Цена одного "Да". Невеста отца

Глава 1

Мой брак с миллионером должен был стать спасением для семейного бизнеса.

И всё шло по плану пока я не встретила сына моего жениха. Молодой, дерзкий. Один взгляд — и между нами вспыхнула искра, грозящая испепелить все границы.

Если я откажусь от свадьбы с его отцом, моя семья потеряет всё, а дело моего отца погибнет.

Но если выйду замуж, навсегда утрачу счастье и саму себя.

----------------------------------------------------------------------------

Я умею зашивать чужие раны. Со своими — сложнее.

Стежок. Нить. Узел. Практическое занятие в академии, и мир сужается до кончиков моих пальцев. Мне нравится это ощущение. Когда всё лишнее отсекается и остаётся только пинцет, нить и живая ткань.

Ну, почти живая. Муляж.

— Даш, ты вообще меня слушаешь?

Катя стоит рядом. Размахивает руками. Жалуется на стипендию, на деканат, на вечную несправедливость мироздания. Я киваю в такт её словам. Мой взгляд — на шве.

— ...и представляешь, урезали на двадцать процентов! Двадцать! Это вообще законно?

— Угу, — отвечаю я и затягиваю очередной узел.

— «Угу»?! Даш, это же деньги! Хотя тебе не понять.

— Это муляж. — Я выпрямляюсь и оцениваю линию шва. Ровная. Аккуратная. — А деньги подождут.

Стягиваю перчатки. Бросаю на металлический поднос.

Катя придвигается ближе. Щурится.

— У тебя руки вообще не дрожат. — Она тычет пальцем в мой шов. — Ты робот?

— Я просто люблю контроль.

И это чистая правда. Мне двадцать три. Последний курс. Хирургия. Здесь всё подчиняется правилам: скальпель под углом, шов через равные промежутки, каждое движение выверено. Всё зависит от меня. Мне нравится этот мир.

Телефон вибрирует на столе.

Экран загорается.

«Тётя Тамара».

Контроль заканчивается.

Я смотрю на мигающие буквы. Катя косится на экран.

— Возьми, это же тётка.

— Потом.

Телефон замолкает. И тут же вибрирует снова.

Провожу пальцем по экрану.

— Даша. — Как всегда, без предисловий. — Нам нужно встретиться. «Террасса», восемь часов.

— Тётя Тамара, у меня занятия до...

— Восемь часов.

Короткие гудки.

Катя поднимает брови.

— Ну что?

— Ужин с тёткой.

— О, круто.

Я убираю телефон в карман халата и улыбаюсь. Катя думает, что ужин с тёткой — это радость. Белые скатерти, панорамное окно, десертное меню на четырёх страницах. На самом деле каждый ужин с ней — допрос. Только вместо яркой лампы — приглушённый свет. А вместо наручников — чувство вины.

***

Вечер. Центр города. Ветер с Невы забирается под пальто, и я втягиваю голову в плечи.

У входа в ресторан — золотые буквы. За стеклянными дверями — тихий звон бокалов и мир людей, которые могут себе всё это позволить. Одёргиваю пальто. Поправляю волосы. Делаю вдох.

Внутри тепло.

Официант ведёт меня через зал. За панорамным окном — Исаакиевский собор, подсвеченный золотом. Красивая декорация для некрасивых разговоров.

Тётя Тамара уже сидит за столиком. Прямая спина. Тёмное платье. Массивное кольцо на указательном пальце. У тёти всегда есть план. И я давно подозреваю, какую роль в этом плане играю.

— Ты опоздала.

— На три минуты.

— Тем не менее.

Я сажусь. Разворачиваю салфетку. Расправляю на коленях. Каждое движение выверено. Утром я также готовилась к наложению шва. Только сейчас я — по другую сторону скальпеля.

Официант протягивает меню. Тётя Тамара перехватывает.

— Два «Цезаря» и воду без газа.

— Тётя, я ещё...

— Даша. — Она складывает руки перед собой. — У нас серьёзный разговор.

Я откладываю меню. В животе тянет.

— Ситуация критическая. — Тётя понижает голос. — Клиники твоего отца… Если мы не закроем долги до конца квартала, их выставят на торги.

Клиники отца. Три здания в разных районах города. Он столько лет вкладывал в них всего себя. Я выросла в тех коридорах — сначала бегала между кабинетами, потом сидела в ординаторской, а потом решила стать хирургом. Запах антисептика — символ моего детства.

— Сколько? — спрашиваю я.

Тётя называет цифру. У меня пересыхает во рту. Я беру стакан с водой. Глоток. Ставлю обратно. Ладони влажные.

— И ещё кое-что, — продолжает она. Опускает взгляд на кольцо. Проворачивает его. — Мне грозит срок. Финансовые махинации. Я пыталась перекрыть долги, перевела средства между счетами. Налоговая заинтересовалась.

Она произносит это так, будто рассказывает о пробках на Невском.

— И какой выход? — спрашиваю я, а внутри уже похолодело.

Тётя подаётся вперёд.

— Алексей Владиславович Белинский. — Тётя отпивает чай. — Строительный бизнес. Вдовец.

— И что?

— Ему нужна жена.

Беру ложку. Верчу в пальцах. Кладу на место.

— Ты собираешься замуж за старого друга отца?

— Ты не поняла. Это ты за него выйдешь.

— Что?

Тётя складывает салфетку. Ровно, по сгибу.

— Я предлагаю тебе спасти семью.

Она смотрит мне в глаза. Взгляд расчётливый. Она уже всё решила. Этот ужин — формальность.

— Его сын, Влад, учится в Лондоне, — продолжает тётя Тамара тоном экскурсовода. — Лёша хочет стабильности. Семейного тыла. Ему пятьдесят два, он в отличной форме, хорошо выглядит для своих лет.

Челюсть сжимается. Оборачиваюсь в зал.

За соседним столиком парень склоняется к девушке. Шепчет на ухо. Она запрокидывает голову и смеётся — легко, открыто. На безымянном пальце блестит кольцо. Она выбрала его сама. Ей повезло. Или, может, везение тут ни при чём. Может, она просто свободна.

Глава 2

Алексей Владиславович Белинский пьёт кофе без сахара — и людей принимает также: горько.

Мы сидим за угловым столиком в «Астории». Официант ставит фарфоровые чашки на белую скатерть. Я держу спину прямо. Белинский рассматривает меня поверх края чашки — так хирург изучает снимок перед операцией.

Возраст выдаёт только седина на висках. Всё остальное — идеальная осанка, тяжёлый взгляд, спокойствие человека, который давно перестал кому-то что-то доказывать.

— Твой отец вытащил меня со дна. — Голос ровный. Без эмоций. Так зачитывают условия контракта. — Я помню долги, Даша.

Он делает глоток. Ставит чашку.

— Я закрою дыры ваших клиник. Налоговые проверки прекратятся. Счета разблокируют.

Я молчу. Жду.

Белинский пододвигает ко мне тканевую салфетку.

— Я беру вашу семью под свою защиту.

Смотрю на его руки. Ухоженные ногти. Дорогие часы.

— Клиники останутся вашими, — продолжает он. — А ты закончишь обучение.

Видимо я должна радоваться. Но в голове только одно: если он такой добрый и хочет отдать долг моему отцу, почему не сделать это просто так? Обязательно жениться? Отцу бы это точно не понравилось.

Делаю глоток воды. Спазм в горле. Ставлю стакан на место.

— А что вы получаете от этого брака?

Белинский откидывается на спинку стула. Расстёгивает верхнюю пуговицу пиджака. Жест расслабленный. Показной. Он точно знает, какое впечатление производит.

— Мой статус требует правильной картины, — добавляет Белинский. — Дом давно ждёт хозяйку. — Он чуть наклоняет голову. — Ты умная девушка. Из нашего круга. Всё понимаешь.

Понимаю. А ещё понимаю, что у меня нет выбора. Моя свобода — в обмен на дело жизни отца. Прекрасная арифметика. Для всех.

— Я согласна, — выдыхаю.

Белинский кивает. Поднимает чашку. Делает глоток.

— Свадьба зимой, — говорит он. — Мой помощник свяжется с тобой по деталям.

Он оставляет купюру на столе. Встаёт. Застёгивает пиджак одним движением.

— Приятно иметь дело с разумными людьми.

Он уходит. Я сижу. Официант забирает его чашку.

Мой кофе давно остыл. Я так и не сделала ни глотка.

***

Два месяца спустя

Застёгиваю молнию на дорожном рюкзаке. Замок заедает. Дёргаю сильнее. Металл расходится. Символично.

Оглядываю квартиру. Светлые стены. Книжные полки до потолка. Удобный диван, на котором я провела сотни часов с конспектами. Я сняла эту квартиру на третьем курсе — тётя Тамара тогда переехала в дом моих родителей. А я не захотела с ней жить. Мне нужен был воздух. Пространство, где никто не учит меня жизни.

На стене — плакат по анатомии. Грудная клетка, вскрытая по линии срединного разреза. Подарок Кати на день рождения. Она сказала: «Это ты. Вечно всё вскрываешь до костей». Я повесила его над столом и смеялась.

Сейчас мне кажется, что плакат смеётся надо мной.

Белинский сдержал слово.

Счета клиник разблокированы. Проверки прекратились.

Тётя Тамара звонила в слезах — семья спасена.

А я два месяца делала вид, что ничего не изменилось. Ходила на лекции. Дежурила в больнице. Пила кофе с Катей в столовой. Катя трещала про сериалы, а я кивала и думала о контракте, который лежал в ящике моего стола. Подписанный. Заверенный.

Алексей настоял на переезде. По телефону он сказал: «Пора начать интеграцию в семью». Я чуть не засмеялась. Звучит как корпоративный тренинг. «Добро пожаловать в команду, Дарья Сергеевна. Ваш KPI — счастливый брак».

Запихиваю справочники в рюкзак. Набор крючков для вязания. Моток серой пряжи. Минимальный набор для выживания.

Оставляю ключи на тумбочке. Выхожу. Захлопываю дверь.

***

Комарово встречает дождём.

Сосны за окном качаются — туда-сюда, туда-сюда.

Ворота особняка разъезжаются.

Водитель глушит мотор у парадного входа. Я жду секунду. Две. Может, скажет что-нибудь человеческое. «Удачи». Или хотя бы «Ну, с богом». Он молча выходит и открывает багажник.

Выбираюсь под козырёк крыльца — дождь тут же находит щель между капюшоном и шеей. Холодные капли скатываются по позвоночнику. Рюкзак оттягивает плечо. Всё моё имущество — на одной лямке.

Внутри — мрамор, стекло. Так чисто, что можно проводить операции на открытом сердце.

Экономка вырастает из бокового коридора — бесшумно, как привидение. Костюм строгий. Волосы стянуты.

— Добрый день, Дарья Сергеевна, — говорит она. — Ваша комната на втором этаже. Алексей Владиславович вернётся к ужину.

— Здравствуйте, — выдавливаю я, и собственный голос кажется неприлично громким.

— Маргарита Львовна. — Она разворачивается. — Идёмте.

Иду. А что мне ещё остаётся.

Она ведёт меня по коридору.

Маргарита Львовна рассказывает расписание: уборка — утром, повар — с десяти до восьми, бельё меняют дважды в неделю. Она говорит это тоном навигатора: поверните направо, через триста метров — ваша комната.

Входим в гостиную. Камин, диваны, на стене — абстрактная картина размером с операционный стол.

— Здесь Алексей Владиславович принимает гостей по выходным, — Маргарита Львовна кивает на диваны. — Вас предупредят.

Киваю.

— Владислав Алексеевич тоже имеет ключи, — добавляет она, не оборачиваясь. — Но он живёт своей жизнью. Появляется редко.

— Влад — это…

— Сын Алексея Владиславовича. — Отрезает, не дав мне договорить. — Я на минуту.

Выходит.

А я останавливаюсь. Припоминаю мальчишку, которого Белинский когда-то приводил с собой к отцу. Вредный, как зубная боль. Вырос, надо думать. Ну и пусть тратит отцовские деньги где-нибудь подальше. Мне хватит одного Белинского в радиусе ужина.

Рюкзак бросаю на край кожаного дивана. Выглядит как бездомный пёс на приёме у мэра.

Подхожу к панорамному окну. Дождь заливает стекло сплошным потоком. Ветер гнёт ветки к земле. Сосны мотают верхушками, и если долго смотреть — поддаёшься гипнозу.