись. Беатрис побледнела. Авалин же… не поняла.

Это так говорят?

Это нормально?

Она знала так мало.

— Мы уедем после свадьбы, — добавил Джуан. — Я не собираюсь оставаться в Испании. У меня свои планы.

Авалин удивилась, но не возразила.

— Уехать… — повторила она. — Я не против.

Беатрис сжала её руку под столом, словно хотела сказать: думай!

Но Авалин смотрела на окна — на свет снаружи — и думала только об одном:

Я увижу мир.

Тишина в гостиной, вызванная бестактным замечанием Джуана, затянулась, становясь почти осязаемой. Отец, оправившись первым, фальшиво рассмеялся, стараясь разрядить обстановку.

— Мой дорогой Джуан, не судите слишком строго. Авалин очень… домашняя. Ей нужно время привыкнуть к новым условиям. А цвет волос… это всего лишь цвет, разве нет?

Джуан отмахнулся, не скрывая скуки. — Детали. Если она достаточно плодовита и послушна, остальное неважно.

Беатрис резко дёрнулась, её лицо полыхнуло от гнева. — Джуан, это… — начала она, но Мартин, стоявший чуть позади, тут же положил ей руку на плечо, слегка сжимая.

— Трис, — прошептал он сквозь стиснутые зубы. — Сейчас не время.

Авалин же, казалось, даже не услышала оскорбления. Она смотрела на Джуана с нескрываемым любопытством, словно он был экзотическим животным из книги, а не её будущим мужем.

— А куда мы уедем? — спросила она, её голос был чистым и звонким, полностью лишенным обиды или страха. — Это далеко? За морем?

Джуан удивлённо поднял бровь, видимо, не привыкший к такой непосредственности. Его рот искривился в насмешке.

— В Сардинию, — ответил он, наслаждаясь её наивностью. — Остров в Средиземном море. Но не думай, что это будет прогулка по пляжу. Там у меня дела. Дела, которые тебя не касаются. Ты будешь жить, вести хозяйство и…

Беатрис вновь напряглась. — Она привыкла к… другой жизни, — осторожно произнесла она, пытаясь защитить сестру.

— Привыкла к стенам, — отрезал Джуан, усмехаясь. — Тем лучше. Будет послушнее. Впрочем, я уверен, что у твоего отца найдется способ убедить тебя, если вдруг возникнут… возражения.

Отец кивнул, его улыбка стала ещё шире, ещё холоднее. — Мои дочери всегда были образцом послушания. Авалин — не исключение.

Авалин наклонила голову, переваривая слова Джуана. Сардиния. Остров. Море. Слова звучали как музыка, как обещание чуда.

— А там… — её глаза загорелись, — там есть библиотеки? И можно ли… можно ли гулять по городу? Просто смотреть, как живут люди? Без охраны?

Джуан откинулся в кресле, расслабленно скрестив руки на груди, его взгляд был лениво-насмешливым.

— Библиотеки? Возможно. Зависит от того, насколько большой будет наша собственная. Что до прогулок… — он усмехнулся. — По городским улицам? Без охраны? Милая Авалин, ты явно не понимаешь, о чём говоришь. В моём доме ты будешь в такой же безопасности, как здесь. И столь же… незаметна.

Эти слова должны были ранить, должны были вызвать отчаяние. Но Авалин снова лишь удивилась.

— Незаметна? Почему? — Она смотрела на него с искренним любопытством. — Разве там не безопасно?

В этот момент Пабло, который до этого молчал, внимательно наблюдая за каждым движением, наконец заговорил. Его голос был низким и ровным, но в нём сквозила скрытая угроза, направленная на Джуана.

Глава 3

Утро их свадьбы началось не с радости. Не с волнения. Не с трепета, свойственного невестам. Авалин проснулась с ощущением, будто в груди вместо сердца лежит камень. Тяжёлый. Холодный. Острый, готовый пронзить её с каждым ударом пульса.

За окном пели птицы — так звонко, так нежно, так беззаботно, будто смеясь над тем, что ждало её сегодня. Комната была залита золотистым солнечным светом, который делал всё вокруг нереальным — идеальным и липко-безжизненным, как поддельная картинка из старого глянцевого журнала.

Она лежала неподвижно на огромной кровати, вцепившись пальцами в простыни. Скованные страхом мысли медленно проходили круги в черепе, подобно хищнику, запертому в слишком тесной клетке:

Это сегодня. Сегодня ты перестанешь быть собой.

Но… кто она? Этот вопрос прокручивался в голове каждый раз, когда она пыталась вспомнить больше, когда искала корни своей личности. И всегда встречала стену. Тонкую, ледяную, непробиваемую. И боль. Острая, пульсирующая боль, которая иногда простреливала череп, когда память пыталась вырваться.

Она же сама хотела уехать. Мечтала увидеть мир. Так какого черта сейчас так больно и страшно? И что произошло на помолвке? Почему она так повела себя? Почему её слова пронзили её саму, как чужой клинок?

Беатрис вошла без стука, бесшумно, словно призрак. Она улыбалась так мягко, так осторожно, будто боялась потревожить даже её дыхание.

— Сестра… — прошептала она, её голос был полон нежности и скрытой скорби. — Уже пора вставать.

Авалин села медленно, будто каждый мускул её тела сопротивлялся. Откинув волосы, она словно боялась, что любое резкое движение спровоцирует ту боль — ту, которая иногда простреливала череп, когда память, упорная и жестокая, пыталась вырваться наружу.

— Пора, — повторила она тихо, словно это слово было чужим. — Да.

С её губ сорвалась улыбка — кривоватая, натянутая, как у человека, который улыбается не потому, что хочет, а потому, что должен. Улыбка, за которой пряталась пустота.

Беатрис опустилась рядом, аккуратно взяла её ладони. Пальцы Авалин дрожали, были холодными, как лёд.

— Если не хочешь — мы… мы можем что-то придумать, — прошептала сестра, её взгляд метался по комнате, боялся стен, боялся даже собственного голоса. — Что угодно…

Авалин покачала головой, её глаза были закрыты.

— Отец никогда этого не допустит, Триси. Ты же знаешь.

И это была правда. Горькая, неоспоримая правда, запертая в стенах их жизни.

Приготовления начались с пугающей торжественности, подобной тщательно продуманному ритуалу жертвоприношения.

Дом гудел как улей. Суета, торопливые шаги, приглушённый шёпот служанок, короткие, резкие команды. Служанки приносили ткани, украшения, драгоценности. Невеста должна выглядеть прекрасно. Великолепно. Бесспорно.

Только вот великолепие душило.

Платье — белое, тяжелое, казалось, весило тонну. Корсет затянули так сильно, что ей стало трудно дышать, каждый вдох давался с трудом, грудь болела. В зеркале стояла женщина… чужая. Безжизненно прекрасная. Слишком гладкая, слишком тихая, словно мраморная статуя, лишенная души.

— Ты должна быть идеальной, — произнёс отец, резко зайдя в комнату, не постучав.

Он окинул её взглядом — оценивающе, придирчиво. Как покупатель скот, осматривающий свою собственность перед сделкой.

— Улыбнись.

Авалин послушно улыбнулась. Хотя внутри поднималась волна тошноты, а сердце отбивало тревожный ритм.

— Ты помнишь, что будет, если ты что-то испортишь? — добавил он, тихо, так, чтобы кроме неё никто не услышал. Его слова были заточены, как лезвие, и направлены прямо в её душу.

Она кивнула — резко, быстро, словно марионетка. Пальцы её непроизвольно дёрнулись, как будто вспоминая удары плётки, которыми он «воспитывал» её за малейшее неповиновение, вколачивая в неё послушание.

— Хорошая девочка, — сказал он.

Его «похвала» всегда звучала как угроза.

Церковь была огромной, величественной, чужой. Её своды терялись в полумраке, а запах старых свечей и ладана давил, словно земля.

Когда машина остановилась у парадного входа, у Авалин подкосились ноги. Беатрис, стоявшая рядом, поддержала её за локоть, её рука была холодной и дрожащей.

— Я с тобой, — прошептала сестра, её голос был полон отчаянной поддержки. — До самого конца.

Но сестра не знала, какой именно конец их ждёт.

Толпа гостей — богатые, влиятельные, важные. Их взгляды впивались в её фигуру, обшаривая, оценивая, словно она была экспонатом на выставке.

Невеста.

Товар.

Сделка.

Эти слова словно отпечатались в воздухе.

— Идём, — отец сжал её руку слишком сильно, его пальцы впивались в её кожу. — Не позорь меня.

Шаг за шагом она шла к алтарю. Каждый шаг давался с трудом. Пальцы немели. Грудь стягивало болью от корсета и от предчувствия. Шум голосов вокруг становился глухим, будто она погружалась под воду, звуки искажались, превращаясь в неразборчивый гул.

Глава 4

Сознание возвращалось рывками, болезненно, словно её вытаскивали из глубокой, тёмной воды. Сначала — боль. Тупая, пульсирующая в затылке, отзывающаяся звоном в ушах. Потом — холод. Пронизывающий, бетонный холод, впитывающийся в каждую клеточку тела. Затем — чужой запах: металл, сырой, влажный бетон, едкий аромат крови, смешанный с резкой вонью машинного масла. И, наконец, — оглушительный рёв вентиляции над головой, словно сама промышляющая смерть.

А затем — понимание. Ужасающее, парализующее.

Её тело не слушается.

Авалин резко распахнула глаза. Мир качнулся, плыл, как в тумане — мутный свет единственной лампы, свисающей с потолка, ударил в зрачки, выжигая остатки сна. Она попыталась дернуться, но запястья были связаны за спиной так жёстко, что плечи горели адским огнём, будто их вывернули из суставов. Лодыжки тоже связаны. Губы пересохли до корост, во рту был привкус меди. Голова гудела, словно после удара чем-то тяжёлым, а в ушах стоял навязчивый, низкий звон.

Она лежала на холодном, грязном бетонном полу, в каком-то огромном, промышленном помещении: вокруг лишь серые стены, ржавые трубы, уходящие под потолок, складские стеллажи с неясными грудами барахла, и этот вечный, зловещий рёв вентиляции над головой, будто злая, голодная тварь дышала прямо над ней.

И — люди. Несколько мужчин, молчаливых и вооружённых, в тёмной одежде, двигались по периметру. Их движения были отточены, взгляд остр. Они не обращали на неё внимания, словно она была не более чем грузом.

И один — сидел напротив.

Высокий. Широкоплечий. Он не прятал лица. Его взгляд — холодный и спокойный, пронзал её насквозь. Он смотрел на неё так, будто решал, живой она останется… или нет. Или, быть может, решал, какой из способов её смерти будет наиболее мучительным.

Авалин задышала чаще, паника сдавила горло. Слёзы выступили сами, жгучие и беспомощные. Она не знала, где она. Не знала, кто он. Не знала, почему связана, почему её мир рухнул, оставив её здесь.

— П-пожалуйста… — она жалобно всхлипнула, её голос был слабым, дрожащим, едва слышным. — Что… что вы… кто вы?..

Мужчина не сразу ответил. Он лишь наклонился вперёд, локти на коленях, подбородок опирается на кулак. Молчал. Смотрел. Изучал. Как зверь, решающий — стоит ли ломать добычу сразу или ещё поиграть.

Потом он медленно выдохнул, и угол его губ дёрнулся — даже не улыбка, а насмешка, холодная и жестокая.

— Это она? — спросил он, не отводя от неё глаз, его голос был глубоким, низким, проникающим в самые кости.

Один из охранников кивнул, его взгляд был равнодушен.

— Точно она, босс. Дочь Алегре.

Авалин вздрогнула, словно её хлестнули кнутом. Она впервые слышала это имя в таком тоне. Будто её фамилия — приговор, её личность — клеймо.

Мужчина покачал головой, хмыкнул — резко, тяжело, почти с отвращением.

— Ты серьёзно? — бросил он кому-то за спиной. — Вот ЭТО они мне несколько лет обещали, как убийцу?

Он поднялся. Медленно. С каждым шагом его тень накрывала её всё сильнее.

И подошёл к ней — не спеша. С перехваченным удовольствием, растягивая момент унижения. Остановился прямо перед ней. На шаг ближе, чем нужно. Слишком близко.

Авалин съёжилась, отшатнуться не могла — верёвки не позволяли. Её тело тряслось.

Он посмотрел на неё сверху вниз. А потом — усмехнулся. Глухо, зло, с презрением.

— Она же котёнок, — бросил он своим людям, его голос был полон насмешки. — Маленький, забитый, дрожащий котёнок.

Он присел, взял её подбородок большим пальцем, приподнял лицо, заставляя смотреть в его ледяные глаза.

— И вот это, — он слегка встряхнул её голову, его пальцы были сильными, — убило мою Аду?

Авалин задрожала сильнее, её зубы стучали.

— Я… я не знаю… — прошептала, её голос был немощным, словно рвущаяся нить. — Я не знаю никого… я не помню… пожалуйста… я не делала ничего…

Его пальцы сжались сильнее, причиняя резкую боль. Она вскрикнула, тонкий, жалкий звук.

— О, конечно, — прошипел он, его лицо было совсем близко, глаза — как у хищника. — Конечно ты «не помнишь». Все вы так говорите.

Мужчина резко отпустил её подбородок, и её голова ударилась о стену сзади с глухим стуком — она снова вскрикнула, на этот раз от боли.

— Алегре её пытали что ли? — сказал он в сторону, словно она была не человеком, а испорченной вещью. — Посмотрите на неё. Да она сейчас от собственной тени в обморок упадёт.

Он подошёл к столу, взял какой-то нож, длинный, с блестящим лезвием, и повертел его в пальцах, его движения были уверенными и зловещими.

Авалин замерла. Слёзы текли сами, она пыталась закрыть лицо, но руки были связаны.

Он снова обернулся — уже с ножом. Его взгляд был пуст от человечности.

И женщина внутри неё — та, которой она себя знала, та, что пела и улыбалась, — поняла, что её мир закончился. Что он разрушен, раздавлен, и его больше нет.

Он медленно приблизился, лезвие ножа поблескивало в мутном свете.

Глава 5

Прошло еще два дня с последнего его прихода. Два дня в бесконечном полумраке, где время измерялось лишь мучительным чередованием бодрствования и полуобморочного забытья. Она была слаба до дрожи в коленях, до звона в ушах от малейшего движения, но держалась из последних сил, цепляясь за каждый крошечный осколок реальности.

Он пришел снова.

Не было ни стука, ни предупреждения. Просто скрип тяжелой двери, затем фигура, выросшая из теней, будто сама тьма обрела форму и вошла. Единственный луч света из коридора, тут же перекрытый его широкими плечами, лишь подчеркнул кромешность подвала.

— Ну? — его голос был спокоен. Слишком спокоен. Хищно-спокоен. — Ты готова говорить?

Авалин вздрогнула, поджав колени к груди. Кровь отхлынула от лица, оставляя его бледным пятном в полумраке. Говорить? Что? Что он хочет услышать? Она не знала. Не знала, что сказать. Не знала вообще ничего, что могло бы ей сейчас помочь, что могло бы уберечь от этой угрозы, висящей над ней. Слова застряли в горле, горьким комом.

— Я… не понимаю… — прошептала она, и звук ее собственного голоса показался чужим, ломким. Он едва держался, тонкие нити которого грозили оборваться в любой момент. — О чём вы спрашиваете? Кто… кто вы?

Мужчина усмехнулся. Холодно. Без тени веселья, без малейшего намека на снисхождение. Это была усмешка человека, чьи подозрения получили очередное, пусть и предсказуемое, подтверждение.

— Начинаем по кругу, — произнёс он, и каждое слово упало тяжелым камнем в мертвую тишину подвала. — Дата, когда ты убила Адору Новарро.

Её дыхание остановилось. Воздух застрял в легких, горло сжалось. Адора Новарро. Имя не звенело ни одним воспоминанием, ни одной ассоциацией.

— Кого?.. — выдохнула она, скорее неслышным шепотом, чем вопросом.

— Не притворяйся. — Его голос стал жестче, отбросив последние крупицы показного спокойствия.

— Я… правда… я даже не знаю такого имени… — Ей отчаянно хотелось, чтобы он поверил, чтобы увидел правду в ее широко раскрытых, полных ужаса глазах.

Он резко шагнул вперед, расстояние между ними сжалось до невыносимой близости. Его ладонь легла на ее подбородок, пальцы впились в кожу так сильно, что стало больно. Он заставил ее поднять взгляд. В его глазах Авалин увидела не просто гнев, но глубокую, незыблемую уверенность, которая ее собственное смятение делала еще более острым.

— Не знаешь? — его голос стал сухим, металлическим, безжизненным. — Удивительно. Убийцы обычно помнят своих жертв.

— Я не убийца! — вырвалось у неё, почти всхлипом. — Я… я не выходила из дома… три года… меня отец не выпускал…

— Ложь. — Слово прозвучало, как приговор.

— Это правда! — Её голос сорвался, превращаясь в жалкий писк. Слезы хлынули из глаз, обжигая щеки. Они текли тихо, почти беззвучно, как будто даже плакать она боялась громко. — Вы можете… спросить охрану… служанок… соседей… я… — сквозь рыдания она пыталась отдышаться. — Я вообще не знаю, кто вы…

Его глаза сузились. Не от жалости – в них не было и тени сочувствия. Это была ярость, холодная, жгучая ярость человека, чья непоколебимая уверенность сталкивалась с чем-то, чему не было места в его мире, в его тщательно выстроенной картине реальности.

— Ты хочешь сказать, что совсем ничего не помнишь? — Он приблизился еще ближе, его дыхание опалило ее лицо. Девушка чувствовала тепло его тела, запах чужого парфюма, смешанного с запахом табака. — Ни её имени… ни её лица… ни той пули, которую ты выпустила? По камерам видно, что это была ты.

Авалин замотала головой. Отчаянно, так, будто от этого зависела ее жизнь. Ее волосы растрепались, прилипли к мокрым щекам.

— Я не трогала никого… никого… я… я не умею стрелять… я никогда… — она всхлипнула, тихо, сдавленно, будто извиняясь за то, что плачет. — Я даже… улицу не знаю… три года… меня не выпускали, клянусь…

Она смотрела на него снизу-вверх. Не изображая. Не играя. В ее глазах не было ни намека на хитрость, ни тени обмана. Чистый страх, чистая правда, чистая беспомощность. И именно это бесило его сильнее, чем если бы она лгала. Ее искренность была вызовом, пощечиной его убежденности. Она ломала его привычный порядок вещей.

Мужчина ударил кулаком по стене рядом с её головой. Камень треснул с сухим, резким звуком, эхом разнесшимся по подвалу. Кусочки пыли и мелкая крошка посыпались на ее волосы.

Она вздрогнула всем телом, вжалась в стену, чувствуя, как холод проникает под кожу.

Но не закричала.

Её слёзы текли, как будто бесшумным дождём.

— Ты… — он дышал тяжело, сдержанно, будто сдерживал внутри что-то огромное, что грозило взорваться. — …не можешь быть настолько… пустой.

Девушка сглотнула, чувствуя сухость и жжение в горле.

— Я не пустая… — ее голос был едва слышен.

— Ты ничего не знаешь.

— Да… — прошептала Авалин. — Да. Не знаю. Пожалуйста…

Тишина легла между ними тяжёлой плитой. Он смотрел на нее так, будто пытался найти изъян, трещину, хоть что-то, что выдало бы ложь, что подтвердило бы его правоту.

Но Авалин была искренней.

Глава 6

Авалин очнулась не сразу — сперва пришёл запах. Тяжелый, въедливый, он проникал в каждую клеточку её сознания. Смесь сигар, дорогого виски и железа. Того самого запаха, который остаётся на руках после ножа, запаха, который навсегда врезался в память. Открыла глаза — и поняла, что лежит в чужой постели. Не в своей.

Но её руки всё ещё были связаны. Жёстко, до боли, которая не отпускала даже в полусне. Наручники впивались под углом, будто специально затянуты так, чтобы она постоянно ощущала металл, его холодное, безжалостное прикосновение. Каждый дюйм её кожи, касающийся железа, кричал о плене.

Свадебное платье — мятая, грязная, порванная ткань — липло к коже, как вторая кожа, пропахшая страхом и пылью. Она пахла порохом и ужасом, отдушиной от которой хотелось задохнуться.

Комната была большой. Огромной. Слишком роскошной для любого живого человека, даже для самого богатого. Тяжёлые, бархатные шторы полностью скрывали дневной свет, создавая ощущение затворничества. Глухие стены поглощали любые звуки, превращая мир снаружи в нечто несуществующее. Здесь, в этом доме, мир исчез. Остался только дом — и тот, кто им владел.

Она медленно поднялась, цепляясь связанными руками за край кровати. Пальцы дрожали, не подчиняясь. Движение было неуклюжим, мучительным, но она заставила себя. Словно зверёк, загнанный в угол, инстинктивно ищет выход, она потянулась к окну. Казалось, там, за плотной тканью, есть хоть малейшая щель в этой золотой клетке.

Подошла к окну — будто на автопилоте, подчиняясь древнему инстинкту. Открыла створку.

Высота была… чудовищная. По её меркам. Она не знала, какой это этаж. Но знала — если прыгнет, будет смерть. Мгновенная, безболезненная, но окончательная. Если останется…

Мысль оборвалась.

Дверь.

Щёлкнул замок. Громкий, пронзительный звук, заставивший её вздрогнуть всем телом.

Она резко обернулась — будто её ударили. Он стоял на пороге.

Силуэт, который стал для нее символом конца всего знакомого, символом кошмара. Хищный, уверенный, спокойный, как человек, который никогда и в жизни не сомневался ни в одном своём решении. Он был воплощением власти, не знающей границ.

Он остановился у порога и долго смотрел на неё. Его взгляд был холодным, оценивающим, как будто он рассматривал не человека, а объект, проблему, которую надо решить. Без эмоций. Без интереса.

Авалин вжалась в подоконник, будто он мог защитить её от этой надвигающейся тени. Пыталась слиться со стеной, стать невидимой.

Губы дрожали. И даже дыхание, которое она старалась контролировать, выдавало больше страха, чем тело.

— Встала, — бросил он, его голос был ровным, лишенным всяких интонаций. — Уже лучше, чем я ожидал.

Девушка не ответила. Не могла. Слова застряли в горле, превратившись в комок страха.

Он подошёл ближе. Каждый его шаг, медленный, размеренный, заставлял её сердце биться сильнее — больнее, отчаяннее. Она чувствовала, как страх пропитывает её, как яд.

— Ты пойдёшь со мной, — сказал он ровно, без права на отказ.

Авалин замотала головой. Губы дрожали, слова вылетали с трудом, срывающимся шепотом.

— Н-нет… пожалуйста… я… я не хочу… я не знаю кто вы… почему вы…

Он вздохнул — раздражённо, устало, как будто её страдания были ему невыносимо скучны.

— Девочка, — его голос стал медленнее, тише, но от этого только страшнее. — Не дергайся. Не смей.

Он наклонился к ней, его лицо оказалось совсем близко. Он смотрел прямо в её глаза, в самую глубину её ужаса.

— Потому что, если ты дёрнешься ещё раз… — он произнёс это спокойно, почти лениво, растягивая слова, — я сначала переломаю тебе пальцы, потом отрежу руки, а остатки твоей милой туши отправлю твоему папочке по частям.

Её сердце остановилось. Совсем. Не от удара, не от боли, а от этого ледяного, абсолютного спокойствия в его голосе, от абсолютной уверенности в сказанном.

На глазах выступили слезы — горячие, жгучие, но она не плакала. Просто молилась, чтобы это оказалось сном.

— Поняла? — тихо спросил он, наблюдая за её реакцией.

Авалин еле кивнула. Её голова казалась не своей, непослушной. Она была белой, как полотно, почти прозрачной.

Он продолжил — сухо, деловито, словно отдавал приказы подчиненным.

— Меня не интересует твой визг, твой страх, твоё непонимание. Меня интересует только одно — правда.

Он ткнул ножом в пол рядом с её ногой — так быстро, что она вздрогнула всем телом, едва успев отдернуть ступню. Металл звякнул о доски, оставляя на полированном дереве тонкую царапину, как предзнаменование.

— Где тело Ады? — спросил он тихо, его голос стал глубже, проникновеннее. — Последний раз: Где. Оно?

— Я… не знаю… я ничего не знаю… — её голос сорвался, превратившись в жалкий писк. — Кто такая Ада… я не понимаю… Вы можете… хоть сотню раз спрашивать. Как я дам ответ, которого не знаю?!

Мужчина посмотрел на неё так, будто хотел заглянуть под кожу, увидеть причину её слов, разгадать её тайну.

Глава 7

Беатрис, оглушенная и полуслепая от едкого дыма, стояла, прижимая ладонь к груди. Вкус железа, горький, как желчь, застрял на языке. Сердце колотилось в горле, отбивая одно слово:

— Жива. Она жива. Должна быть жива.

Она видела, как её увели.

Его голос, резкий и бесстрастный, прорезал смрад и стоны. Отец не терял ни секунды, пока его мир рушился. — Вычистить всё. Ни единой зацепки. Убрать свидетелей. Тела — в надёжное место. Похороны жениха — за наш счёт, со всеми почестями. Полиции — версия о нападении конкурентов. Никакой паники. Никто ничего не видел, никто ничего не знает.

— А Авалин?! — вырвалось из лёгких Беатрис, пронзая собой приказную чеканность.

Отец медленно обернулся. Его глаза, обычно живые, сейчас были затянуты плёнкой. Пустота. Лёд. Ничего.

— Она погибла, — произнёс он. Слова были тяжелы, как надгробный камень, падающий на землю.

— Лжешь! — Беатрис почувствовала, как её собственное тело наливается жаром. Она шагнула к нему, игнорируя охранников, игнорируя мир. — Я видела! Он уводил её!

Его пальцы впились в её подбородок, кожа побелела от чудовищной хватки.

— Она погибла, — повторил он, давя каждое слово, словно вбивая гвоздь в гроб. — И ты это примешь. Примешь, как приняла бы любую смерть, если бы это было нужно семье. Наш клан не позволяет слабости.

Беатрис вырвалась, её лицо пылало, глаза горели лихорадочным огнём. — Она не мертва, — прошептала она, едва слышно, но с незыблемой уверенностью. — Я видела. Я слышала. Я знаю.

Отец не ответил. Лишь кивнул одному из телохранителей. — Уведите её.

Следующие дни были затянуты плотной пеленой лжи и траура, более фальшивого, чем самый дешёвый спектакль. Родовой особняк превратился в мавзолей. Тихий, мрачный, он хранил свои тайны под покровом лицемерия. Имя Авалин стало запретным словом, шепот которого мог повлечь за собой гнев. Её фотографии исчезли с каминных полок и стен, словно её никогда и не существовало.

Слуги, всегда такие болтливые, теперь передвигались бесшумно, с опустошенными лицами. На каждый её вопрос, на каждый отчаянный взгляд, она получала одно и то же, сказанное вполголоса, но с абсолютной непреклонностью:

«Забудь. Это ради блага семьи. Не вмешивайся. Слишком опасно. Прошлое мёртво».

Но тишина дня не могла заглушить голоса ночи. Каждая ночь приносила Беатрис один и тот же навязчивый образ, словно выжженный на сетчатке глаз:

Мужчина в чёрной маске, скрывающей его лицо, но не скрывающей стальной решимости в глазах. А Авалин… Авалин не кричит. Не вырывается. Не борется. Она просто смотрит. Её взгляд, спокойный до отстранённости, был направлен не на Беатрис, а на мужчину.

Как будто знала его. Как будто ждала этого момента.

Ночью она проснулась от того, что услышала голоса. Приоткрыв дверь, она увидела отца в коридоре. Он говорил по телефону.

Не делайте резких движений. Да, я знаю. Я знаю, что это они.

Я разберусь. Она… она была мне нужна. Должна была…

Пока держим все тихо.

Беатрис вцепилась в дверной косяк. Отец говорил шёпотом, но каждая фраза звучала как приговор.

— …если Кастильо узнает, что это наша работа…

Она закрыла рот ладонью. Кастильо? Глава клана на другом конце Испании?

Почему отец вообще произносит это имя рядом с именем Авалин?

Она судорожно отступила в комнату, притворив дверь.

И только там позволила себе дрожать.

Несколько недель спустя, когда ночь снова опустилась на особняк, Беатрис решилась. Она скользнула по коридору и остановилась у массивной двери кабинета отца. Даже через дерево чувствовался запах дорогого виски и сигар, смешанный с едким привкусом его власти.

За дверью, пропитанной запахом кожи и старых книг, он сидел за огромным дубовым столом. В тусклом свете настольной лампы он перебирал бумаги, словно властелин, управляющий своим тёмным царством. Стекло его бокала зловеще блестело алым — кровь или вино, кто знает.

— Папа, — её голос дрогнул, но она заставила себя встать прямо напротив него, между ним и камином, перекрывая путь к отступлению. — Скажи мне правду. Кто это был? Действительно ли это были конкуренты?

Он не поднял глаз, лишь отпил из бокала. — Конкуренты, Беатрис. Как и было заявлено полиции.

— Ложь, — выдохнула она, чувствуя, как внутри нарастает холодная решимость. — Ты сам знаешь, что это ложь.

Он глубоко вдохнул, его пальцы сжали хрустальный стакан так, что побелели костяшки. Звук едва слышного скрипа стекла был оглушителен в тишине комнаты.

Беатрис сделала ещё шаг, сокращая и без того небольшое расстояние. — Я не уйду, пока ты не скажешь мне, куда они увезли Лин. Я видела. И я знаю, что ты не сообщал в полицию.

Отец медленно поднял взгляд. В его глазах отражался не гнев, а что-то гораздо более страшное. Пустота, за которой таилась бездна абсолютного контроля и безжалостности.

— Ты хочешь правду? — его голос стал низким, опасным шёпотом. — Хорошо.

Глава 8

Ночь в особняке Кастильо была густой, тяжёлой — не просто темнотой, а осязаемым покровом, сотканным из чужих тайн и безмолвных страданий. Казалось, сами древние стены дышали вместе с теми, кого здесь держали в добровольном или принудительном плену, их холодные камни впитывали каждый вздох страха. За огромными, свинцовыми рамами окон бесчинствовал ливень, и каждый удар капель по стеклу будто отбивал ритм невидимого молота, шепча: «Беги… если сможешь. Вырвись… если осмелишься». Но Авалин знала, что ни бежать, ни вырваться она не могла. Не здесь.

Она сидела на кровати, свернувшись в плотный клубок, колени прижаты к груди, спина — к ледяной стене, словно она пыталась слиться с мрамором, стать невидимой частью этого мрачного покоя. Колени дрожали неудержимо, мелкой, постоянной дрожью, отзывавшейся в каждой клеточке тела. Руки были стиснуты так сильно, что костяшки пальцев побелели, острыми выступами выделяясь на бледной коже. Пышное, безупречное свадебное платье, символ несостоявшегося счастья, давно заменили на простое, грубое льняное одеяние. Оно было чистым, но казалось чужим, царапающим, как и весь этот огромный, пустой дом, как и её собственное существование в нём.

Она не спала. Не могла. Ей было холодно до костей, пронизывающий холод въелся в самую суть её существа, ибо эта комната, в отличие от других, богато обставленных покоев, не отапливалась. Каждый вдох был мучением, каждый выдох — клубом пара в стылом воздухе. Сколько она уже здесь? День? Неделя? Две? Время потеряло свои очертания, превратилось в бесформенную, липкую массу страха.

И тут раздался звук. Щелчок замка — тихий, медленный, почти ленивый. Но её тело вздрогнуло так резко, так судорожно, будто невидимый разряд тока пронзил её насквозь. Дверь, тяжёлая, дубовая, медленно поползла внутрь, открывая узкую щель, за которой стояла мгла. На пороге, словно призрак из кошмара, вырос Аарон. Темнота позади него отступила, словно сама не желала пересекаться с ним, не осмеливаясь касаться его силуэта.

Мужчина стоял, опираясь широким плечом о дверной косяк, высокий, мощный, с лицом, скрытым в полумраке, но с глазами, которые, казалось, видели её насквозь.

— Ты всё ещё не спишь, — устало бросил он, его голос был низким, чуть хриплым. Это не было вопросом, лишь констатацией факта, который, казалось, раздражал его до глубины души.

Авалин инстинктивно прижалась к стене ещё сильнее, пытаясь стать невидимой, уменьшиться до размеров пылинки. Он был огнём, а она — сухой травой, готовой вспыхнуть в любой момент. Аарон раздражённо фыркнул, звук был резким, полным нетерпения.

— Ты хотя бы дыши, а? Сдохнешь — на кой мне всё это было?

В его словах не было ни жалости, ни участия, лишь холодная, жестокая прагматичность, которая пугала её даже больше, чем прямая угроза.

Она не смогла ответить. Горло сжалось, язык прилип к нёбу. Она лишь сильнее сжалась в комок, желая исчезнуть. Он оттолкнулся от косяка и медленно, неторопливо, ступил внутрь комнаты, его шаг был уверенным, неспешным, словно он привык, что вся комната, каждый её сантиметр, принадлежит только ему. Дверь закрылась за ним со сдержанным стуком, закрытая лёгким движением его ноги, отрезая её от мира, от надежды.

— Если тебя что-то волнует, — бросил он грубо, в его голосе сквозила скрытая ярость, — Просто спроси. А не смотри на меня, как на чудовище, которое пришло тебя сожрать. И если ты что-то вспомнила, лучше сказать быстрее, потому что от этого напрямую зависит твоя жизнь.

Он хотел реакции, слова, что угодно, кроме этой парализующей тишины. Авалин собиралась с духом, казалось, целую вечность. Наконец, еле слышно, тонким шёпотом, вырвалось:

— Кто… вы…?

Аарон чуть наклонил голову, словно, не ожидая такого простого, почти наивного вопроса. На его губах мелькнула тёмная, горькая усмешка.

— Я тот, кого тебе лучше не знать, — его голос понизился, стал угрожающим. — Имён тебе знать не нужно. Эти знания редко делают людей счастливыми.

Авалин сглотнула, чувствуя, как скребёт в горле.

— Чего… вы хотите от меня?..

В этот момент что-то щёлкнуло в воздухе, словно невидимый переключатель. Атмосфера комнаты вдруг стала напряжённой, электрической.

Аарон сделал шаг, потом ещё один, сокращая расстояние между ними. Он сел на самый край кровати, матрас чуть прогнулся под его весом. Он не касался её, но его присутствие было почти физически ощутимым. Он смотрел прямо в её лицо, не отводя взгляда, его глаза изучали её, проникая в самую суть.

— Я хочу правду, — медленно, с убийственной ясностью произнёс он. Его голос стал низким, опасным рокотом. — Где тело моей Ады? Кто её убил? Почему?

Вопросы, имена, были для неё пустым звуком, но чудовищная интенсивность его голоса, его взгляда, заставила её отшатнуться. Она забилась в угол ещё сильнее, прижимаясь к холодной стене, пока её острые края не стали врезаться в кожу. Губы задрожали, слова вырвались обрывками:

— Я… я не знаю… ничего… я не делала… Пожалуйста, отпустите меня. Я никому ничего не скажу.

Это была искренняя мольба, мольба, рождённая чистым ужасом и полным непониманием.

Аарон резко поднялся. Вскочил так быстро, что она вздрогнула. Он развёл руками, широкий жест отчаяния и ярости, словно сдавался миру, который снова и снова плевал ему в лицо. В его глазах блеснула неистовая ярость… и что-то ещё, что-то страшное, похожее на разорванную боль, на бездонную скорбь.

Глава 9

Первые дни её «свободы» были похожи на прогулку по стеклянной клетке. Клетке, где стены блестят полированным мрамором, коридоры тянутся бесконечно, отражая её одинокую фигуру в своём холодном глянце, а каждый шаг отдаётся эхом, словно она ступала не по твёрдому полу, а по натянутым чужим нервам. В этом огромном, роскошном доме, где каждый предмет кричал о богатстве и власти, Авалин чувствовала себя ничтожным насекомым, случайно попавшим под микроскоп.

Она не рисковала уходить далеко от своей комнаты, от той камеры, что стала ей хоть немного привычной. Едва открывая дверь, выставляла одну ногу, затем вторую, и делала пару робких шагов к ближайшему окну. Там она и стояла. Иногда часами, её взгляд терялся за тяжёлым стеклом, скользил вниз — на идеально подстриженную, зелёную территорию, на искрящиеся фонтаны, на вереницы блестящих машин, на неподвижные, словно изваяния, фигуры охраны. Дальше, за этим рукотворным раем, возвышались массивные, неприступные стены, отгораживающие её от всего мира. А за стенами — Свобода. Она ощущала её так ярко, так остро, как голодный ощущает запах свежеиспечённого хлеба, терзающий его изнутри.

Но она не смела приблизиться к ней, к этой манящей, пугающей черте. Потому что здесь, в каждом коридоре, в каждом шорохе дома, дышало его имя. Аарон. Она чувствовала его присутствие, даже когда он был далеко, даже когда не видела его. Как будто дом сам был его продолжением, сообщая ей о его движении — легчайшим изменением в воздухе, шагами на другом этаже, внезапным напряжением, пронизывающим стены. Этот дом был его продолжением, его глазом, его тюрьмой.

Самое худшее было то, что есть приходилось с ним. Не всегда — иногда ей приносили поднос в комнату, но это было лишь передышкой. Часто, слишком часто, по расписанию, не названному вслух, но нерушимому, она должна была спускаться. Казалось, он смотрел на неё и ел только затем, чтобы наблюдать, чтобы мучить, чтобы видеть её страх. Садист.

Каждый вечер Авалин сидела за длинным столом, способным вместить дюжину людей, но за которым оказывались только двое. Она — в самом краю, максимально далеко. Он — чуть по центру, властно, будто трон. И тишина между ними была тяжелее, чем запах изысканного мяса на столе, тяжелее, чем любая еда, которую ей когда-либо доводилось пробовать.

Аарон ел медленно. Вдумчиво. Его движения были точными, выверенными, каждое — часть некоего ритуала. Нож, который он держал, казался продолжением его руки, острым, опасным, готовым к действию. Авалин почти не дышала, каждый его взгляд, брошенный мимоходом, ощущался, как лезвие по коже. Иногда он произносил одно слово: «Ешь». И всё. Ничего больше.

Она боялась не послушаться. Боялась поднять глаза, чтобы встретиться с его взглядом, который, она знала, был холоден и пуст. Боялась, что он увидит, как у неё дрожат пальцы на вилке, как дрожит весь её мир. Еда была пресной, безвкусной, хотя приготовлена идеально, с мастерством, которого она не могла не заметить. Страх делал её деревянной, заглушая все остальные чувства.

Аарон никогда не смотрел на неё прямо — только боковым зрением, скрыто, как хищник наблюдает за добычей в сумерках, изучая каждое движение, каждую реакцию.

Он видел: как она едва прикасалась к еде, как отодвигала волосы за ухо трясущейся рукой, как смотрела на каждый предмет в комнате так, будто от него зависела её жизнь. Он видел всё.

Но не понимал — кто она?

Каждый день он возвращался к одной и той же мысли, которая сверлила его мозг, как назойливый жук: если она играет — она лучшая актриса, которую он когда-либо видел. Если она не играет… тогда что за чёрт вообще происходит?

Он помнил кровь на том месте, где должна была лежать Адора. Пули. Свидетельские слова: "дочка Алегре". Видео с камер. Силуэт, рост, телосложение — всё совпадало, каждая деталь кричала о её вине. Показания были железные, неопровержимые. Она должна была быть убийцей.

Но эта… дрожащая, испуганная, мягкая девчонка? Этот загнанный зверёк, который дёргался от каждого резкого вдоха, от каждого его движения? Он едва мог связать эти две версии в одну, и это сводило его с ума. Это противоречие было пыткой.

Аарон думал об этом, когда сидел за столом, медленно потягивая виски из хрустального бокала. Думал — и глядел на её замкнутые плечи, на покорно опущенную голову, на её хрупкость, которая никак не вязалась с образом безжалостной убийцы.

«Если она играет… я раздавлю её, как стекло», — мысленно прошипел он. Он поднял взгляд на неё, и она испуганно отвела глаза, будто почувствовала его злобу. «Если она не играет… тогда кто убил Адору?»

Стакан треснул в его руке — он сжал его слишком сильно, не рассчитав силу, его гнев был почти осязаем. Авалин вздрогнула от этого звука так, будто он выстрелил, её тело подпрыгнуло, её глаза расширились от нового ужаса.

Сука. Он ненавидел это. Ненавидел её страх. Ненавидел её слёзы. Ненавидел своё собственное сердце, которое, к его ярости, сжималось каждый раз, когда она выглядела слишком маленькой, слишком беззащитной.

Он никогда не трогал женщин. Никогда их не пытал, не убивал. Но блять… Вспоминая глаза своей девочки, Аарон Кастильо просто сходил с ума.

Но больше всего он ненавидел сомнение. Сомнение, которое раскалывало его череп изнутри, ставя под вопрос каждую его уверенность.

Аарон откинулся в кресле, глядя на неё, как на приговор, который он сам себе вынес, который медленно, мучительно исполнялся. Он всё равно её убьёт. Если память вернётся. Если деталь сложится. Если она вспомнит любые последние минуты Адоры. Он найдёт способ. Медленно или быстро — он ещё не решил.