Чертоги разума. Или что такое "Гум-берт"?

Просыпаюсь. Во рту чувствую сухость, такую сухость, будто бы веками скитался по пустыне и ничего не пил кроме дешевого рома. Затем пытаюсь отворить глаза. На это действие уходит около минуты. Виной сему — глазная слизь, безжалостно склеившая ресницы. Впервые жалею об их выдающейся длине.

Справившись с органическим клеем, вижу потолок. Ослепительно белый потолок. Я закрываю веки, снова открываю. Стало полегче, зрение приспособилось. Оглядываюсь. Две койки. Пустые. Цветы на подоконнике. Цветы на прикроватной полке. По правую руку — штатив для капельницы. Понятно — госпиталь. Нос улавливает запах лекарств и моющего средства с хлором. Пол местами ещё не высох. Стерильно и тихо. Временами пикает неведомое мне устройство. Возможно, сообщает медперсоналу, что я жив. Я жив, уже не плохо. Или плохо? Что за вздор! Я жив и это замечательная новость.

Внезапно мой мыслительный процесс прекращает работу. Я тупо пялюсь в потолок. Лежу. Лежу бездумно. Проходит минут пять. Шестеренки вновь неспешно возобновляют движение. Мозг принимается праздно фиксировать увиденные предметы. Плафоны. Былые. Почти. В центре плафонов множество черных точек. Дохлая мошкара. Я умозаключая: отделение интенсивной терапии их выздоровлению не способствовало, а поспособствует ли моему? Не уверен… Всё тело ломит, а в шее — резкая боль. Невыносимая боль. Я глубоко вдыхаю, и медленно выдыхаю. Так-то лучше. Из любопытства бросаю взгляд на капельницу. Кап, кап, кап… Что в ней, физраствор? Не знаю, латиницей написано. Лучше бы опиаты, потому что шея ноет так, будто бы меня душили. О Боже, что я натворил! Так, дыши, дыши глубже. Спокойно, спокойно. Мне нужно уснуть. Я усну, усну...

Лёгкая дрёма. Мне сниться мыло на фарфоровом блюде. Мыло хозяйственное. Его серый цвет очень сильно контрастирует с идеально белой посудиной. Я носом приближаюсь к нему. Пахнет отвратительно. Запах потного носка вымоченного в прокисшем варенье. Смердит падалью. Я пристально рассматриваю мыло. Уже издали. Не хочу провоцировать желудок. На мыле замечаю неглубокую надпись. Мне с трудом удаётся прочитать: " Гум-берт".

Мой сон неожиданно обрывается. Реальность стерильной палаты очищает разум. Хлор заменяет запах разложения. Холодные стены выдавливают остатки дурного сновидения. Я пробуждаюсь. Снова койки, окно, капельница и электрический прибор, с его невпопад повторяющимся звуком. Снова бытие созданное мной и бутылкой дрянного алкоголя. Созданное неистовством и бесконечным одиночеством. Я беззвучно плачу.

Как я мог? Как я мог! Мне вновь становится себя жаль — к сухости во рту еще прибавилась и горечь. В какой-то момент, устав самоистязаться, переключаюсь на толкование сна. Итак, мыло. Почему мыло? Да элементарно: грязные мысли, грязного человека. Неужто я так аморален? Нет. Я слаб. Слаб, но не по своей воли. Воля… Эх, сколько силы в этом слове…

Хорошо, допустим — с мылом разобрался. Ну а как же надпись? Хм, «Гум-берт». Я ещё пару раз повторяю это слово, точно пытаюсь его распробовать, опознать вкусовыми рецепторами. Не помогает. И все же, теперь мне кажется, что-то есть знакомое в бессмысленном наборе букв. Если это так, значит есть возможность вспомнить. Мне приходит в голову старый метод — «Дворец памяти» или как его называл Артур Конан Дойл «Чертоги разума». Метод хоть и старый, но действенный, не раз им пользовался во время сессии.

Я закрываю веки и отправляюсь в путь, по темным углам и заросшим тропам забытых воспоминаний. Моя ментальная карта изменилась, что немало меня удивляет. Вместо того чтобы оказаться в библиотеке, где все события из моей жизни и вся полученная мною информация находится на пыльных полках, я оказываюсь на перроне. Однако перебивать гипнотическое состояние не желаю, решаюсь посмотреть, что будет дальше.

Ну а дальше, я сижу на грязной деревянной скамейки. Чувствую холод. Чувствую руками липкость сальных досок. Я с отвращением отлепляю ладони, и встаю. Смотрю в сумрачное небо, смотрю на тучи низко свисающие на до мной. Кажется, что вот-вот они коснутся макушки. Я опускаю взор на потрескавшийся асфальт, на нем валяется дюжина окурков. На некоторых видно следы яркой помады. Мне вспоминается поцелуй Лизы. Теплый, как угасающая весна, и сладкий, как спелая черешня. Ах, Лиза, Лиза...

Стараясь отвлечься от романтичных дум, я осматриваю скамейку. Она стара, точно Ленин, её бы давно нужно похоронить, но нет, год за годом делают малярный макияж, мол всё в порядке, пользуйтесь. Не знаю, какие музыкальные предпочтения были у Ильича, но, смею предположить, вряд ли это был рок. Размышляю я сейчас над этим, поскольку обнаружил прислоненную гитару к лавочке, с соответствующей черной надписью «РОК» Струны отсутствуют. Гриф треснутый. Лак местами слез. Выглядит она точь-в-точь как моя жизнь. Жизнь, игравшей когда-то весёлые мелодии, недавно даже и счастливые. К сожалению, неумелые пальцы судьбы перешли на минорные аккорды, ну а позже и вовсе сорвали струны. Музыка утонула, лежит где-то на дне, во мраке под толщей несбыточных надежд.

Я вздыхаю, аккуратно поднимаю инструмент. Желая взбодрится, делаю вид, что исполняю соло. Прокручиваясь на одной ноге, обращаю внимание, что под скамейкой стоят две бутылки. Останавливаюсь, наклоняюсь. Да это же портвейн «Златая осень»! Мой старый студенческий друг. Он окрашивал серые вечера яркими красками и ярко-бордовой блевотой туалеты университетского общежития. Одна бутылка пустая, другая на половину полная. Какое расточительство! Я улыбаюсь. Надо же, делаю выводы, как беспечный юноша, которого заботят только экзамены и чтобы было что выпить вечерком. Без всякой брезгливости, что мне свойственна, откручиваю крышку и принимаюсь пить. Я наслаждаюсь ностальгическим вкусом портвейна, с выдержкой — лет так двадцать. Столько времени прошло…