Четвёртый

Пролог

Хазарский каганат.

Крым.

825 год

Сильный удар серебряного молоточка с обтянутым зелёной кожей рукоятью вогнал гвоздь в вытянутый конец крышки треугольного плоского ящичка. Нанёсший удар, седобородый старец в длинном тёмно-зелёном ефоде, перехваченном золотым поясом, воздел молоточек к небу и провозгласил:

- У тебя больше нет имени! У тебя больше нет лица! Ты мерзость перед Господом!

И с этими словами он, вторым ударом вогнал гвоздь по самую шляпку. Потом с поклоном передал молоточек, стоявшему по правую руку человеку в чёрном, запахнутом до правого бока халате и чёрной чалме, протканной серебристыми нитями.

Тот, прижав руку к сердцу принял молоточек, размахнулся и ударил по гвоздю со своей стороны деревянного треугольника

- Аллах изгнал тебя от лица своего! – зычно крикнул он, вознеся молоточек вверх – Именем Аллаха заклинаю и запечатываю тебя на веки!

И, обрушил второй удар. Потом , опять с поклоном, передал молоточек третьему и последнему из людей, стоявшим здесь, в маленьком глубоком ущелье, куда солнце, даже летом проникало только в полдень.

Третий, в длином белом одеянии, с зелёной лентой епатрахили , поверх которой на верёвочном шнурке висел деревяный, но с крупным рубином вверху, наперстный крест, вновь взметнул серебряный молоточек к небу.

- Ин номини Патрес…

Удар по шляпке третьего гвоздя!

-…эт Филии эт Спиритус Санкти…

Ещё удар!

- Амэн!

Потом швырнул молоточек на покрытую чёрной, уродливо застывшей, смолой крышку треугольного ящика и перекрестился.

Теперь они стояли молча, склонив головы и скрестив руки на животах. Так длилось минут десять. И когда последний луч солнца покинул ущелье, человек в зелёном ефоде, наклонившись, взял лежавший неподалёку кусок чёрной шерсти, обернул им ящик вместе с молотком.

Потом встал на колени и засунул ящик в нору, черневшую в стене ущелья. Он старался запихнуть его как можно глубже, поэтому и сам влез в нору едва ли не по пояс. Когда он вылез из норы и поднялся, все трое подошли к куче, заранее приготовленных камней и принялись плотно забивать ими нору.

Когда они закончили работу, уже заметно стемнело.

- Сегодня, по повелению царя Хазар Обадии – сказал старец в зелёном ефоде – Мы трое: кохэн Хазарского царства Иуда бен Барзиллай, великий кутб мусульман Хазарии Сахля ибн Али ат - Термизи и епископ Готфский и Хероснесский Иоанн, собравшись уединённо, именем Господа прокляли, силой Господа затворили и печатью Господа запечатали Того, у которого больше нет ни имени ни лица, дабы не мог он отныне и навеки делать то, что делал от начала времён , то, что нам вслух называть не надлежит.

Он замолчал и обвёл взглядом лица остальных. Их было почти не видно, сумерки перерастали в тьму и скрадывали всё вокруг. В гулкой горной тишине вдруг тоненько завыл ветер. Иуда бен Барзиллай поднял палец вверх:

- Но люди слабы духом. И глупы в слабости своей. Есть те, которые будут искать это место. Как удержать их? Как не дать выпустить на Свет Божий эту напасть? Караулов не выставишь.

И снова тишина. Только ветер стонет и плачет всё сильнее. Иуда шагнул вперёд, обнял товарищей за плечи, сблизил и прошептал:

- Наше молчание убережёт род людской от беды. Знаем это место только мы. Поклянёмся же молчать о нём. Замерзать на снегу, но молчать! Умирать от голода, но молчать! На пыточном костре гореть и молчать! Под ножом палача молчать! Перед гневом своих и чужих владык-молчать! Мы трое это место знаем! Четвёртому не скажем!

1 глава

Крымское ханство

Бахчисарай

1525 год

В Крыму зима. Днём хлещет дождь, а ночью приходит мороз и сковывает лужи тоненьким льдом. Кипарисы встречают рассвет с ветвями покрытыми снегом. А в знаменитых по всему Крыму и за его пределами садах ханского дворца сотни рабов-садовников заботливо укутывают каждый из бесчисленных кустов чудесных крымских роз верблюжими одеялами на ночь.

Зима в Крыму. Ветер несёт по узким улочкам и широким базарным площадям столицы Крымского ханства ледяные иголки снежной крупы вперемежку с дождём. Как ни кутайся в ватный халат, ветер находит щёлку и обжигает льдом кожу. Как ни обходи лужи на разбитой мостовой главной базарной улицы, а вода просочится сквозь швы даже новых сапог.

А если халат не ватный? А если он ещё и ношенный да дырявый? А если сапоги не новые? А если они ещё и изодранные в Крымских горах? Плохо тогда тебе путник будет зимой в Крыму.

Вот и Хатути аль-Туси плохо. Дрожит тело под холщовым на тонкой верблюжей подкладке халатом, стынут руки и хоть прячь, хоть не прячь их в рукава, что толку если в рукавах дырки. Ободрал о камни. И сапоги ободрал там же, вот и хлюпает сейчас в них.

Что за погода нынче зимой в Крыму? Откуда столько снега? Почему приходят ночами невиданные морозы и не уходят до полудня? Когда месяц назад Хатути уходил на юг, в горы, не было столь холодно в Крыму. И только, когда возвращался в Бахчисарай, свалилось это проклятье Аллаха на Крым. За, что так разгневался Всевышний на мусульман? Хатути страшно об этом думать? От таких мыслей ещё холодней становится и дрожь тело пробирает. Да ещё такая дрожь, что вроде бы и не от холода пришла.

И зачем ввязался Хатути в это дело? А кто его спрашивал? Когда, его базарного вора поймали на краже, то вывели на главную базарную площадь Самарканда да на глазах купцов и в поучение всем правоверным Самарканда, залили в рот соляной раствор в котором соли больше чем воды. Такой рассол на лохмотья разъедает внутренности. Медленно, в страшных мучениях умирает человек. Но, так как, Хатути в Самарканде поймали впервые, то, вслед за рассолом, влили ему в рот топлёный бараний жир. И бросили на там же, на площади. Хочешь подыхай, а сможешь выжить, живи. Выжил тогда Хатути. С трудом, через страшные муки, но выжил. Это жир его спас. Но знал Хатути, попадёшься во второй раз, тогда уж…без жира. И попался…

Вот тогда-то Хатути это дело, в обмен на жизнь и предложили. Ночью вытащили из темницы и привели по темноте в какой-то богатый дом. А там двое больших мусульман и сказали Хатути, что коли не хочет он завтра поутру принять смерть жуткую, лютую, то поедет с караваном в Крым. Там, в Керчи, зайдёт в харчевню жирного Фаиза. Пусть садится и ест. А дальше к нему подсядут. И скажут, что делать.

Так и вышло. Ел Хатути большие, с кулак, кашгарские пельмени, красным перцем посыпанные. Подсел к нему человек, тощий как треска и сказал, чтобы Хатути ночью к караванной тропе на окраине Керчи вышел. Там его дальше проводят. Сюда, в Керчь, пусть Хатути, не возвращается. Пусть из гор идёт прямо в Бахчисарай. Там передаст большому мусульманину то, что в горах возьмёт.

А как Хатути найдёт большого мусульманина? Не надо искать! Хатути самого найдут. Пусть Хатути в Бахчисарае пойдёт в ряды медников и отыщет там нищего старика Али-заде. Он сидит у второй арки базарного ряда, если считать от минарета. Пусть Хатути даст ему вот этот серебряный дирхем. Что дальше делать, Али-заде научит.

А если нет там старика? Есть там старик. Нищий старик Али-заде в рядах медников Бахчисарайского базара, у второй арки, считая от минарета, всегда есть.

Ночью пришёл Хатути, куда сказали. Встретили его там трое. Молчаливые. В длинные одежды закутанные до самых глаз. Посадили на коня, отвезли в горы и сдали там с рук на руке старику-мулле.

Тот отвёл Хатути глубоко в горы и показал на тёмную расселину.

- Туда лезь – сказал он Хатути – Но будь осторожен. Эта дыра обнажилась после сильного землетрясения. Может обвалится. Возьмёшь-то, что там лежит.

- А,что там лежит? – спросил Хатути – Что мне брать?

- Ты поймёшь – ответил мулла. – А когда выйдешь оттуда, меня уже не встретишь. Сразу иди в Бахчисарай.

Говорил так, а сам озирался всё время. И, показалось Хатути, что на расселину эту, старик старался не смотреть.

- Опасайся чёрных дервишей – сказал он Хатути напоследок – Каландаров из братства нашбендиев. Видел таких у себя в Самарканде?

- Конечно? – кивнул Хатути – А разве в Крыму они тоже есть?

- Они везде есть – сказал старик и подтолкнул Хатути к расселине – Давай быстрей. Тебе лучше уйти отсюда, пока не стеменело.

Хатути и ушёл до темноты. Забрал то сказали забрать и ушёл. Теперь он пробирается по базарным улочкам Бахчисарая, крепко запахнувшись в драный халат, в попытке уберечься от ледяных игл, какими колет прохожих зимний ветер. В халате базарного вора всегда много потайных карманов, много их и у Хатути. В одном из них, самом большом, лежит сейчас то, что вытащил он из узкой горной расселины, изрядно порушенной землетрясением. Как и упреждал старик-мулла, Хатути сразу понял, что эта штука именно та, за которой его и посылали. Просто там, среди камней, больше ничего изготовленного человеческими руками не было, так, что тут несложно догадаться.

Теперь бы сбыть побыстрее этот треугольный ящик, покрытый уродливо застывшей чёрной смолой и свободен Хатути. Что тогда? Куда он пойдёт? Хатути этого пока не решил. Может и никуда не уйдёт. Чем ему плох бахчисарайский базар? А ничем не плох. Подходящ. По правде сказать, весь Бахчисарай – базар. Вдоль каждой улочки протянулись лавки с товаром, в каждом закоулочке, хоть в землянке, а мастерская. Лепит там мастер горшки, или дерёт кожу, тут же и продаёт.