Чемодан воспоминаний

Ч.1. Глава 1

От автора: Книга посвещаяется моим родным, которые в своей жизни перенесли много бед, но все равно оставались сильными, добрыми людьми, которые превыше всего ценили семью.

2025 год, Российская Федерация, г. Казань

С самого утра все стояли на ушах. Казалось бы, к переезду готовились заранее, новый дом совсем недалеко, а волнуются все, как будто в другую страну перебираются.

Маленькая принцесса, которой весь этот гвалт и шум нравились, как и куча вещей, пакетов и коробок, была счастлива. Сколько нового она уже увидела! Сколько родители прятали от нее по шкафам!

Девочка носилась по всему дому, накинув на себя мамину новогоднюю накидку и нацепив на голову корону. Она залезала то в одну коробку, то в другую. И иногда находила самые настоящие сокровища. Детские, да, но сокровища! Свои первые распашонки, мамин старый галстук, папин телефон-раскладушку…

И тут, за одной из коробок, она увидела кое-что ранее не замеченное. Старый, потрепанный, коричневый в мелкую клетку чемодан стоял, скромно спрятавшись за новым, модным синим собратом. Девочка тут же поспешила на исследование очередного найденного сокровища.

Но увы, старые железные замки не хотели поддаваться детским пальчикам и, несмотря на опасение, что ей не дадут эту занимательную игрушку, она все-таки громко закричала:

- Мама! Мама! Помоги!

- Что случилось? - тут же вбежала в комнату молодая женщина, вся растрепанная и явно уставшая.

- Открой! - девочка требовательно показала на лежавший перед ней чемодан.

- О! Старый друг! - воскликнула женщина и, подойдя ближе, погладила чемодан по пузатому боку. - Давненько я тебя не открывала.

- Мама, почему ты назвала это другом?

- Потому что этот чемодан - волшебный, - с таинственной улыбкой ответила женщина и наткнулась на недоверчивый взгляд дочери. - Не веришь? А зря. Этот чемодан перешел мне от моей мамы, а ей - от ее, моей биташки, твоей къартбиташки.

- И чем же он волшебный? - с нетерпением спросила маленькая девочка, от переизбытка эмоций подпрыгивая на месте.

- Он хранит память нашей семьи, смотри! - с этими словами женщина открыла немного заржавевшие застежки, и перед девочкой возникли фотоальбомы и какие-то папки, сложенные друг на друга. - Давай начнем вот с этого альбома, - с этими словами женщина ловко достала самый старый на вид альбом с самого низа и открыла его. На первой странице была черно-белая газетная вырезка. - Смотри, это мои къартбаба и къратбита. Они не смогли дождаться тебя, но я с радостью расскажу тебе о них. Наш къартбаба был настоящим героем для всей семьи. В далеком 1944 году он добавил себе два года, чтобы его взяли на фронт…

***

1944 год, Советский Союз, Крым, Куйбышевский район

В пыльном, пропахшем махоркой и пылью коридоре военкомата было душно. Воздух гудел от приглушенных голосов, тяжелых шагов и общего чувства неизвестности. Дилявер, прижавшись спиной к прохладной, облупившейся стене, пытался унять дрожь в коленях. В руках он мял потертую суконную кепку, каждое движение пальцев отпечатывалось на мятой ткани.

За дверью с табличкой “Кабинет №3” что-то придвинули, раздался скрип стула. Он глубоко вдохнул, впустив в лёгкие тяжёлый, настоянный на страхе и поту воздух, толкнул дверь.

Комната была небольшой, заставленной темными шкафами. За столом, заваленным стопками папок, сидела грузная женщина в строгой гимнастерке. На ее переносице покоились круглые, в стальной оправе очки. Взгляд, который она на секунду подняла на вошедшего, был не злым, но бесконечно усталым, выцветшим, как старый плакат. В таком взгляде было всё: и сотни подобных лиц за день, и гнетущая тяжесть этих лет, и личная, запрятанная глубоко, усталость.

- Фамилия, имя, отчество, возраст? - голос женщины был низким, монотонным, как заученная мантра. Она поправила очки пальцем с коротко обрезанным ногтем.

Дилявер вытянулся в струнку, стараясь казаться выше, шире в плечах.

- Закиров Дилявер Бикмуратович, восемнадцать лет, - выпалил он. Голос, к его ужасу, предательски дрогнул на последнем слове, сорвавшись на тонкую, почти мальчишескую ноту. Он сжал кепку так, что пальцы побелели.

Женщина медленно подняла взгляд поверх стекол очков. Она оценила его невысокий рост, худощавые, ещё не набравшие мужской ширины плечи, гладкие, без единой щетинки, щеки. Её взгляд был безжалостным скальпелем, снимающим тонкий слой бравады.

- Тебе точно есть восемнадцать? - спросила она. Вопрос повис в тишине комнаты, нарушаемой лишь назойливым жужжанием мухи о стекло.

Дилявер почувствовал, как горячая волна ударила ему в лицо. Сердце начало колотиться как ненормальное.

- Конечно! - выдохнул он, слишком громко, слишком поспешно, закивав головой с такой скоростью, будто пытался убедить в этом не только её, но и самого себя. - Совершеннолетний!

Она не отвечала, просто продолжала смотреть. Под этим взглядом хлипкая конструкция его уверенности начала трещать по швам. В воздухе запахло разоблачением

- Дата рождения? - наконец произнесла она, опустив глаза на чистый бланк.

Ч.1. Глава 2

1944 год, Советский Союз, Крым, Белогорский район

Ление проснулась от собственного крика, вскочив на кровати так резко, будто ее ударили током. Горло сдавила спазм, сердце колотилось, а по спине струился ледяной, липкий пот, пропитывая тонкую ночную рубашку. Перед глазами, еще не растворившись, стояла ослепительная вспышка, за которой рушились, как карточный домик, знакомые стены, и по черному небу ползли клубы рыжего, ядовитого дыма. Снаряд. Всегда один и тот же снаряд, летящий с воем, от которого нет спасения, и сжигающий дотла её родной дом..

- Опять кошмар? - тихо спросила подруга, подходя и обнимая, помогая согреться и прогнать страшный сон до конца.

- Извини, - кивнула девушка, - я опять тебя разбудила.

- Да я сама уже проснулась, время-то, вставать пора, - потянулась та в ответ, всем своим видом демонстрируя, что ее никто не разбудил.

Ление молча начала вставать, стараясь унять холодную дрожь от кошмара. Они снились ей почти каждую ночь: страшные бомбежки, горящий отцовский дом, который иногда сменял тетушкин, тоже сожженный фашистским снарядом. Они потеряли два дома, на пепелище не осталось ничего. Даже во сне.

Внезапно, в рассветной тишине, девушки услышали сильный стук в дверь и затем мужские голоса.

- Ление, Зарема, - позвала их хозяйка дома,в котором они остановились. И голос ее был явно встревоженным, - идите сюда!

Ничего не понимающие девушки вышли из комнаты и увидели стоящих перед ними солдат НКВД.

- Татарки? - спросил самый молодой солдат, окинув их взглядом. - Собирайтесь и за нами. У вас десять минут.

Ничего не понимающие девушки начали суетиться. Они метались по крохотной комнатке, хватая наугад то тряпичную сумочку, то платок. Ление не могла найти свои чувяки — простые, стеганые туфли, последние, что у неё остались. Они будто провалились сквозь землю. В дверях, уже плача, появилась хозяйка, сердобольная Надежда Фёдоровна. В её руках были большие, грубые, начищенные ботинки, мужские, на толстой подошве:

- Возьми, деточка, что ж творится-то… Вас-то за что?!

Ление, уверенная, что скоро вернется за своими вещами, взяла подсунутые ботинки, которые оказались велики на несколько размеров и болтались, как корыта. Но выбора не было. Она поспешила, шлепая неподъемной обувкой, за солдатами и подругой, которая уже ждала её на улице, сжимая в руках свой узелок.

Когда они вышли со двора, то увидели, что практически из каждого дома выходят люди в сопровождении солдат. Мужчины в тюбетейках, женщины, закутанные в платки, старики, опирающиеся на палки, дети, которых несли на руках или вели за руку. И у каждого — один-два солдата в синих фуражках. Тишина стояла гробовая, нарушаемая лишь приглушённым плачем, шарканьем ног и отрывистыми командами.

- Смотри, а мы еду не взяли, - исподтишка указала пальцем Зарема на большую семью, толкающую перед собой тележку с припасами.

- Может, не понадобится, - совсем неуверенно ответила девушка.

Путь до шоссе показался бесконечным: не умытая, в больших ботинках, которые почти сразу натерли кровавые мозоли, Ление брела во все увеличивающейся толпе. Наконец, солдаты дали команду остановиться, и тут вдалеке показались грузовики. В каждом грузовике, как кильки в бочке, сидели мужчины, женщины, дети, старики. Ление из любопытства подошла поближе к дороге и, внезапно, в одном из грузовиков увидела своих родителей.

- Баба! - закричала девушка и отчаянно рванула за машиной, на ходу сбрасывая такие большие ботинки и продолжая звать родителей. Когда ее силы были уже на исходе, отец поднял безучастный взгляд, и, увидев ее, тут же начал стучать по кабине автомобиля.

- Стой! Да стой же ты! Остановись!

Автомобиль вильнул на обочину из длинной ленты таких же машин и остановился. Из кабины тут же выпрыгнули солдаты НКВД и начали угрожать отцу Ление автоматом:

- Ты чего развопился? Жить надоело?

- Там моя дочь! - и мужчина дрожащей рукой указал на подбежавшую Ление. - Прошу, разрешите взять ее с собой!
- Не могу, - полным сожаления голосом ответил солдат, который отвечал за этот конкретный грузовик. - Он укомплектован по списку. Я не имею права взять кого-то другого, иначе меня расстреляют.

- Но как же моя дочь? Ей всего пятнадцать! - в сильном волнении воскликнул мужчина.

- За ней приедет другая машина, - ответил солдат, отводя взгляд. - Она поедет другим поездом.

- Но куда? Как я ее потом найду?

- Вы едете в Узбекистан, это все, что я знаю, - ответил солдат и внезапно повернулся к плачущей Ление. - Послушай, девочка. Вас всех записывают, обязательно запишись по имени и фамилии. Когда приедете туда, куда вас отправляют, постарайся найти какую-нибудь женщину с синей фуражкой и попроси ее посмотреть по спискам, куда отправили твою семью и попросись туда же. И еще, - замялся солдат, - возле поезда тоже найди какую-нибудь сильную женщину. Не бабушку, не девицу, а сильную бабу. И попросись к ней, чтобы она помогла тебе в дороге. Это все, чем я могу вам помочь. А теперь, - и солдат залез обратно в кабину, - трогай!

Ление посмотрела на отца и мать, стараясь запомнить каждую их черточку.

- Не плачь, анашка! Я найду вас! - крикнула она и увидела, как мать, сотрясаясь в рыданиях, спрятала лицо на груди у отца.

Ч.1. Глава 3

1944 год, Советский Союз, где-то на степях Узбекистана

Но "это время" тянулось бесконечно. Дни сливались в монотонный гул колес, стоны, плач детей и запах. Запах был главным врагом. Он въедался в кожу, в волосы, в единственную смену белья, которую удалось схватить. Запах пота, мочи, рвоты, гниющих объедков и вечного страха.

Самым унизительным было ведро. Одно на весь вагон, опорожнявшееся раз в сутки, если повезет, на долгих остановках в чистом поле. Оно стояло напротив их угла, за ситцевой занавеской, которую кто-то натянул на веревке. Но занавеска почти не скрывала звуков, и ходить "за ширму" было пыткой стыда. Ление и Зарема терпели до последнего, изнывая от боли в животе, пока Севиля не брала их за руку и не вела туда, прикрывая собой и громко разговаривая, чтобы заглушить звук.

- Ничего, девочки, - бормотала она. - Мы все тут люди. Все одинаковые. Все живые.

Ели один раз в день. На больших станциях вагон запирали, но иногда пропускали одного-двух человек за баландой - жидкой бурдой из гнилой картошки и невесть какой крупы. Севиля всегда была в этой очереди первой. Она возвращалась с двумя котелками, и они втроем, прижавшись друг к другу, делили это варево, выскребая до блеска. Хлеб давали раз в три дня - маленький, липкий, серый брикет на человека.

Зарема, хрупкая от природы, стала отдавать Ление свою горбушку.

- Я не хочу, у меня нет аппетита, - говорила она.

Ление отказывалась, тогда Зарема прятала хлеб до вечера и втихаря засовывала ей в карман, уже затвердевший и заплесневевший. Они спорили об этом шепотом, почти плача от голода и жалости друг к другу.

Ночью в вагоне становилось тихо, если не считать плача младенцев и чьего-то бреда. И жутко холодно. Степные ветра пробивались сквозь все щели. Они лежали втроем на нарах, укрывшись всем, что было: двумя тонкими одеялами, Севилиной шалью, своими пальтишками. Ление прижималась спиной к Зареме, чувствуя, как та мелко дрожит. Севиля ложилась с краю, как стена, заслоняя их от сквозняка и чужих взглядов. Иногда она тихонько пела старые колыбельные, и под этот хриплый, усталый голос они на время забывались тяжелым, безрадостным сном.

На второй неделе пути в вагоне появились вши. Сначала единичные укусы, потом зуд стал всеобщим. Люди молча, с каким-то отчаянием, искали их в складках одежды, в волосах у детей. Ление и Зарема, с их длинными темными волосами, стали настоящим рассадником. Они часами вычесывали друг друга тупым гребнем, давя серых, жирных насекомых на ногтях. Севиля остригла их обеих под корень своими большими ножницами, которые взяла "на всякий случай". Ление плакала, глядя на свои волосы, падающие на грязный пол. Зарема, которая уже была невероятно бледной и безразличной ко всему, только молча гладила ее по стриженой голове, как ребенка. От вшей не было спасения. Они стали неотъемлемой частью их попытки выжить, как голод и холод.

На третьей неделе заболела Зарема. Сначала просто слабость и отказ от еды. Потом поднялась температура. Жар сменялся ледяным ознобом. Она бредила, звала анашку, просила пить. Севиля, сжав губы, день и ночь протирала ее тряпкой, смоченной в драгоценной воде. Ление отдавала ей всю свою порцию баланды, выпаивая подругу по каплям. Они думали - простуда, воспаление. Но когда на груди и животе Заремы выступила сыпь, старая женщина из соседних нар, бывшая когда-то фельдшером, мрачно покачала головой: "Тиф, девочки. Брюшной тиф".

С этого момента вагон от них отстранился. Тиф был приговором и ужасом. Люди отворачивались, отползали, шептались. Даже охранники, заглянув в вагон и услышав диагноз, перестали пускать Севилю за кипятком.

- Пусть само пройдет, - бросали они и торопились поскорее закрыть дверь вагона.

А потом в вагоне появились еще заболевшие. И когда заболел самый маленький ребенок - младенец пары месяцев от роду, его мать бросилась на Зарему и Ление с проклятиями и кулаками.

- Вы! Это вы виноваты! Это все из-за вас!

Севиля остановила обезумевшую от горя мать и вернула ее к ребенку. Который не прожил и пары дней. Его мать после этого сидела в углу вагона и смотрела в одну точку, тихо раскачиваясь из стороны в сторону. И отказывалась отдавать маленькое тело, завернутое в несколько одеял.

На одной из станций солдаты силком отобрали уже начавший источать зловоние кулечек и просто выбросили из вагона. Женщина, до этого слабо сопротивлявшаяся, внезапно озверела и с воем бросилась на того солдата, который и совершил страшный поступок.

Ее остановила автоматная очередь.

И мать легла возле сына.

А Севиля потом влажной тряпкой пыталась отмыть брызги крови с себя и девочек.

Все это время Ление не отходила от Заремы ни на шаг. Она держала ее горячую руку, говорила с ней о доме, о крымских яблонях, о том, как они будут жить на новом месте, в большом красивом доме с садом вместе с родителями, которых найдут. Она напоминала и себе, и подруге о клятве родителям. Ведь нельзя не сдержать клятву, данную матери, правда ведь?

Зарема в редкие моменты ясности слабо улыбалась и сжимала ее пальцы. Она так похудела, что стала почти невесомой. Ление боялась, что ее унесет сквозняком.

Смерть пришла тихо, на рассвете, когда вагон катился по бескрайним степям. Ление задремала, сидя на полу, положив голову на край нары рядом с подругой. Она проснулась от странной тишины. Рядом не было слышно хриплого, частого дыхания. Она вскочила, потрогала Зарему за лицо. Кожа была уже холодной и восковой.