Четвёртый

Пролог

Хазарский каганат.

Крым.

825 год

Сильный удар серебряного молоточка с обтянутым зелёной кожей рукоятью вогнал гвоздь в вытянутый конец крышки треугольного плоского ящичка. Нанёсший удар, седобородый старец в длинном тёмно-зелёном ефоде, перехваченном золотым поясом, воздел молоточек к небу и провозгласил:

- У тебя больше нет имени! У тебя больше нет лица! Ты мерзость перед Господом!

И с этими словами он, вторым ударом вогнал гвоздь по самую шляпку. Потом с поклоном передал молоточек, стоявшему по правую руку человеку в чёрном, запахнутом до правого бока халате и чёрной чалме, протканной серебристыми нитями.

Тот, прижав руку к сердцу принял молоточек, размахнулся и ударил по гвоздю со своей стороны деревянного треугольника

- Аллах изгнал тебя от лица своего! – зычно крикнул он, вознеся молоточек вверх – Именем Аллаха заклинаю и запечатываю тебя на веки!

И, обрушил второй удар. Потом , опять с поклоном, передал молоточек третьему и последнему из людей, стоявшим здесь, в маленьком глубоком ущелье, куда солнце, даже летом проникало только в полдень.

Третий, в длином белом одеянии, с зелёной лентой епатрахили , поверх которой на верёвочном шнурке висел деревяный, но с крупным рубином вверху, наперстный крест, вновь взметнул серебряный молоточек к небу.

- Ин номини Патрес…

Удар по шляпке третьего гвоздя!

-…эт Филии эт Спиритус Санкти…

Ещё удар!

- Амэн!

Потом швырнул молоточек на покрытую чёрной, уродливо застывшей, смолой крышку треугольного ящика и перекрестился.

Теперь они стояли молча, склонив головы и скрестив руки на животах. Так длилось минут десять. И когда последний луч солнца покинул ущелье, человек в зелёном ефоде, наклонившись, взял лежавший неподалёку кусок чёрной шерсти, обернул им ящик вместе с молотком.

Потом встал на колени и засунул ящик в нору, черневшую в стене ущелья. Он старался запихнуть его как можно глубже, поэтому и сам влез в нору едва ли не по пояс. Когда он вылез из норы и поднялся, все трое подошли к куче, заранее приготовленных камней и принялись плотно забивать ими нору.

Когда они закончили работу, уже заметно стемнело.

- Сегодня, по повелению царя Хазар Обадии – сказал старец в зелёном ефоде – Мы трое: кохэн Хазарского царства Иуда бен Барзиллай, великий кутб мусульман Хазарии Сахля ибн Али ат - Термизи и епископ Готфский и Хероснесский Иоанн, собравшись уединённо, именем Господа прокляли, силой Господа затворили и печатью Господа запечатали Того, у которого больше нет ни имени ни лица, дабы не мог он отныне и навеки делать то, что делал от начала времён , то, что нам вслух называть не надлежит.

Он замолчал и обвёл взглядом лица остальных. Их было почти не видно, сумерки перерастали в тьму и скрадывали всё вокруг. В гулкой горной тишине вдруг тоненько завыл ветер. Иуда бен Барзиллай поднял палец вверх:

- Но люди слабы духом. И глупы в слабости своей. Есть те, которые будут искать это место. Как удержать их? Как не дать выпустить на Свет Божий эту напасть? Караулов не выставишь.

И снова тишина. Только ветер стонет и плачет всё сильнее. Иуда шагнул вперёд, обнял товарищей за плечи, сблизил и прошептал:

- Наше молчание убережёт род людской от беды. Знаем это место только мы. Поклянёмся же молчать о нём. Замерзать на снегу, но молчать! Умирать от голода, но молчать! На пыточном костре гореть и молчать! Под ножом палача молчать! Перед гневом своих и чужих владык-молчать! Мы трое это место знаем! Четвёртому не скажем!

1 глава

Крымское ханство

Бахчисарай

1525 год

В Крыму зима. Днём хлещет дождь, а ночью приходит мороз и сковывает лужи тоненьким льдом. Кипарисы встречают рассвет с ветвями покрытыми снегом. А в знаменитых по всему Крыму и за его пределами садах ханского дворца сотни рабов-садовников заботливо укутывают каждый из бесчисленных кустов чудесных крымских роз верблюжими одеялами на ночь.

Зима в Крыму. Ветер несёт по узким улочкам и широким базарным площадям столицы Крымского ханства ледяные иголки снежной крупы вперемежку с дождём. Как ни кутайся в ватный халат, ветер находит щёлку и обжигает льдом кожу. Как ни обходи лужи на разбитой мостовой главной базарной улицы, а вода просочится сквозь швы даже новых сапог.

А если халат не ватный? А если он ещё и ношенный да дырявый? А если сапоги не новые? А если они ещё и изодранные в Крымских горах? Плохо тогда тебе путник будет зимой в Крыму.

Вот и Хатути аль-Туси плохо. Дрожит тело под холщовым на тонкой верблюжей подкладке халатом, стынут руки и хоть прячь, хоть не прячь их в рукава, что толку если в рукавах дырки. Ободрал о камни. И сапоги ободрал там же, вот и хлюпает сейчас в них.

Что за погода нынче зимой в Крыму? Откуда столько снега? Почему приходят ночами невиданные морозы и не уходят до полудня? Когда месяц назад Хатути уходил на юг, в горы, не было столь холодно в Крыму. И только, когда возвращался в Бахчисарай, свалилось это проклятье Аллаха на Крым. За, что так разгневался Всевышний на мусульман? Хатути страшно об этом думать? От таких мыслей ещё холодней становится и дрожь тело пробирает. Да ещё такая дрожь, что вроде бы и не от холода пришла.

И зачем ввязался Хатути в это дело? А кто его спрашивал? Когда, его базарного вора поймали на краже, то вывели на главную базарную площадь Самарканда да на глазах купцов и в поучение всем правоверным Самарканда, залили в рот соляной раствор в котором соли больше чем воды. Такой рассол на лохмотья разъедает внутренности. Медленно, в страшных мучениях умирает человек. Но, так как, Хатути в Самарканде поймали впервые, то, вслед за рассолом, влили ему в рот топлёный бараний жир. И бросили на там же, на площади. Хочешь подыхай, а сможешь выжить, живи. Выжил тогда Хатути. С трудом, через страшные муки, но выжил. Это жир его спас. Но знал Хатути, попадёшься во второй раз, тогда уж…без жира. И попался…

Вот тогда-то Хатути это дело, в обмен на жизнь и предложили. Ночью вытащили из темницы и привели по темноте в какой-то богатый дом. А там двое больших мусульман и сказали Хатути, что коли не хочет он завтра поутру принять смерть жуткую, лютую, то поедет с караваном в Крым. Там, в Керчи, зайдёт в харчевню жирного Фаиза. Пусть садится и ест. А дальше к нему подсядут. И скажут, что делать.

Так и вышло. Ел Хатути большие, с кулак, кашгарские пельмени, красным перцем посыпанные. Подсел к нему человек, тощий как треска и сказал, чтобы Хатути ночью к караванной тропе на окраине Керчи вышел. Там его дальше проводят. Сюда, в Керчь, пусть Хатути, не возвращается. Пусть из гор идёт прямо в Бахчисарай. Там передаст большому мусульманину то, что в горах возьмёт.

А как Хатути найдёт большого мусульманина? Не надо искать! Хатути самого найдут. Пусть Хатути в Бахчисарае пойдёт в ряды медников и отыщет там нищего старика Али-заде. Он сидит у второй арки базарного ряда, если считать от минарета. Пусть Хатути даст ему вот этот серебряный дирхем. Что дальше делать, Али-заде научит.

А если нет там старика? Есть там старик. Нищий старик Али-заде в рядах медников Бахчисарайского базара, у второй арки, считая от минарета, всегда есть.

Ночью пришёл Хатути, куда сказали. Встретили его там трое. Молчаливые. В длинные одежды закутанные до самых глаз. Посадили на коня, отвезли в горы и сдали там с рук на руке старику-мулле.

Тот отвёл Хатути глубоко в горы и показал на тёмную расселину.

- Туда лезь – сказал он Хатути – Но будь осторожен. Эта дыра обнажилась после сильного землетрясения. Может обвалится. Возьмёшь-то, что там лежит.

- А,что там лежит? – спросил Хатути – Что мне брать?

- Ты поймёшь – ответил мулла. – А когда выйдешь оттуда, меня уже не встретишь. Сразу иди в Бахчисарай.

Говорил так, а сам озирался всё время. И, показалось Хатути, что на расселину эту, старик старался не смотреть.

- Опасайся чёрных дервишей – сказал он Хатути напоследок – Каландаров из братства нашбендиев. Видел таких у себя в Самарканде?

- Конечно? – кивнул Хатути – А разве в Крыму они тоже есть?

- Они везде есть – сказал старик и подтолкнул Хатути к расселине – Давай быстрей. Тебе лучше уйти отсюда, пока не стеменело.

Хатути и ушёл до темноты. Забрал то сказали забрать и ушёл. Теперь он пробирается по базарным улочкам Бахчисарая, крепко запахнувшись в драный халат, в попытке уберечься от ледяных игл, какими колет прохожих зимний ветер. В халате базарного вора всегда много потайных карманов, много их и у Хатути. В одном из них, самом большом, лежит сейчас то, что вытащил он из узкой горной расселины, изрядно порушенной землетрясением. Как и упреждал старик-мулла, Хатути сразу понял, что эта штука именно та, за которой его и посылали. Просто там, среди камней, больше ничего изготовленного человеческими руками не было, так, что тут несложно догадаться.

Теперь бы сбыть побыстрее этот треугольный ящик, покрытый уродливо застывшей чёрной смолой и свободен Хатути. Что тогда? Куда он пойдёт? Хатути этого пока не решил. Может и никуда не уйдёт. Чем ему плох бахчисарайский базар? А ничем не плох. Подходящ. По правде сказать, весь Бахчисарай – базар. Вдоль каждой улочки протянулись лавки с товаром, в каждом закоулочке, хоть в землянке, а мастерская. Лепит там мастер горшки, или дерёт кожу, тут же и продаёт.

2 глава

Вторая глава

Крымское ханство

Очаковская степь

1525 год

Тогрул - бек, запахнувшись в тёплый халат, подбитый волчьими шкурами, полулежал на подушках, опершись на локоть и, сквозь полуприкрытые глаза, внимательно смотрел на своего старшего сына, Амурата.

Тот почтительно сидел на пятках по другую сторону низкого столика, резного красного дерева, купленного у османских купцов за четырёх рабов-урысов. На столике стояли две фарфоровые самаркандские чаши с жирным супом-шулюмом, рядом плоская тарель с пышными белыми лепёшками и блюдо с насыпанными горкой сладкими финиками, сушёными сливами, белым и чёрным изюмом.

Но не на еду смотрел сейчас Амурат. Открыв от волнения рот и судорожно дыша, иногда со всхлипом, он смотрел на правую сторону стола. Смотрел со страхом.

Там, на развёрнутом платке, зелёного шёлка, лежал треугольный чёрный ящичек с ярко горящими серебром шляпками гвоздей по углам. По краям зелёного платка были вышиты серебряной нитью знаки: круглые с кривым узором внутри и ломаные, паукообразные. Амурат знал их, это были древние магрибские знаки, проклятые и запрещённые Исламом. Правоверному непристало даже смотреть на них, не то, что иметь у себя дома. Но не это пугало сейчас Амурата. Проклятый чёрный ящик, мерзость перед лицом Всевышнего, отвергнутая даже Иблисом. Неужели это оно лежит перед Амуратом?

Поверхность ящика, густо политая чёрной смолой грубо бугрилась и, в отблесках дрожащего пламени жировиков, казалось, что эта чёрная мерзость движется по крышке, шевелиться как комок червей. А может и не кажется? Амурат невольно протянул руку, чтобы потрогать и убедиться: так ли это?

Отец предостерегающе поцокал языком и Амурат отдёрнул руку.

Тогрул, аккуратно положил на столик бирюзовые чётки, что вертел в правой руке, взял чашу с шулюмом, отхлебнул и кивнул сыну на столик:

- Кушай. Кушай, Амурат. Не пренебрегай отцовским угощением. В такую погоду, хорошо отведать горячего шулюма.

За стенами юрты в ночной степи выла метель. Но сюда, через двойной и толстый белый войлок злой ветер не мог пробраться, как ни старался. Из медного очага в центре юрты густо разливался тёплый воздух. От него нагревались айзербайджанские и туркменские ковры, устилавшие в несколько слоёв пол. Уютно потрескивали жировики в подвешенных под потолок узорных, бронзовых светильниках. Вкусно пахло едой и отец сегодня был милостив и радушен. Сидеть бы так всю ночь. Сыто дремать или вести разумную беседу, слушать неспешные и подробные рассказы отца о его поездке в Крым и рассказывать самому о том, что происходило в степи, пока отца не было.

А ещё можно вскрыть кувшин с вином, призвать музыканта и полюбоваться на, распаляющие кровь, танцы рабынь. Потом отослать музыканта и насладиться рабынями. А можно и не отсылать, пусть себе играет.

Если же сморит сон, то можно призвать сказителя, чтобы тот рассказывал страшные сказки о степных дэвах, пустынных джинах, пещерных гулей и засыпать под эти сказки.

Многое можно. Нельзя только выходить в ночную вьюгу. Но именно это хотелось сейчас Амурату. Опасно в степи попасть в лапы снежного бурана, в дебрях которого обитают злые дэвы. Но даже дэвов не испугался бы сейчас Амурат. Если бы отпустил отец, Амурат не замедлил бы убраться из юрты. Но он не отпустит. Он настроился на долгую беседу.

- Вы не боитесь этой мерзости, отец? – решился спросить Амурат.

Будь здесь посторонние, вопрос прозвучал бы смертельным оскорблением. Степный багатур ничего не боиться! Сомневаться в этом – сомневаться в том, что перед тобой мужчина. Но наедине, между отцом и сыном, такое было допустимым и, даже разумным. Тогрул - бек сам не раз и не два учил наследника: «Воин, рубака может ничего не бояться. И должен ничего не бояться. Потому, что отвечает только за свою лихую голову. Мы, вожди поставленные над людьми, имеем право бояться и, порой, обязаны бояться. Ибо отвечаем за все головы, даже за те, которые ещё не появились на свет»

Поэтому, Тогрул не рассердился на сыновий вопрос, а только согласно кивнул головой, снова взял в руки чётки и принялся перебирать бирюзовые камешки в раздумчивом молчании. Отвечать сразу, значит оскорбить собеседника, показав тому, что вопрос его лёгок и неразумен.

Амурат тоже молчал, почтительно оберегая раздумья отца. Тишина повисла в юрте. Только потрескивали жировики и постукивали камешки чёток.

Наконец Тогрул пошевелился, приподнялся на подушках и, глядя наследнику в глаза сказал:

- Благоразумный человек не может не бояться такого. Я боюсь. Но…- он указал на зелёный плат – Знаки на этой ткани, позволяют защититься от того, кто находится внутри. Их придумали, в незапамятные времена, мудрецы древнего Магриба. Потому, только через эти знаки можно касаться…

Он показал рукой на ящичек и добавил:

- Того же, кто, пусть по неосторожности, коснётся этого пустой рукой, следует убить.

- Почему?

Тогрул пожал плечами:

- Я не знаю. Но так учат мудрые. И нам следует слушать их поучения.

- Но, отец, разве это не те мудрые, что были отвергнуты Пророком?