Чары и коричное печенье

Глава 1. Горечь неудач

Последний луч угасающего осеннего солнца упал на пустую стойку в кафе «Уют». Лада медленно провела ладонью по гладкой поверхности прилавка, собирая рассыпавшуюся муку и крошки от песочного печенья. Движение было механическим, в нем чувствовалась усталость.

Она вздохнула, и вздох вышел неровным и сдавленным, скорее всхлип, а не вдох. Тишина после ухода последнего клиента, пожилой учительницы из соседней школы, купившей один рогалик с корицей и пожаловавшейся на работу и учеников, казалась гнетущей. Она давила, подчеркивая пустые места за столиками с красно-белыми клетчатыми скатертями. Тишина неудачи. Тишина долгов. Тишина одинокой, безнадежной жизни, которая, казалось, зашла в тупик.

Лада обвела взглядом свое кафе, а скорее кондитерскую лавку, — свое детище, свою мечту, ставшую тюрьмой. Стены, выкрашенные в теплый персиковый цвет, которому она когда-то так радовалась, теперь казались блеклыми. Рисунки местных художников, висевшие в рамочках, — милые акварельные пирожные и чашки кофе, смотрели на нее с немым укором. Даже запах внутри — сладкая, уютная смесь ванили, корицы, шоколада и свежей выпечки, обычно дававшая ей силы, сегодня вызывал тошноту. Теперь он ассоциировался с долгом в триста тысяч рублей, взятых у банка под залог дома в деревне. Если добавить пять просроченных платежей за аренду этого помещения, то становилось совсем тошно. Еще и помощница уволилась. Надежды, которые не сбылись...

Она была полной женщиной, и в последний год эта полнота из мягкой, округлой и упругой стала какой-то обвислой и уставшей. Серые глаза, которые Сергей когда-то называл «серебром северного моря», теперь были тусклыми, с темными кругами под ними. Кондитерский фартук, когда-то белоснежный, сейчас был в застарелых пятнах от шоколада, ягодного сока и капель пищевых красителей. Она не могла вспомнить, когда стирала его в последний раз. Не было сил. Не было желания. Было только одно огромное, всепоглощающее «зачем».

— Закрываться пора, — прошептала она себе, и голос сорвался.

Но ноги не слушались. Она стояла за прилавком, сжав в руках влажную тряпку для протирки столов, и смотрела в стекло витрины, за которым обычно лежали торты и выпечка. В нем смутно и криво отражалось искаженное лицо — бледное, с опущенными уголками губ. Лицо женщины, которой тридцать четыре года, а за плечами разбитый брак, провалившийся бизнес и куча бумаг с красными печатями «Взыскание».

С трудом оторвавшись от этого созерцания, Лада двинулась к столику у окна, где пере этим сидела та учительница. На блюдце лежала смятая бумажная салфетка и несколько крошек. Она собрала их, вытерла стол. Движения были медленными, тягучими, будто она плыла сквозь густой патоку. Каждое действие отнимало последние капли энергии. Она чувствовала себя выжатой досуха, до самой сердцевины. Теперь там была только пустота и тихий вой отчаяния.

Вылив остывший чай из забытой на стойке кружки в раковину, она увидела свое отражение и в темном стекле окна. За ним уже вовсю густели осенние сумерки, зажигались редкие фонари на неширокой улице провинциального городка. Ее город. Место, где она родилась, вышла замуж, открыла кафе и… потеряла всё. Отражение было размытым, призрачным. Словно она уже и не совсем здесь. Словно часть её уже ушла вместе с последними клиентами, с последними надеждами.

Резкий, отрывистый стук в запертую стеклянную дверь заставил её вздрогнуть. Сердце ёкнуло и беспомощно забилось где-то в горле. Она обернулась. За дверью, в сгущающихся сумерках, виднелась мужская фигура. Даже не видя лица сквозь матовое стекло, по силуэту, по тому, как он держал голову, по короткой стрижке, она узнала его мгновенно. Сергей.

Лада машинально поправила фартук, провела рукой по волосам —глупый, укоренившийся за десять лет брака жест желания выглядеть хоть немного лучше. И тут же поймала себя на этом, и стыд накатил новой волной. Зачем? Он уже не муж. Он — тот, кто полгода назад не пришел ночевать домой, а когда она, сломленная беспокойством, обзвонила всех знакомых, нашла его в гостинице на окраине города. Не одного. Он — тот, кто потом, глядя ей в глаза холодным, пустым взглядом, сказал: «Надоело, Лада. Надоели твои пироги, твое кафе, твоя вечная усталость. Я встретил другую. Моложе. Веселее. Без твоих вечных забот».

Стук повторился, уже более нетерпеливый. Лада медленно подошла к двери. Рука дрогнула, когда она поворачивала ключ.

Дверь открылась, впустив внутрь порыв холодного осеннего воздуха. Сергей стоял на пороге, не делая попыток войти. Его лицо было освещено тусклым светом висящей над входом лампы. Это была маска. Маска холодного безразличия. Ни тени смущения, сожаления, даже досады от необходимости видеться. Глаза — карие, когда-то такие теплые, что она тонула в них, смотрели на неё, как на предмет мебели. На неудобный, мешающий проходу предмет, который нужно убрать.

Он был одет в ту же дубленку, что и в день, когда забирал свои последние коробки из их общей когда-то квартиры. Между ними были не просто полметра пола с порогом, но целая пропасть из обмана, предательства и тысяч горьких, невысказанных слов.

— Забирай, — его голос был ровным, низким, лишенным каких-либо интонаций.

— Чтобы ничего не напоминало.

Он наклонился и поставил на порог, прямо на границу между её миром неудач и внешним миром, картонную коробку из-под обуви, заклеенную широким скотчем. Поставил аккуратно. Потом выпрямился, бросил на неё последний беглый взгляд, развернулся и ушел. Не сказал «пока». Не кивнул. Не оглянулся. Его шаги быстро затихли в вечерней темноте.