Черная Пантера

Пролог

Звонок будильника — это худшее, что придумало человечество. Особенно когда ты не спала вообще, а просто лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, пока серый рассвет выползал из-за штор.

Я нажала «отбой» и минуту смотрела на экран телефона. Семь пропущенных. Три от мамы. Нет. Бывшей мамы. Четыре от… да ни от кого. Уведомления из банка, чат с работы, сообщение от ЖКХ.

Ни одного от живого человека, которому я не безразлична.

Потому что таких людей больше не осталось.

* * *

Душ не смыл ничего. Горячая вода — плохое лекарство от того, что у тебя внутри превратилось в цемент. Я стояла, смотрела, как капли стекают по плитке, и пыталась вспомнить, когда в последний раз плакала.

Вчера. В кабинете у заведующей.

— Элиана Викторовна, мы высоко ценим ваш труд, но…

Дальше можно не слушать. Дальше всегда «но». «Но сокращение штата». «Но финансирование урезали». «Но вы слишком эмоционально реагируете на детей, это вызывает жалобы родителей».

Родителей, которые месяц назад писали благодарности. Которые называли меня «лучшим педагогом». Которые теперь смотрели в сторону, когда я проходила мимо с коробкой личных вещей.

Потому что слухи в нашем городе распространяются быстрее лесного пожара. А слух был простой и грязный: «У нее забрали ребенка. Наверное, что-то не так с головой. Или пила. Или муж бил. Сама виновата, кого попало рожают».

Никто не знал правды. Даже я не знала всей правды.

Я знала только, что три месяца назад тест показал две полоски. Я держала эту полосатую палочку в руках и смеялась — от счастья, от страха, от того, что в тридцать пять это случилось наконец, когда я уже почти смирилась.

Мы с Димой планировали. Покупали кроватку. Выбирали имена. Девочку хотели назвать Верой.

А потом на УЗИ сказали: «Эмбриона нет. Пустое плодное яйцо. Такое бывает, к сожалению, очень редко, но бывает. Возможно, биохимическая беременность, возможно, анэмбриония».

Я не поняла ни слова. Только главное — ребенок не развивается. Его нет. Не было. Это просто… ошибка природы.

Ошибка.

Мое тело решило, что я мать. А реальность сказала — нет.

* * *

Дима ушел через неделю после чистки.

Не сразу. Сначала он был заботливым — приносил чай, гладил по голове, говорил «всё наладится». Но я видела, как он смотрит на телефон. Как задерживается на работе. Как отодвигается на край кровати, будто боится, что моя пустота заразна.

— Я не могу на тебя смотреть, — сказал он в тот вечер. Стоял у двери, держал сумку, и лицо у него было как у человека, который делает что-то неизбежное, но очень неприятное. Как удалять зуб. — Ты стала… другой. Ты не моя Эля.

— А чья? — спросила я.

Он не ответил. Потому что не знал. Потому что правда была слишком жесткой — он разлюбил меня в тот момент, когда врач сказал «пусто». Не мертвого ребенка — это можно пережить, похоронить, оплакать. А отсутствие. Ничто.

Ты носила в себе ничто.

Как можно любить женщину, внутри которой ничто?

* * *

После Димы я позвонила Ленке. Лучшая подруга с института, двадцать лет дружбы..

— Эль, привет, я сейчас не могу, — голос у нее был странный. — Давай завтра?

Она не перезвонила. И на следующий день тоже. А через три дня я увидела в её сторис фото из кафе — того самого, где мы всегда встречались. Она сидела с Анькой и Светой. Моими подругами. Смеялись.

Под фото — комментарий Аньки: «Ну наконец-то ты вырвалась от этой депрессивной! Как камень с души».

Ленка ответила сердечком.

Я удалила их из друзей. Не из вредности. Просто поняла, что смотреть на это — всё равно что резать себя по живому ножом для масла — тупо, больно и бессмысленно.

* * *

С мамой вышло хуже всего.

— Ты сама во всем виновата, — сказала она по телефону, когда я позвонила рассказать про больницу. — Я тебе говорила, не рожай в таком возрасте. И мужика себе нормального найди, а не этого тюфяка. И вообще, у тебя вечно всё через жопу. Соседки спрашивают, а мне стыдно отвечать.

— Мам, у меня случился выкидыш.

— Это не выкидыш, если ребенка не было. Ты придумала себе. У тебя всегда с головой было не в порядке.

Я сбросила звонок. Она перезвонила четырнадцать раз. В пятнадцатый я ответила.

— Ты мне больше не дочь, — сказала мама спокойным, даже веселым голосом. — Я отказываюсь от тебя. Не позорь мою старость.

И повесила трубку.

Я ждала, что она перезвонит и скажет «я пошутила». Она не перезвонила. Прошло три недели. Тишина.

* * *

Телефон снова зажужжал. На этот раз — сообщение от начальницы с бывшей работы: «Заберите свою трудовую до пятницы. Спасибо».

Всё.

Я сидела на краю продавленного дивана в однокомнатной квартире, которую мы с Димой снимали, а теперь платить за нее нечем. На счету — минус пять тысяч. В холодильнике — плавленый сырок и просроченный кефир. За окном — обычный серый день обычного провинциального города, где никто не знает и не хочет знать, что женщина на девятом этаже только что потеряла всё.

Не постепенно. Не с достоинством. А с треском, с позором, с формулировкой «сама виновата» в каждом прощальном слове.

Я посмотрела на свои руки. Они дрожали. Или мне казалось.

— Что теперь? — спросила я вслух.

Пустая комната не ответила.

Я встала, подошла к окну и посмотрела вниз. Девять этажей. Люди идут по своим делам. Машины. Деревья. Обычная жизнь, которая продолжается, пока твоя рушится в пыль.

Я не собиралась прыгать. Даже мысли такой не было. Но я стояла и смотрела, и чувствовала странное спокойствие. Когда у тебя отобрали всё — работу, мужа, мать, друзей, будущее, — дальше отбирать уже нечего. Ты — ноль. А ноль — это не минус. Ноль — это чистое поле.

Можно строить что угодно.

Или не строить. Но хотя бы попробовать.

Внизу, на детской площадке, маленькая девочка в розовой куртке училась кататься на самокате. Она упала, заплакала, но тут же встала и поехала дальше.