Человек, который ведает воду.

Пролог

Воняло в старом коллекторе так, будто здесь смешали все сточные воды города, гниль и какую‑то химическую дрянь. Сырость, ржавчина и многолетняя затхлость въелись в бетонные стены так глубоко, что, наверное, даже черви бы отказались тут жить. А в это время при скудном свете переноски происходило настоящее таинство.

Лёха Петряев, сантехник практикант с лицом человека, который только что понял, что высшее образование — это не про него, подавал инструменты. Разводной, ещё разводной с синей изолентой на рукоятке. Михалыч работал.

Михалыч вообще работал как швейцарские часы, которые ещё и йогой увлекаются. Не торопился, но каждое движение было выверено, точным до миллиметра. Чугунная задвижка, которая должна была закиснуть намертво лет двадцать назад, поддавалась его рукам, как пластилин. Лёха только ртом воздух ловил и ключи подавал.

— Трубный, — коротко бросил Михалыч, не глядя.

Лёха сунул ему ключ. Михалыч накинул его на вентиль, надавил плечом, крякнул — и задвижка с душераздирающим скрежетом провернулась. Вода в трубах загудела, успокаиваясь, и стихла.

— Готово, — сказал Михалыч и, кряхтя, выпрямился.

Лёха выдохнул. Полчаса ада, но вроде справились. Он начал собирать разбросанные ключи в потрёпанный ящик, как вдруг замер.

Михалыч стоял на коленях перед открытым сливным люком, откуда вытекал остаточный ручеёк. Он зачерпнул его ладонью, поднёс к лицу и что-то прошептал. Вода в его руке за пульсировала. Лёха готов был поклясться, что она светилась слабым зелёным светом. Михалыч слушал её, как слушают старого друга, который жалуется на жизнь.

У Лёхи отвисла челюсть. Он хотел моргнуть, протереть глаза, но боялся, что если моргнёт, Михалыч превратится в жабу и ускачет. Глюк какой-то.

Водяной. Михалыча так и звали — Водяной. Раньше Лёха думал, что это за странности и нелюдимость. А теперь понял: Михалыч не просто так предсказывал прорывы за день до того, как они случались. Не просто так его побаивались те, кто пытался его подставить или скандалили. Потому что после этого у обидчика дома затапливало унитаз ровно в три часа ночи. Три раза подряд. Доказать ничего нельзя, а факт остаётся.

Михалыч закончил шептать, аккуратно слил воду обратно в люк и поднялся. Обернулся, увидел выпученные глаза Лёхи, усмехнулся в прокуренные усы.

— Пошли перекусим, — сказал он так, будто ничего необычного не случилось.

Они выбрались наружу через железную скоб-трапу. Солнце ударило по глазам, сырой подвальный холод сменился июньским теплом. Лёха щурился и молчал. Михалыч достал из поношенной тряпчаной сумки помятый термос и пару бутербродов с салом. Уселся прямо на траву у обочины, рядом с люком.

Лёха пристроился рядом, жевал бутерброд, но вкуса не чувствовал. В голове крутилось одно: «Это чё такое, что это было?».

Михалыч неторопливо отхлебнул чай, посмотрел на Лёху долгим, изучающим взглядом. Лёха под этим взглядом поёжился. А потом понял: Михалыч смотрит не на него. Он смотрит сквозь него. Или на что-то за его спиной.

— Интересно? — спросил Михалыч.

Лёха сглотнул.

— Ну... да. А что это было?

Михалыч вздохнул, открутил крышку термоса, налил ещё чаю. Помолчал. Лёха уже решил, что ответа не последует, как вдруг старый мастер заговорил:

— Ну слушай. Это было, наверное, лет тридцать назад. Я тогда таким же был, как ты... таким же молодым и таким же... — он усмехнулся, — ...не от мира сего.

Лёха навострил уши.

— Сидел я точно в таком же коллекторе. Только один. И воды той было по...

Михалыч замолчал, глядя куда-то вдаль, сквозь дома и деревья, сквозь время.

— Ладно, — сказал он, докуривая. — Слушай. Только потом пивом не заливайся, а то решу, что ты с катушек съехал, и не возьму больше на объекты. Договорились?

Лёха энергично закивал.

Глава 1: Зеленый новичок

Михалыч затянулся, и дым поплыл в безветренном воздухе, медленный и густой, как вода в стояке. — Тридцать лет назад я был точно таким же лохом, как ты. Ну, может, чуть лоховатее.

Лёха обиженно надулся, но промолчал. Михалыч усмехнулся и продолжил:

— Послали меня тогда на старый коллектор в районе кожевенного завода. Слышал про такой? Нет? Ну и ладно. Его потом закрыли, потому что там черти что творилось. Но в те времена он работал на полную катушку. И всё, что от него оставалось, текло в трубы, которые помнили ещё царя Гороха.

Михалыч затушил бычок о подошву и щелчком отправил в недалеко стоявшую урну.

— Мне двадцать лет было. Только из ПТУ, и сразу на участок. Наставника дали — дядь Петю. Хороший мужик, золотые руки, но с прибабахом. Как напьётся, начинает лекции читать про то, что вода живая. Мы тогда ржали, конечно. «Петрович, — говорим, — ты бы меньше с водкой разговаривал, а больше с женой». А он только рукой махал.

Так вот. Приехали мы на объект. Коллектор — мама не горюй. Там такие тоннели, что поезд метро пройдёт. Темно, сыро, по стенам слизь, и пахнет так, будто крысы решили устроить химическую атаку. Дядь Петя глянул, почесал затылок и говорит: «Я ща, Ваня. Ты пока разбери инструмент, а я до магазина сгоняю, водички куплю. Горло пересохло». Ну я и повёлся.

Михалыч хмыкнул, покрутил в пальцах пустой стаканчик из-под термоса.

— Дурак был. Наивный. Час проходит, два. Третий пошёл. Я уж и трубы осмотрел, и задвижки проверил, и даже нашёл, где течь небольшая, — перекрыл, чтоб не скучно было. А дяди Пети нет. Я по скобам наверх выбрался, гляжу — а там уже вечереет. Сменщики наши мимо идут: «Ты чё, Ваня, один? А где Петрович?» — «Да в магазин пошёл». Они ржут: «Ваня, Петрович уже в вытрезвителе, наверное. Он когда за водой идёт, это минимум на сутки. Бывай».

И ушли.

Михалыч замолчал, глядя куда-то в сторону. Лёха не выдержал:

— И чё? Вы один там остались?

— Ага. Один. В коллекторе. Спускаться обратно — страшно. Не спускаться — завтра начальство спросит, почему работу не сделали. А я молодой, зелёный, патриот, своих не сдаём. Ну, думаю, была не была. Спустился.

Михалыч закурил новую.

— И вот сижу я там, в полутьме, слушаю, как вода гудит. А гул этот... он странный был. Не такой, как обычно. Будто кто-то разговаривает внутри труб, только голосов не разобрать. Я тогда ещё подумал: «Наслушался Петровича, теперь мерещится всякое». Взял ключ, полез задвижку крутить.

Он затянулся, выпустил дым колечком.

— Ну и докрутился. Рвануло так, что я в стену влетел и отрубился. Очнулся — лежу в воде, голова гудит, перед глазами всё плывёт. И тут я понял, что это не просто в глазах плывёт. Вода в луже передо мной... она реально плыла. Сама по себе. Собиралась в какие-то фигуры и снова растекалась. Сначала шар, потом какая-то хрень со щупальцами.

Лёха сглотнул.

— И что это было?

— А ты слушай, не перебивай. — Михалыч прищурился. — Собралась эта вода в человеческую фигуру. То есть почти человеческую. Форма вроде моя, лицо вроде моё, но всё течёт, всё пульсирует, и светится изнутри слабо-зелёным. Как гнилушка в лесу, только красивее. Сидит это чудо напротив меня и булькает. А я сижу, мокрый, злой, и думаю: «Или я умер, или у меня глюки. И то и другое хреново».

Тут эта фигура поднимает руку, показывает на меня пальцем... и палец отваливается. Просто плюхается в лужу и растекается. Я смотрю на этот действо, потом на фигуру, и у меня, сам не знаю почему, истерика начинается. Я ржу как конь, аж в груди захлёбывается. А фигура сидит, смотрит на свою руку, где пальца нет, потом на меня, и вдруг начинает булькать. Я тогда не понял, но сейчас знаю: это она смеялась.

Лёха не выдержал и заулыбался:

— И чё, вы так и ржали вдвоём?

— Ага, — Михалыч усмехнулся. — Пока у меня истерика не прошла. А как прошла, я спрашиваю: «Ты чё за хрень?». А оно мне отвечает... ну, не словами, а так, прямо в голове: «Я не хрень. Я Агуна». Я говорю: «Агуна? Ты грузин что ли?». А оно молчит, думает. Потом отвечает: «Нет. Я вода. А грузин — это кто?». И тут я понял: это не глюк. Это реально что-то живое и, судя по всему, совсем недавно появившееся.

Михалыч отхлебнул остывший чай.

— Короче, разговорились. Оно мне рассказало, что есть у них, у духов воды, своя иерархия. Кто главный, кто подчинённый. Кто в банных комплексах служит, кто в бассейнах, кто на очистных. А кто, как он, молодой и зелёный, на побегушках у старших. И старшие эти у него — два духа, Шуг и Зем — решили над ним пошутить. Послали его проверить напор в опасном месте. Место это называлось... ну, по-ихнему мудрёно, а по-нашему — стык техногенных потоков. Там, понимаешь, вода из труб сходится, энергетика бешеная. Духу там делать нечего, если он не подготовленный. А Агуна не знал. Сказали: «Проверь напор, Агуна. Ты же у нас активный, есть шанс проявить себя, получить поощрение или даже повышение».

А самое подлое — Шуг специально усилил один из потоков, чтобы подставить парня. По глупости, ради смеха. А когда понял, что натворил, решил свалить всё на Агуну. Мол, сам дурак, нарушил технику безопасности. И теперь Агуне светило суровое наказание. У них там есть штука под названием «карст забвенья». Типа тюрьмы, только хуже. Ссылают в глубокие подземные воды, где темно, холодно и только примитивные инфузории. На триста лет. Представляешь? Триста лет общаться с бактериями.

— Злые какие, — Лёха поёжился. Триста лет с бактериями — это даже хуже, чем быть в рабстве.

— Злые, — согласился Михалыч. — Но я тогда про это не думал. Я думал: «Ни фига себе, у меня теперь свой собственный знакомый дух воды есть. Может, он мне поможет?». А Агуна, вижу, тоже не знает, что делать. Его свои кинули, назад дороги нет, если не выслужится. И тут меня осенило. Я говорю: «Слушай, друг. Давай так: ты мне помогаешь с водой, ну там, где прорвёт, где подтянуть надо. А я тебе помогаю... ну, не знаю, доказать твоим, что ты крутой. Починим мы эту задвижку так, что всё спишут на... ну, не знаю... на процессы земной стихии. У вас же там конкуренция с духами земли?