Цена родительской дружбы

1 глава.

Ярина.

Сегодня мне исполняется девятнадцать. Утро начинается не с боя курантов и не с звонков от друзей, а с воспоминания, которое врезалось в память давностью – месяц назад. Оно до сих пор сидит где-то под ребром, холодное и колючее, как осколок.

Мы сидели на кухне, пахло свежесваренным кофе и папиными сигаретами, хотя мама сто раз просила не курить дома. И вот, между тостом с авокадо и моим молчаливым ожиданием, это началось.

«Данилевский, она уже не маленькая, — сказала мама, постукивая ногтем по фарфоровой чашке. Ее взгляд был твердым, решительным. — Ничего страшного не произойдет, если она наконец-то устроит себе нормальную вечеринку с друзьями. С ней будет Тима».

Имя Тимы прозвучало как козырь, который, по ее мнению, должен был решить все. А для папы оно сработало как красная тряпка.

Он отставил свою чашку, и она громко стукнула о блюдце. «Амин, для меня она еще маленькая, — его голос был тихим, но в нем клокотала сталь. — Мы не знаем ее друзей, не знаем, что там будет происходить. А Тима… Тимка тот еще балбес. Он не уследит за ней».

«Мелкая». Вот он, приговор. В его глазах я так и осталась двухлетней девочкой с двумя хвостиками, которая боится темноты и верит в зубную фею. Мама всегда за меня заступается, пытается снять с меня этот вечный ярлык «папиной маленькой девочки». Но иногда мне кажется, что она бьется головой о стену. Кирпичную, толстую, под названием Вадим Данилевский.

Кстати о Тиме.

Тима — это типичный сын маминой подруги. Ну, вы понимаете. Самовлюбленный, наглый, безжалостный и с ужасным, просто отвратительным чувством юмора. Он старше меня на два года, и мы знаем друг друга с песочницы, где он вечно закапывал мои ведерки, а я в ответ обсыпала его песком.

Мы росли, и его методы «задирания» менялись. Вместо песка появились обидные прозвища. Я для него была «мелкой», «неучем» и, его любимое, «Данилой». Говорил, что я серьезная, как старый сторож Данила, но я то знала, что он просто сократил мою фамилию. Я тогда плакала от злости.

Потом мы повзрослели. Ссориться стали меньше, скорее, наши отношения превратились в ритуализированную войну с подколками и сарказмом. А потом мне стукнуло шестнадцать. И я, сама не понимая как, впервые взглянула на него не как на друга-занозу, а как… Ну, как на парня.

Это было похоже на сцену из фильма. Солнечный луч, неловкая шутка, его улыбка, от которой у меня перехватило дыхание. Я влюбилась. Глупо, безнадежно и по-настоящему.

Мои чувства, разумеется, остались тайной за семью печатей. А на тот момент у него как раз появилась девушка. Аня Широкова. Его одногруппница. Хорошенькая, умная, с идеально ровным пробором. Я наблюдала за ними со стороны, сжимая кулаки в карманах куртки и притворяясь, что мне плевать.

И знаете что? В реальном времени, сегодня, в мой девятнадцатый день рождения, я все еще влюблена в этого невыносимого плохиша. Это словно хроническая болезнь, от которой нет лекарства.

Но самое главное во всей этой истории то, что мама все-таки смогла уговорить отца . Папа сдался, развел руками и пробурчал что-то вроде: «Только чтобы все было прилично». И сегодня вечером у меня дома будет моя первая по-настоящему взрослая вечеринка.

Сердце стучит в предвкушении. И в страхе. Потому что я не знаю, что будет дальше.

2 глава.

Ярина.

Итак, мама победила. В моей жизни, состоящей из папиных «нельзя» и маминых «можно», сегодня случился перевес в мою пользу. Комната проветрена от запаха табака, в холодильнике бутерброды и салаты, припасенные мамой, а на полке в гостиной скромно притаилась парочка бутылок, купленных по ее же тайному поручению. «Только чтобы папа не видел», — шепнула она, подмигивая. Чувствую себя контрабандисткой.

Папа с утра был мрачнее тучи. Перед уходом на работу обнял меня так, будто провожал в долгое и опасное плавание.
– Ты позвонишь, если что? Любое время. Я на телефоне–.
– Пап, все будет хорошо — попыталась я его успокоить.
– Именно этого я и боюсь — хмуро буркнул он и ушел, оставив меня в обществе нарастающего нервного возбуждения.

День прошел в сумасшедших приготовлениях. Подружки помогали украшать комнату гирляндами, пока я отчаянно пыталась выбрать между двумя образами. В голове крутился один и тот же вопрос: а что наденет он? Специально для Тимы я выбрала черное — строгий, но с открытыми плечами топ и юбку шорты. Надеюсь, он заметит.

Говоря о Нем. Дверной звонок прозвенел за час до официального начала. На пороге стоял он, конечно. Весь такой самодовольный, с подозрительно огромным пакетом в руках.
– С днем рождения, Данила. Приехал присмотреть за тобой, как договаривались со стариком — бросил он, проходя мимо меня в прихожую, не дожидаясь приглашения.
– Я так тронута твоей заботой, Тимка. Прямо рыдаю, — огрызнулась я, закрывая дверь.
Он повернулся, окинул меня оценивающим взглядом. От этого взгляда по коже побежали мурашки.
– Ничего так выросла, Данилевская. Уже почти не похожа на ту сорванцоватую девчонку с двумя косичками.
– Спасибо, наверное, — сдавленным голосом пробормотала я. — А что в пакете?
– Припас кое-что, чтобы твои гости не скучали, — хищно ухмыльнулся он. — Не бойся, ничего запрещенного. Просто то, что твой папа в жизни бы не одобрил.

О, Боже. Он принес джин-тоник. Мой любимый. Я как-то обмолвилась об этом мимоходом, когда мы обсуждали его вечеринку в прошлом месяце. Неужели он запомнил? Нет, скорее всего, это просто совпадение. Ужасное чувство юмора, помните?

Пока он разгружал свои «припасы» на кухне, я наблюдала за ним украдкой. Его движения были такими уверенными, будто он здесь хозяин. Он знал, что делает, знал, как выглядит, и знал, какое влияние это на меня оказывает. Проклятый плохиш.

– Так что, Широкова сегодня придет? — спросила я, делая вид, что проверяю гирлянды. Старалась, чтобы голос звучал максимально безразлично.
Он на секунду замер, потом пожал плечами.
– Аня? Нет, мы... больше не видимся.
Сердце у меня сделало сальто. Кувырок вперед с поворотом. Остановилось. Потом заколотилось с новой силой.
– О, — выдавила я. — Жаль.
– Да не очень-то, — усмехнулся он, откручивая крышку с бутылки. — Теперь я свободен как ветер. И готов внести свой вклад в развращение именинницы.

Он подошел ко мне, налил в стакан пенистой жидкости из бутылки и протянул его. Его пальцы слегка коснулись моих. Искра. Мелкая, быстрая, но я ее почувствовала.
– За тебя, Яра. Настоящую, взрослую. Хватит уже быть папиной дочкой.

В его глазах плясали чертики. Опасные, манящие. И в тот момент, взяв этот стакан, я поняла: мама, конечно, уговорила папу. Но вот уговорить Тиму, чтобы этот вечер прошел спокойно, ей бы точно не удалось.

Где-то внизу зазвенел дверной звонок. Пришли первые гости. Тима не отводил от меня взгляда, и в его улыбке было что-то новое. Не насмешливое, а... заинтересованное.

Что будет дальше? Честно, я уже почти и сама не знаю. Но первый глоток джин-тоника обжег горло, обещая, что все только начинается.

3 глава.

Ярина.

Мама с Киром уехали, оставив мне этот дом, эту свободу, о которой я так мечтала. И вечер поначалу был действительно афигенным. Музыка, пробивающаяся сквозь стены, смех, танцы до головокружения. Даже Влад со своими дурацкими признаниями в влог казался милым и забавным. Я летала по дому на крыльях предвкушения, чувствуя себя наконец-то взрослой и независимой. Взрослой для него.

А его, Тимы, я не видела почти полчаса. Это странное ощущение — искать в толпе кого-то, чье присутствие одновременно сжимает желудок в комок и заставляет сердце биться чаще. «Наверное, вышел на балкон покурить», — подумала я тогда и решила пройтись по дому. Поднялась на второй этаж, где было тише и пустыннее.

Тишина была обманчива. Из гостевой комнаты доносились звуки. Не разговоры, не смех. Сдавленные вздохи, шепот, скрип кровати. Рука сама потянулась к ручке, будто движимая мазохистским любопытством. Я приоткрыла дверь.

И застыла. В полумраке, освещенная лишь полоской света из коридора, вырисовывалась его фигура. Его спина, его знакомый профиль, склонившийся к какой-то девушке. Я не разглядела ее лица, да мне это было и не нужно. Картинка была настолько четкой, настолько болезненной, что вжалась в мозг как раскаленная игла. Я резко дернула дверь на себя, не в силах издать ни звука, и почти бегом бросилась вниз, по лестнице, в грохочущий ад вечеринки.

В горле встал ком, огромный, колючий, не позволяющий дышать. Я пробилась к столу с напитками, схватила первую попавшуюся бутылку. «Баккал». Папино вино для особых случаев. Я налила полный бокал и залпом его осушила. Кисло-сладкая жидкость обожгла горло, но ком не сдвинулся с места. Он лишь превратился в тяжелый, холодный камень на дне желудка.

– Яра! Ты где? Смотри, какой Влад устроил трэш! — Верочка, сияющая и потная, тыкала мне в лицо телефоном. На экране прыгал довольный Влад, крича свои коронные слова. Я увидела в углу экрана свое улыбающееся лицо — лицо девушки, которая еще пять минут назад была счастлива. Лицо незнакомки.

–Отстань! — бросила я, и голос прозвучал хрипло и резко. Вера отшатнулась с округлившимися глазами. Я отвернулась, снова наливая вина. Рука дрожала.

И тут я увидела, как он спускается по лестнице. Неспешно, поправляя футболку. На его лице блуждала та самая, самодовольная ухмылка кота, сытого и довольного. Он шел прямо ко мне.

– Ну что, именинница, повеселилась? — его рука потянулась, чтобы потрепать меня по волосам, по-дружески, по-свойски. Как будто ничего не произошло. Как будто он не разбил мой вечер, мои иллюзии и мое глупое сердце на тысячи острых осколков.

Я отпрянула.
– Не трогай меня.
Он замер, удивленно подняв бровь.

– Ой, что случилось, Данила? Кто-то обидел нашу девочку?

«Нашу девочку» Эти слова добили меня. В них была вся суть наших отношений. Я для него всегда была ребенком. Девочкой. Данилой. Пока он... он был взрослым мужчиной, который развлекался с кем хотел.

Я посмотрела ему прямо в глаза, в эти проклятые, насмешливые глаза, и сказала тихо, но четко:
– У тебя помада на щеке.

Его ухмылка сползла с лица. Он провел рукой по щеке, смотря на меня с внезапным, непривычным вниманием. Он все понял.
– А... — протянул он. — Понятно. Ты заходила наверх.

Воцарилась пауза, густая и неловкая. Во мне все кричало. Но я сжала бокал так, что пальцы онемели, и выдавила:
– Не надо, Тима. Абсолютно не надо. Иди к своим... гостям. Развлекайся дальше.

Я развернулась и ушла. Прочь от него. Прочь от этой истории. Я вышла на террасу, к бассейну, где кто-то все еще плескался и смеялся. Прислонилась лбом к холодному стеклу ограждения. Вечеринка бурлила за моей спиной, а я чувствовала себя абсолютно одинокой. Взросление, о котором я так мечтала, оказалось не праздником, а горьким ожогом. И самым большим предательством было то, что даже сейчас, с болью, режущей изнутри, я все еще любила того самого плохиша, который эту боль мне и причинил.

4 глава.

Ярина.
Я стояла у бассейна, глотая ночной воздух, но он не приносил облегчения. В легких будто застрял тот же едкий дым, что и в горле. Отражение в темной воде дрожало и распадалось — уставшая девушка в слишком нарядном платье, с пустым бокалом в руке. Маска именинницы сползла, оставив лицо голым и беззащитным.

– Яра! А вот ты где! Мы тебя ищем! — из дверей на террасу вывалилась Вера, под руку с кем-то из однокурсников. Ее взгляд скользнул по моему лицу, и я увидела мгновенную тень беспокойства. Но Вера — она как щит. Она никогда не даст упасть.

– Все хорошо, — быстро сказала я, заставляя уголки губ поползти вверх. — Просто немного жарко. Пойдемте, потанцуем еще.

Я сама себя не узнавала. Какой-то автономный режим взял управление на себя. Я вернулась в грохочущий зал, позволила музыке поглотить мысли, движением — сжечь адреналин. Я смеялась, когда все смеялись, подпевала хитам, отбивалась от Влада, который, кажется, уже и сам не понимал, что кричит. Я была душой компании. Искрой. Весельем.

И все это время краем глаза я следила за ним.

Тима засел в углу с парнями, пил пиво и изображал участие в разговоре. Но его взгляд, тяжелый и пристальный, постоянно возвращался ко мне. Он пытался поймать мой глаз, искал щель в моей новой, бронебойной маске. Я не давала ему ни единого шанса. Я улыбалась всем, кроме него. Смотрела на всех, кроме него.

Это была изнурительная работа. Каждая мышца лица ныла от напряжения, а внутри все было выжжено дотла. Но в этой боли рождалось странное, холодное чувство силы. Он думал, что я сломаюсь. Думал, что буду плакать, устрою сцену, буду нуждаться в его объяснениях. А я просто... перестала.

Где-то под утро гости начали разъезжаться. Объятия, благодарности, сонные улыбки. Вера, почти падая от усталости, помогала мне выставить последних ребят за дверь. Наконец, тяжелая дверь закрылась, и в доме воцарилась оглушительная, болезненная тишина, нарушаемая лишь гулом в ушах и противным шуршанием пустых бутылок и пачек от чипсов под ногами.

Я стояла посреди разгрома, ощущая, как маска медленно и болезненно отклеивается от лица. Силы покидали меня.

И тут из гостиной вышел он. Единственный, кто остался.

– Яра — его голос прозвучал хрипло.
Я не обернулась. Просто продолжала смотреть на гору посуды на кухне.
– Яра, давай поговорим.
– Говорить не о чем, Тим, — ответила я, удивляясь собственному спокойствию. — Помоги донести это до кухни и свободен.

Он не двигался с места.
– Ты не понимаешь... это была просто...
Я резко повернулась. Во мне что-то сорвалось.
– Была просто что, Тима? Ошибка? Несчастный случай? — Голос снова задрожал, предательски. — Не надо. Пожалуйста. Не унижай нас обоих своими оправданиями. Просто... уйди. Моя дружеская ревность не должна тебя задевать.

Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то новое, чего я раньше не видела. Не насмешка, не снисхождение. Растерянность. И, возможно, капля уважения.

Он молча кивнул, подобрал с пола пару пустых бутылок и отнес их на кухню. Потом, не глядя на меня, взял куртку и направился к выходу.

– С днем рождения, Яра — бросил он уже в дверном проеме.
Я не ответила.

Дверь закрылась. Я осталась одна в центре тихого, разрушенного праздника. С первыми лучами солнца, пробивавшимися сквозь пыльные окна, я подошла к зеркалу в прихожей. Передо мной стояла не девочка. С подведенными, расплывшимися глазами, с потухшим взглядом, но это была не девочка.

Папино вино все еще горело в желудке, а в сердце — лед. Но этот лед был моим. Моей защитой. Моей новой, еще незнакомой силой.

– С днем рождения, Ярина, — прошептала я своему отражению. — Встречай новую себя.

5 глава.

Тимофей.

Дверь захлопнулась за мной с таким же глухим звуком, как и все в моей голове. Тишина снаружи была оглушающей после того ада внутри. Я закурил, делая первую затяжку так глубоко, что легкие загорелись. Но даже едкий дым не мог перебить привкус той помады. И ее взгляд.

«У тебя помада на щеке».

Черт. Черт возьми.

Я всегда знал, что Яра — не просто подруга детства. Где-то с тех пор, как она перестала быть той долговязой девчонкой с косичками и начала смотреть на меня не как на приятеля, а как на… Ну, как смотрят девушки. Но это было удобно. Безопасно. Она была своей, родной, тем, с кем можно не надевать маску крутого парня. Тем, кто всегда поймет. Или так мне казалось.

А эта дурацкая вечеринка… Эта Алена из её группы, которая с самого начала вешалась мне на шею. Было легко. Слишком легко. Пара шуток, пара стопок, и вот мы уже поднимаемся наверх, в гостевую. Идиот. Я идиот.

Я видел, как дверь приоткрылась. Успел заметить в щелке ее бледное лицо, огромные глаза, в которых сначала было недоумение, а потом… Пустота. Она захлопнула дверь так, будто хотела отрубить ею мне голову.

А потом внизу… Эта ее ледяная маска. Она не кричала, не рыдала, не швыряла в меня бокалом, как сделала бы любая другая. Она просто сказала: «У тебя помада на щеке». И в ее голосе не было ни злости, ни обиды. Было разочарование. И это было в тысячу раз хуже.

Я стоял на крыльце и не мог заставить себя уйти. Слышал, как внутри смолкает музыка, как гости прощаются. Ждал. Чего, сам не знал. Что она выйдет? Что бросит мне в лицо что-то еще?

Но вышла только Вера, посмотрела на меня с нескрываемым презрением и уехала на такси.

Я вошел внутрь, когда дом опустел. Она стояла посреди этого хаоса, спиной ко мне, прямая и негнущаяся, как статуя. И когда я попытался заговорить, она отрезала все пути. «Говорить не о чем, Тим».

Она назвала меня Тимом. Не Тимкой, не Тёмой, как всегда в шутку. Тимом. Как будто я был для нее просто случайным знакомым.

И самое треклятое — я не мог ее в этом винить. Впервые за долгое время я почувствовал себя не крутым парнем, которому все сходит с рук, а последним подонком. Потому что видел, как дрожали ее пальцы, сжимая край стола. Потому что слышал, как сломался ее голос, когда она кричала: «Не унижай нас обоях!»

Она была права. Все мои оправдания, все эти «это была просто…» — были бы именно унижением. Для нее. И, как ни странно, для себя.

Я ушел. Произнес какую-то дурацкую банальность про день рождения и вышел в утро, которое стало серым и пресным.

Я всегда считал ее мелкой. Данилой. Но сегодня, глядя в ее глаза, полные холодной, взрослой боли, я впервые увидел не девочку. Я увидел Ярину. Женщину, которую я, кажется, только что потерял, даже не успев понять, что она у меня была.

Я затушил окурок о подошву ботинка. В горле стоял ком. И это был не ком от вина или сигарет. Это было что-то другое. Что-то тяжелое, непривычное и чертовски неприятное.

Чувство вины.

6 глава.

Ярина.

Солнечный свет казался предательски ярким. Он больно резал глаза, налитые свинцом после бессонной ночи. Я лежала, уставившись в потолок, и перебирала в памяти обрывки вчерашнего вечера, как осколки разбитого стекла. Каждый — острый и ранящий.

В дверь постучали.
– Ярочка, можно?
Я лишь промычала в ответ, не в силах вымолвить слово. Дверь открылась, и в комнату вошла мама. Она несла два круассана и чашку кофе на маленьком подносе, но один взгляд на меня заставил ее замедлить шаг.

– Доброе утро, именинница, — осторожно сказала она, ставя поднос на прикроватную тумбочку. — Как... как вечеринка?

Я приподнялась на подушке, опершись на локоть. Голова гудела.
– Нормально, — прохрипела я.

Мама присела на край кровати. Ее взгляд был мягким, но невероятно проницательным. Она смотрела на меня так, будто видел насквозь — сквозь усталость, сквозь маску безразличия, прямо в скомканное, истерзанное нутро.
– Ярочка, что случилось? — спросила она тихо.

Я отвела глаза, глотая комок, снова подступивший к горлу.
– Ничего, мам. Просто устала. Все нормально.

Она положила теплую руку мне на лоб, как в детстве, когда я болела.
– Ну я же вижу, что не все нормально. Ты вся... погасшая. Расскажи. Я твоя мама, я всегда на твоей стороне.

И от этих простых слов, от этого знакомого, безоговорочного принятия во мне что-то надломилось. Слезы, которые я так старательно сдерживала всю ночь, хлынули ручьем. Я рыдала, уткнувшись лицом в ее плечо, а она молча гладила меня по спине.

– Он... он... — я всхлипывала, как маленькая. — Я его так люблю, мам... а он... с моей же однокурсницей... в гостевой...

История вырывалась обрывочно, уродливо, перемешанная со слезами и всхлипами. Я рассказала ей все. О своих чувствах к Тиме, которые копились годами. О том, как нашла его с Аленой. О его самодовольной ухмылке и своем ледяном отчаянии.

Мама слушала, не перебивая. Когда я закончила, она тяжело вздохнула.
– Ах, Тимка, Тимка... Я всегда знала, что этот сорванец принесет тебе одни слезы. Он слишком...

– Самоуверенный! — выдохнула я, вытирая лицо. — Он думает, что все ему позволено! Что я всегда буду тут, как его верный щенок!

– Он думает, что еще не вырос, Яра, — поправила меня мама. — А ты — выросла. И твоя боль — это боль взрослого человека, который столкнулся с чужой незрелостью.

Я крепко обняла ее, ища защиты в ее знакомом, мамином запахе.
– Мама... а как вы с папой познакомились? У вас же все было не так... сложно.

Мама улыбнулась, и ее глаза куда-то уплыли, в далекие воспоминания.

– О, это была не история любви с первого взгляда. Скорее, со второго. Я впервые заметила твоего папу на репетиции в универе. Мы готовили танец к какому-то празднику. И вот я стою, пытаюсь выполнить движение , и чувствую на себе чей-то взгляд. Оборачиваюсь — а это он. Сидит такой, серьезный, и смотрит. Не ухмыляется, не подкатывает, а просто... смотрит. И я застыла как статуя, весь танец забыла.

Я слушала, затаив дыхание.
– А потом судьба сама нас свела. На одной вечеринке я забыла в его машине свой телефон. Он принес мне его в общежитие только через сутки. Голос у него был такой... спокойный. Глубокий. Он сказал: «Хочешь совет? Установи пароль на телефон». Он ещё тогда был таким же как Тимка. Сказал, за тобой должок, а потом предложил прогуляться, чтобы закрыть этот долг. Начал бегать ко мне в общежитие, из депрессии выводил. И... все. Мы полюбили друг друга почти сразу. Без игр, без этих дурацких испытаний.

– Вот видишь, — вздохнула я с тоской. — У вас все было просто и ясно. А у меня... Он слишком самоуверенный, мам. Слишком.

Мама взяла меня за подбородок и заставила посмотреть ей в глаза.
– Ярочка, слушай меня. Мы с твоим папой тоже многое пережили. Сердцу не прикажешь, это правда. Оно часто выбирает не тех мальчиков. Особенно в первый раз. Оно любит тех, кто заставляет его биться чаще — от страха, от неопределенности, от этой дурацкой, опасной гонки. Но настоящая любовь, та, что остается навсегда... она приходит тихо. Она как тот самый спокойный голос в телефоне. Она не должна быть сложной. Она должна быть домом.

Я снова прижалась к ней, и на душе стало чуть светлее. Чуть.
– Я не знаю, что делать теперь.
– А ты и не должна знать, — сказала мама, целуя меня в макушку. — Просто живи. А там... посмотрим, чье сердце окажется умнее. Твое или его.