Черт знает, что

Разлука

Первая часть - Золотой Волос здесь

https://litnet.com/shrt/Q318

- Что вы мне совсем девчонку замучили? Давно мебелью не были?

Они оба обрадовались, будто бы я что-то хорошее им пообещал. Видно было, что у обоих на душе отлегло.

Рано радуетесь, бездельники чертовы.

- Ну вот, на поправку дело пошло. Ругаться начали, и то хорошо. А то ведь бревно-бревном лежали, совсем как неживые. – Альбин опустил на стол поднос, весь уставленный мисками с едой.

Мне тут лопнуть теперь, что ли?

- Неживым скоро ты будешь, - проворчал я. – Давно мне шкапа не хватало, теперь хоть от вас польза будет.

- Это уж как вы захочете, конечно, - он и бровью не повел.

Нуарси расхохотался, отложил в сторону стопку белья, принесенную с собой, присел на край стола с другой стороны:

- Нет, ваша милость, вас и могила не исправит! Превращайте, хоть отдохнем.

Можно подумать, что они оба тут надрывались. И с чего это вы, господин Нуарси, так веселитесь?

- Только сначала, пока вы сами вставать не можете, нам надо вам постель перестелить, помочь помыться толком, переодеться. Не Милане ж вас ворочать. Потом и превращайте.

Вот, лентяи, за девку мне спрятались. Ничего, они у меня еще попляшут…

- Что вы ей рассказали?

- Да, почитай, ничего и не сказали. Что колдовали вы, да надорвались – это она и сама поняла. А что на нее колдовали, того не знает, только если сама додумалась.

- Почему вы ее домой не доставили, господин Нуарси?

- Так вы же сами ее не отпускали, - пожал он плечами.

В воздух угрожающе поднялась одна из бывших частей табурета.

- Да вы послушайте сначала, ваша милость! Как вы упали, она первой к вам подбежала, я и не успел. Ухом к груди припала, к губам – ну, ясно, не дышите вы. Так она воздуху набрала, и давай в вас загонять, а потом вам на сердце давит и снова в рот дышит. Я сначала подумал, что с ума она сошла, вы же не утопленник. Но тут вы и впрямь задышали. А мы с Альбином вас в комнату отнесли, когда понятно стало, что вы уже сами справляетесь. И вот тут так дело пошло: я как порог переступил, так в меня вещи полетели. Альбину вы просто гадость всякую для острастки слали, а в меня еще и швырялись, чем под сглаз попало.

Правильно, его же тут быть не должно было. Он по моим планам Милану домой вез.

- Вы притихали, только когда Милана здесь была, – продолжал Нуарси. – Ей на смену не впускали никого, дверью хлопали. Мы ей и еду сюда носили, и спала она тут же. А если все-таки и выходила, хоть ненадолго, то от поискашек ваших по всему дому черным-черно становилось. Они даже на кухне мне в горшки лезли, потому что, простите мои слова, сударь, но разума у вас было, как у дитя малого. В первую же ночь понятно стало, что вы ни себе, ни другим покою не дадите, поискашки эти у бедной Миланы под дверью ковром шевелящимся на полу, на стенах сидели и зудели, да и с каждой минутой их все прибывало. А вы потом, как силы на это потратите, опять еле-еле дышите.

- Воистину, ваша мать святая женщина была. Сколько ж она дури от вас приняла, пока вы в разум вошли! – вмешался Альбин.

Так, приехали. Альбин еще мне и мать помянул. Ну-ну…

Я мстительно уронил чурку, целясь Нуарси в ногу. Он ее ловко подхватил налету – видать, за последнее время навострился. Смотрел с веселой ухмылкой:

- Куда это теперь? Желаете, чтобы я починил?

- Не почините, все равно развалится. Это теперь дрова.

Я помолчал. Потом зло пригрозил:

- Болтать будете – обоим не поздоровится. Господин Нуарси, я не шучу. Пусть чего не знает, того и не узнает вовсе.

Нуарси только плечами пожал:

- Вы же знаете, что я не из болтливых.

Это правда - если сам не захочет, ничего из него не вытянешь.

А вот намекнуть многозначительно - с него станется. Ну, если станется, так и поплатится.

Слуги мои обращались со мной с должной осторожностью: прекрасно понимали, что мне под руку сейчас только попадись, потом самим на себя пенять.

Сил у меня хватило только эти самые руки поднимать, когда меня обмывали-переодевали. Ворочаться, и то трудно было, накатывала дурнотная темень, чуть двинься. У Альбина лицо было озабоченное, Нуарси шутить пытался, но даже у него что-то выходило не очень. А может, это у меня сейчас чувства юмора вовсе нет.

Альбин все-таки ослушался, Милану ко мне позвал, хотя я и запрещал.

- Что, дядь Альбин? – уловил я ее голосок из кабинета. Что ответил Альбин, я не разобрал, Милана уже ко мне влетела.

- Опять! Я наказал тебе не приходить, пока не отдохнешь.

- Я поспала. Я недолго посижу, только покормлю тебя, и ты тогда спи.

- Я сыт по горло уже.

Эх, Милана! Я бы с гораздо большим удовольствием не ел бы, а заслужил бы чьи-нибудь проклятия. Долгие и от души. Но все мои рипосты были выбраны дочиста.

Заботы и хлопоты

Конечно, вернувшись домой, я дело себе отыскал. Ни с того, ни с сего решил и пристроил к дому мыльню – руки просились взяться за тяжелое дело, и аж голова гудела, когда я рассчитывал долговечность, износ, почвенные сдвиги, жаркость, верный сток и под конец выманивал нужный родник из земли. Усталость прогоняла дурное раздражение: я выводил стены и крышу больше месяца, и терпеливо, руками на станке, без магической силы, шлифовал мрамор и порфир для пола и стен. Правда, перед этим я все-таки вполне невинно развлекся, заставив зидарей пригнать трижды девять возов камня ко мне на двор, а не в город, причём они-то были уверены, что именно в город и съездили, но вот только улицы той отыскать заново никак не выходит. Заплатил я неплохо, так что мужики не очень-то переживали, что заказчик все орет, к какому черту они запропастились.

Ну, гости у меня опять появляться начали, с одного молодого парня, не сильно тратясь сам, я выгодно получил новую рипосту за странное и дерзкое желание: мечтал он за год весь мир увидеть. Я долго высчитывал и кроил ему будущее, но все же потом превратил его в альбатроса на год – пусть развлекается. Правда, непонятно, много ли он птичьими мозгами сумеет запомнить, о чем я его честно предупредил. Но согласен, так согласен.

А вот тот рыжий гад у меня из головы все не шел. Одно дело, я его видел – следом, причиной, черной дыркой в земле – червячьим ходом в прошлое. Другое, когда я его отпечаток увидел в глазах Миланиной матери. Было у меня ноющее ощущение, что я кого-то очень похожего на него уже встречал, то ли родственника его, то ли прямого предка, и встреча эта была давней-давней и что-то не шибко приятной.

Понятно, что я отслежу его, если только его уже без меня не пришибли. Но и тогда кое-какие круги по воде еще не до конца исчезнут, найду, это вопрос времени. На месяц пути отсюда его не видно, но след-то я выну рано или поздно, и мне плевать, простыл он за шесть лет или нет.

А по вынутому следу, уж конечно, не собаки пойдут.

Только тут еще и нитка эта черная... пришла беда, отворяй ворота. Нашлась пробоина, прицепилось лихо.

Глаз у меня верный: неспроста нитка там оказалась. Только вот была она коротковата и никак не могла меня на своего хозяина вывести. Хоть и наследили там – сильно...

Так что эту ниточку я в клубочек осторожненько растил, не спеша. Беды она больше не наделает, сколько бы обрывков там ни осталось, им больше ни к кому не присосаться: незачем Селимиру Небойшевичу помирать от чахотки через пять лет, я свое дело знаю, по пол-чашки взвара каждому хватит. А вот кто именно у меня под носом начал по-шакальи, исподтишка куски таскать, это меня сильно интересовало.

Что это кто-то наглый и слабый, у меня сомнений не было. Это я могу убить мгновенно, разом все силы высосать, человек и понять ничего не успеет. Этому лет пять-шесть потребовалось бы, ниточка тоненькая, много по ней за один раз не протащишь.

Так что она лежала у меня в банке, я на нее посматривал, но события не торопил – каждый раз, когда ее хозяин начинал что-то делать, она подрастала понемногу.

В один прекрасный день она выросла – рывком, сразу стала больше вчетверо, да еще и потолстела: из тонкой шелковой превратилась в суровую. Так-так. Проснулся! И проснулся голодным.

Ну-ну…

Голод туманил ему голову; сейчас сгоряча, что ему ни скорми, все схватит. Ну что, давненько я рыбку не ловил…

Вот сейчас и проверим, не растерял ли я мастерства.

Я вызвал Нуарси и вежливо попросил его принести мне живую мышь.

Господин Нуарси неосторожно позволил себе оскорбиться и запальчиво заявил, что у него ни на кухне, ни в кладовой никаких мышей не водится.

Я по-прежнему очень вежливо и спокойно приказ свой повторил.

Господин Нуарси гордо отказался.

Порой он бывает решительно несносен.

Я спешил и был действительно занят, так что ловить мышь он у меня отправился котом, большущим, черным и сильно раздраженным.

Я вообще не люблю, когда со мной спорят и, особенно не люблю, когда спорят не по делу. Честно говоря, мне было все равно, где и как он будет ее ловить, мне мышь была нужна.

Обратно господин Нуарси вернулся менее, чем через четверть часа, уже придя в себя. Он, непроизвольно кривясь, и только что не отплевываясь, вручил мне мокрого мышонка, держа его двумя пальцами за хвостик, и поспешил удалиться, скрывая усмешку, пока мне еще что-нибудь в голову не взбрело.

Но поспешность его не очень спасла, мои слова догнали его прежде, чем он дверь открыл:

- Уберите там сами, милостивый государь. Не надо поддаваться первому порыву, даже если вы всего лишь кот.

Там вам и надо, господин Нуарси. Скажите спасибо, что сейчас хотя бы не почень, а то бы вы не только мышей ловили.

Я дунул на мышь, чтобы усыпить, обернул вокруг свою велатуру и отправил мышь в банку, к нитке.

Черная нитка потянулась к мыши не сразу – чутье у моего противника не отточено. Но мне это только на руку.

Неугомонный Нуарси вдохновенно и неприкрыто обдумывал планы мести. Смешно, неужто так плохо ему котом было?

Ну-ну.

Захочется ему еще кем побыть, так я ж устрою.

Осень

Этим утром я, наконец-то, собрался уезжать.

Этим утром, наконец-то, проглянула осень.

Я понял это сразу, как распахнул окно.

Я долго ее ждал: эта осень задерживалась, медлила, подходила исподволь, вкрадывалась тихонько, незаметно тесня лето, а вода и земля все еще крепко держали тепло: журавли улетели поздно и нехотя, тянулись к югу, подолгу курлыча с высоты, а лебеди плавными лодьями все еще рассекали гладь реки, кормясь перед дорогой.

Но все изменится.

Я вдохнул новую струю, остро пахнувший, терпкий воздух, выпил большим глотком, как вино, и зажмурился: да, сегодня был последний день лета.

Осень придет в ночи: дохнет холодом, звезды станут колючими, стылыми и далекими, и утром потечет махом пожелтевший лист, кувшинки уйдут на дно до весны, пунцовая калина станет слаще, а на траве проявится седина инея, да так и не стает до полудня.

Впереди, за уютным закатом, за почти что летним дневным теплом, еще пахнувшим цветами, за редким свистом птицы, ждала и звала меня дорога. Я уйду по туманной, остывшей тропе все дальше и дальше, туда, в беспросветные, глухие, темные ночи, когда дождь сечет и сечет дорогу, а ветер жалит путников и свистит в ветках деревьев, я уйду в промозглую тревожность осени, когда луна редко смотрит вниз, равнодушно и свысока, ненадолго появляясь из-за низких, холодных облаков.

Мое время!

Скоро, скоро мне в путь: скользить тенью между людских судеб, сводить их на узких тропах, сталкивать лбами, ставить перед выбором, искушать, попутывать, водить по кругу, вынюхивать тайно прорастающее зло, плести-заплетать следы, толкать под руку, разбрасывать по дороге звенья козней, расставлять метки и пробы, настораживать ловушки, прокладывать намётку в ткани будущего, и внимательно слушать эхо своих и чужих поступков.

Я не буду спешить обратно, дома меня некому ждать с нетерпением, кроме собак.

Я вернусь, когда земля еще черна, а зима уже дышит в лицо мерзлой решимостью, вернусь, как почуявший близкий снег медведь, который лезет в берлогу, и затворюсь дома: коротать зиму и разбирать улов, готовясь к новой весне.

Зима в этом году будет поздней, но я вернусь до солнцеворота.

Два дела были у меня, и я собирался разнюхать все, что мне понадобилось, за полтора месяца.

Меня не остановит непогода – мы с ней давно дружны. Ни холод, ни дождь не сгонят меня с пути, зато надежно скроют, случись вдруг глупая, захлебывающаяся дурной удалью погоня. Я пройду там, где для других развезет дорогу, и кони не осилят вытаскивать копыта из чавкающей грязи, где другим на пути встанет бурелом или промоина разверзнется под ногами.

Мое время!

Да и мне по дороге чаще встретятся не досужие бездельники, а те, кого нужда заставила выбраться из-под крыши.

Ну, а под кое-какие крыши я и сам зайду, где званый, а где и незваный- непрошеный.

Мое время!

Я почти улыбался, разбираясь с делами, раздавая поручения слугам: что запереть накрепко, что проветривать каждую седьмицу, что убрать до весны, а что из зреющих зелий в погребце поворачивать ежедневно, чтобы не застоялись, да еще с какой ноги к этому погребцу в какой день подходить.

Альбин хмурился, бурчал себе под нос, подсчитывая, что осталось недоделанным: он всегда хмурится, даже когда все успели и спешить некуда, а его самого ждет отпуск.

Нуарси, наоборот, был беззаботен, оставаясь на хозяйстве: он уже вручил мне длинный список того, что считал абсолютно необходимым раздобыть, и предвкушал, как я буду выкручиваться. За парой вещиц из его списка придется погоняться, еще о паре из них я и представления не имел, но этот господин прекрасно знает, что для меня дело чести найти то, чего он сам достать не смог, и тем утереть ему слишком высоко задранный нос.

Обожаю смотреть, как он потом церемонно кланяется и сдержанно благодарит, безуспешно пытаясь не показать ни собственной радости, ни невольного восхищения моей ловкостью, а я снисходительно улыбаюсь, чем заставляю Нуарси некоторое время беситься.

Правда, радость от подарка обычно перевешивает – он отходчив.

- Нет, перволедья не жди, Альбин, езжай на днях, пока еще проедешь…

Я замер на полуслове.

Я оглушал сам себя уже больше седьмицы, не позволяя себе чуять Милану. Я знал, что она здорова и дома у нее все в порядке, и большего я себе видеть не давал: ушел в сторону, значит, ушел.

Милана только что плакала – болью отдалась во мне ее режущая тоска, на глазах прораставшая решимостью – я непроизвольно вскинул голову, как конь, вспугнутый громким звуком.

Мама Верба была рядом, но Милану не останавливала.

Милана достала мой ларец, поставила его в горнице на стол.

И взяла в руки ключ от него.

Я втянул воздух сквозь стиснутые зубы: что?!

Милана вставила ключ и повернула его.

Накатила горячая волна – почти страх - и схлынула: взорвалась заключенная мной в дереве сила, открывая бутон на крышке, определяя один-единственный путь и сгущая будущее в простую вещь.

Семьяный

Свадебного пира на весь мир честной мы не закатывали: кого нам звать? … все село, как положено, со мной-то за один стол вряд ли решится усесться. А если показом по улице пойдем – ох, чую, не цветами нас встречать выстроятся. Мне-то что, а вот Милане обидно будет. Так что всего на один вечер мы тогда и задержались, пока Милана девичью волю провожала: я настоял, чтобы хоть сговор старым чином прошел, насколько возможно.

Еще не хватало мне девку из родного дома, родителей обижая, втихаря красть. Им и так нелегко.

Я ждал, что Верба Светловна плакать будет, только на тех проводах грустных слез не было – невозможно было не улыбаться, на Милану глядя. За сдержанной степенностью движений не рдело – полыхало! - такое неохватное, такое огромное, такое долгожданное счастье, что просто увидеть это со стороны, и то радость. И не сразу заметишь, что у невесты нос припух и глаза красные.

Три ближайших подружки, да соседи с левой стороны, вот и все честные гости – в горнице даже тесно не стало, когда они вошли, всполошенные нежданным поводом, и изумились, когда жениха увидали.

Еще больше они изумились, когда поняли, что свата у меня не было, и у матери невесту отец родной просил, чтобы жениху передать. Селимир, я видел, все-таки в глубине души был против, но как смотрел на дочь, жадно ловившую его слова из-за материнской спины, так и сам невольно начинал улыбаться, и ни слова поперек нам не сказал.

А мама Верба тоже улыбалась, поглядывая на Милану, хоть губы у нее и подрагивали. Когда она меня подозвала, с ответом медля, я ждал, что сейчас она по старому обычаю мне какой-нибудь урок даст помудрёней: сухим из реки вылезти, у скряги доброту отыскать или черного пса отмыть добела. Я готовился выкручиваться, чтобы уж совсем явно-то силой не пользоваться, но выкручиваться не потребовалось.

Один только наказ дала мне Верба Светловна, да и то так тихо, что никто больше не расслышал.

Я обещал.

Милана была выпущена из угла за лавкой, на которой мать сидела, и усажена рядом со мной за стол. Она краснела, случайно касаясь меня плечом.

Пришел черед угощения: и я, как положено, преломил хлеб и своей жене будущей первый кусок подал – она вправе принять его из моих рук сразу, или на стол отложить, подумать, а то и вообще отвергнуть, в руки не взяв. Отложит – тогда так и будет кусок этот лежать, а жених – ответа ждать изволь терпеливо, и хоть бы хлеб уже в сухарь превратился.

Подружки дыхание затаили, а потом сразу зашушукались, когда Милана приняла мякиш из моей руки в обе ладони, коснулась губами сначала, как поцеловала, и начала есть, улыбаясь, и глаз не поднимая.

Я делил хлеб на всех, посматривая: приняли – нет?… родителям… затем соседям, по старшинству… девчонки меня сперва только глазами ели, пока я их оделял: каждая кусок на стол сначала положила, чтоб таращиться не мешал… потом на Милану посмотрели, на родителей ее, и понемногу тоже принялись есть.

Приняли и новость, и Миланин выбор.

Запели подблюдные, соседки старались, выводя стройно, красиво. Потом взялись за еду-питье, а девчонки все шушукались, переглядываясь. Я спокойно воспринимал обращенные на меня взгляды и они постепенно осмелели:

- А что ж это ты, жених, волосом черен, ростом высок, в плечах – косая сажень, а неужели получше никого не смог приглядеть? У нас красавицы на подбор собрались, не Милане чета! – наконец бойко выкрикнула одна, невысокая, верткая, как птичка. – У нее волос бурый, нрав хмурый, заест тебе жизнь, потом с нас не спрашивай!

Милана засмеялась, весело глянув на меня, потом на Зарёнку, любимую подругу. Милане тут за себя заступаться не положено.

Я отставил чашку, ответил, как подобало:

- Э, Заря-Заряница, по мне, так лучше и добрей на свете нет, и ровнять тут не с кем. Мне с ней и ночью темной светло покажется.

- Как в лоб тебе кочергой даст, так покажется! – улыбаясь, вступила соседка, полная и медленная. – Она к парням не ласкова, к делам не даровита, будешь с ней, что у пустого корыта!

- Не дам я ей тяжелой кочерги, а дам шелка, да иголочку - ответил я, - к печи не подпущу, из запасов угощу, гостинцами осыплю – будет и ласкова, и улыбчива, и добра!

- Смотри, обещал, через год на погляд привози, на слове ловить будем! – засмеялись девчонки. – Коли нажалуется, обратно заберем! А сейчас без выкупа не дадим, а то мало ли от нее натерпелись!

Веселые руки схватили Милану, потащили в угол, она шла, смеясь, пока я развязывал мешочек с гостинцами: ленты, цветные бисерные пояса, пряжки с камушками, платки – все, что сходу пришло мне в голову. Девчонки сгрудились, закрывая от меня невесту: писк, толкотня, блестящие озорные глаза, подначки. Пока я Милану у них отвоевывал, успел сам насмеяться, пусть и вполголоса.

Угомонились, наконец.

Хорошо, все-таки осторожничали, хоть глаза мне не завязывали, требуя по поцелую свою милую найти.

Сговорили Милану.

Мы уходили первыми: соседи остались с родителями, и пока еще никого не осенило, что имени жениха они так и не знают. Милана долго стояла, чуть шмыгая носом, обнявшись с матерью и отцом. Я поклонился им и тихонько отошел на крыльцо, смотреть луну, чтобы не стоять над душой. И Милана выскочила за мной следом вскоре, скрывая поспешность, чуть потерянная, глупышка, испугалась, что ушел, что ли?

Медовый месяц

Это был для нас не медовый месяц – хмельной.

Мы жили взахлеб, и никак было не наглядеться, не наслушаться, не напитаться друг другом.

Я забыл, сколько мне лет, чувствовал себя молодым и шальным, ей ровесником. Милана, бывало, по утрам на меня глаза поднять не смела, вспоминая нашу прошедшую ночь: кое-что из того приснопамятного сна у нас много лучше наяву вышло. Я только тормошил ее и смеялся, что раз уж она попалась черту в лапы, то какой теперь с нее спрос!

Но не во мне дело, а в том, что она меня любит, поэтому и получалось у нас все легко, будто само собой.

К ее красоте, я, много чего видевший, привыкнуть должен был и не мог. Нет-нет, да и сжималось сердце: вот луч солнечный по щеке скользнул, прядь из прически выбилась и ласкает шею, и я даже замирал, боясь спугнуть мгновение, как в первый раз сознавая, что и улыбка ее, и лучистый взгляд – именно для меня.

Говорят, что магия делает женщин прекрасней.

Смешно, честное слово. Каждый любящий и любимый мужчина – маг сам по себе. Здесь для женщины важна никакая не магия, а наполненность радостью, забота невзначай, взгляд, ласковое прикосновение, уверенность в том, что она любима.

Я знал, что всего каких-то лет пятнадцать - и она окончательно потеряет эту девичью прелесть, ее красота станет чеканной и зрелой, грудь будет тяжелее и ниже и перестанет так дерзко будоражить мужское воображение, а я потихоньку, когда она спит, начну красть у нее с лица первые морщинки. Милана заметит, будет на меня сердиться, что я зря силы трачу, ведь через седьмицу-две они обратно вернутся… Она все равно будет для меня прекрасна, хоть в сорок лет, хоть в шестьдесят – и ни при чем здесь никакая магия. Да, конечно, мне проще, чем обычным людям – я смогу время от времени возвращать ей юность – на вечер, может, на день, только вот хотя бы без капли любви все равно этого никому не сделать.

А что до магии… какая-то доля правды в этом есть. Но, во-первых, чародеи разборчивы и неинтересных женщин сразу бракуют. Во-вторых, те нечаянные искры сырой магии, которые их женщинам достаются, сделают обычную – интригующей, миловидную – красивой, а красивую – ослепительной, но, в-третьих, все-таки очень ненадолго. (Всерьез-то сменить женщине внешность и задержать это изменение не каждый маг может, сил не хватит, природа – вещь упрямая.) Ну, и в-четвертых, далеко не все женщины могут такую случайную магию выдерживать.

Есть такие, кто пойдет и на пытку, лишь бы потом с гордым превосходством ловить свое отражение в зеркале. Но все-таки не зря говорят, что женщине к этому привыкнуть нельзя – хоть выброс силы и длится всего три, ну, пять ударов сердца, но вплотную ощущается слишком остро, а вот наслаждением или мукой – тут уж как ей повезет. И если чародей – самовлюбленный кретин, одержимый желанием любой ценой обзавестись потомством, или полагает ниже своего достоинства считаться с собственной женщиной, то тогда бывает всякое. Бедные жены и бегут с первым встречным, и ядом травятся, и в петлю лезут…

Чем сильнее чародей, тем сильнее и выброс силы. А я сильный маг. Первое время Милана по неопытности поутру все удивлялась, что простыня у нас опять прожжена в нескольких местах и что я никому не даю ее зашивать, восстанавливаю сам. Что там простыня! И ребенка зачать у магов крайне редко выходит, семя хоть и живо, но надолго оглушено.

Милана не колебалась ни мгновения, когда я просил ее позволения, объяснив, что обернись это болью, затушить ее я никак не смогу. Она сразу сказала, что, не попробовав, мы и не узнаем, и что она готова терпеть – доверяла она мне и себе безоглядно. Нам повезло. Для нее ощущение оказалось мучительно-сладким, пронизало и медленно схлынуло, тускнея вместе со взметнувшимся роем жгучих искр: я не стал отстраняться.

Только я вот понял, что я - домашний тиран и примитивный ревнивец, в первый же раз, когда она приняла частицы моей силы.

- Миланка… Я тебя заточу.

- Хорошо, заточи, - слабым, еле слышным голосом ответила она покладисто. - Только попить дай, пожалуйста. Я, кажется, сейчас встать не смогу.

Я принес ей стакан, помог сесть и тихо бесился, пока она пила. Я мучительно ее ревновал – к этому стакану, которого касались ее губы, к сорочке, которую она собиралась надеть, к зубьям гребня, которыми она будет расчесывать волосы. Наваждение было таким мощным, что я с трудом выдрал его из себя и выжал из кулака прямо в опустевший стакан – дикой ревностью не разбрасываются, еще пригодится.

- Надолго, не скажешь?

- На часок, может, полтора. Не сходи вниз, хорошо? Я дверь запру, она потом сама откроется.

- Ладно. А почему?

Вместо ответа я поднес ей зеркало. Милана изумленно ахнула и зажала себе рот, не веря собственным глазам.

Ее кожа сияла, глаза лучились нежностью, лицо дышало чувственной негой, а красота стала зовущей, манкой, обещала наслаждение, сулила блаженство, пленяла – в любом мужчине проснется звериная тяга к ней при первом же взгляде.

- Родная моя, ты сейчас не женщина, а призыв к немедленному насилию. Набат! Из-за таких войны начинались, - улыбнулся я.

- Я ничего не делала! – растерянно прошептала она.

- Так тебе и не надо. Увидят, схватят, а тебя и спросить забудут. Погоди, пока немного уйдет.