Что мы натворили?

Глава первая - Долг

Свет витрин переливался мягким золотом, отражаясь в идеально начищенном мраморном полу торговой галереи. Люди мелькали вокруг: модницы в шелковых платьях, мужчины в дорогих костюмах, шумная толпа туристов, пришедшая скорее смотреть, чем покупать.

Но для Чон Нарин всё это было обыденностью. Она привыкла к запаху нового текстиля, к бархатному голосу продавцов-консультантов, которые кланялись, словно перед принцессой, стоило ей переступить порог. Она привыкла к шелесту упаковочной бумаги и к тяжести брендовых пакетов, которые словно намеренно кричали на весь мир: «Эта девушка может позволить себе всё».

Сегодняшний день ничем не отличался от сотен таких же. Сначала она зашла в Louis Vuitton, где терпеливо слушала рассказы продавца о новой коллекции, хотя её мысли витали далеко от павильона магазина. Затем в Gucci, откуда вышла с парой клатчей и шёлковым шарфом. Её каштановые волосы мягко спадали на плечи, контрастируя с её светлой кожей и яркими зелёными глазами, в которых отражалась не радость от покупок, а усталость. Полукровка — наполовину американка по отцу и наполовину кореянка по матери, она часто ловила на себе взгляды: слишком европейские черты лица для Сеула, слишком изящная восточная грация для Нью-Йорка, где она иногда бывала.

Она вышла из последнего бутика — Prada. На её плечи тут же обрушилась тяжесть новых пакетов, и она тихо, почти незаметно для окружающих, выдохнула.

— Госпожа, позвольте, — раздался рядом мягкий голос водителя.

Пак Ынхо, мужчина лет сорока с коротко стрижеными волосами и прямой осанкой, подошёл почти неслышно. В его движениях чувствовалась военная выправка — когда-то он служил в армии, а теперь безупречно работал в семье Чон вот уже как десять лет.

Своими сильными руками он забрал у Нарин целую гору пакетов и, как будто это были лёгкие подушки, понёс их к автомобилю.

На тротуаре ждал блестящий Maserati, вылизанный до идеального сияния. Лаковый чёрный корпус отражал неон улицы, хромированные детали искрились в вечернем свете. Машина была не просто транспортом — символом статуса семьи Чон.

— Благодарю, Ынхо, — устало сказала Нарин, поправляя ремешок сумочки на плече.

— Всегда к вашим услугам, мисс, — ответил он с лёгким поклоном и аккуратно сложил пакеты в багажник, будто каждую вещь там нужно было расположить по особому, только ему ведомому порядку.

Вернувшись, он открыл заднюю дверцу.

В этот момент в заднем кармане джинсов завибрировал телефон. Резкий толчок — и сердце сразу ухнуло вниз. На экране высветилось знакомое слово: «Мама».

Нарин едва не застонала, но быстро провела пальцем по экрану.

— Привет, мамуль! — как можно бодрее сказала она.

— Чон Нарин! — голос госпожи Чон был резким, в нём сквозила раздражённая строгость, знакомая с детства. — У тебя совесть есть? Я уже полчаса жду! Гости приедут с минуты на минуту, а твоё платье всё ещё висит на вешалке!

Нарин села в машину сзади, откинулась на мягкое кожаное сиденье и закатила глаза.

— Мам, я знаю… Я уже еду.

На другом конце трубки послышался стук каблука — её мать всегда топала ногой, когда сердилась.

— Ты должна выглядеть безупречно! — продолжала женщина, и в её голосе возмущение постепенно сменялось восторгом. — Если Тэхен увидит тебя сегодня такой, он обязательно сделает предложение!

У Нарин дёрнулся уголок губ. Усмешка получилась горькой.

— Мам, я же говорила, я не выйду за него замуж. Мы с ним просто… друзья. И точка.

Она выделила последнее слово, словно приговор.

— Доченька, дружба между мужчиной и женщиной перерастает в любовь, — игриво протянула мать. — А ты не видела, как он смотрит на тебя?

Зелёные глаза Нарин закатились так, что на секунду ей показалось что они уйдут куда-то внутрь головы и больше не вернутся обратно.

«Да он смотрит на меня так, будто готов сейчас же привести в исполнение смертную казнь», — мрачно подумала она, но вслух лишь холодно сказала:

— Мам, закроем тему. Я скоро буду. И платье будет на мне. Обещаю.

— Хорошо, жду тебя, — быстро согласилась мать и отключилась.

Нарин глубоко вздохнула и закрыла глаза, чувствуя, как усталость наваливается всей тяжестью.

— Как же всё это достало, — прошептала она в пустоту. Нарин мягко отодвинула сумку на соседнее пустующее сиденье, куда потом более нервно полетел телефон, и устало обволоклась на стекло машины. В её сердце сейчас, несмотря на нервы что шалили в голове, чувствовалась пустота. Как будто она уже давно смирилась. Как будто её желания или слова когда-либо имели значения для её матери, что выбирала с раннего детство строгость и контроль. Полная противоположность методам воспитания отца, который более фривольно смотрел на будущее дочери и позволял ей небольшие передышки от учебы и этикета с поеданием мороженого, пока мама отвлекалась на очередной разговор с подругой или на ланч с женой партнёра по бизнесу отца. Нет, она не была тираном, Нарин очень любила мать, как и та её. Она всегда была рядом, подарила самое счасливое детство своей дочери, о котором многие дети лишь мечтали, но вот когда разговор доходил до желаний и мечт Нарин, мать, хоть и внимательно слушала все что хотела сказать дочь, предлагала ласковым голосом свой вариант развития событий, который в итоге и исполнялся. Как и в этом случае.

С первого дня взаимодействия с одногодкой Ким Тэхёном, сыном самых близких друзей семьи, госпожа Чон и госпожа Ким внушали своим детям, что в будущем они будут прекрасной парой, и что они обязательно должны поддерживать связь и держаться друг за другом, как будто других потенциальных партнеров для них не существует и иные варианты вообще не рассматриваются.

И вот, в очередной раз ей предстоял очередной ужин с семьей Ким. Все уже все знали наперед: как сначала будут хвалить успехи Тэхена, потом Нарин, а потом начнется тема «какие они красивые и по отдельности и вместе», а потом уже поток бессмысленных фраз остановить будет невозможно.

Глава вторая - Тьма

Родители всё ещё щебетали вокруг них, словно не замечая той хрупкой, болезненной тишины, которая повисла между двумя молодыми людьми, стоящими посреди сада. Их глаза смотрели на родителей, но взгляд был сквозь них. Казалось, мир вокруг звенел от слишком яркого счастья взрослых — счастья, что ослепляло и оглушало, не оставляя места ни для сомнений, ни для дыхания.

Госпожа Чон первой подбежала к ним, глаза блестели от слёз, губы дрожали от восторга.

— Ах, дети… — выдохнула она, прижимая руки к груди. — Вы даже не представляете, как мы рады… Как мы ждали этого момента…

Госпожа Ким подоспела сразу следом, почти в прыжке схватив сына за запястье.

— Тэхён, боже мой… Я так горжусь тобой! И вы… вы такие красивые… — Она взглянула на Нарин и чуть ли не просияла от умиления. — О, Минён, посмотри, как они смотрятся вместе! Это просто судьба!

Судьба.

Слово упало в воздух, словно камень в глубокую воду, и волны от него прошли по лицам обоих молодых людей.

Тэхён стоял неподвижно, как статуя. Даже ветер, тянущийся сквозь листья деревьев, казалось, не смел коснуться его плеч. И рядом — Нарин, бледная, растерянная, будто мир под ногами расплывался и она не знала, за что ухватиться, чтобы не упасть.

— Покажите кольцо! — воскликнула госпожа Ким, хлопнув в ладоши. — Тэхён, надень кольцо ей на палец, мы должны это заснять!

— Да, да, обязательно! — поддержала её госпожа Чон, торопливо доставая телефон из кармана. — Это же память! Даниэль! Джонсу! Подойдите, быстрее!

Они окружили молодых со всех сторон, словно теплой, но невыносимо плотной стеной. Внутри этой стены не было воздуха.

Тэхён слегка повернул голову, чтобы посмотреть на Нарин. Её глаза были расширены, дыхание сбито, плечи дрожали. В тот миг она не казалась той собранной, холодной наследницей крупной корпорации, которую все видели каждый день. Она была бледная как полотно, была разбитой. Только сейчас он увидел в ней хрупкое создание, которое пыталось хоть немного контролировать свою жизнь. Но у неё, несмотря на титанические усилия, не получилось. Она опять проиграла. И от этого Тэхён сам замер на долю секунды. Такое давно забытое чувство по отношению к ней. Жалость.

Они по прежнему стояли близко друг к другу, но тепла не чувствовалось. Холодно, и вовсе не из-за ветра. Родители, не замечая ничего, продолжали говорить поверх друг друга:

— Мы тоже плакали, когда нам делали предложения…

— Помнишь, Ёнхи, твой муж тогда даже кольцо уронил!

— Ах, и я тряслась, как листочек! Но это было так романтично…

— Нарин, дорогая, не стесняйся чувств, плачь, у всех так…

Слова звучали весело, тепло, с нежностью, но в них была другая, тяжёлая нота — неизбежность приговора, озвученного с улыбкой.

И именно тогда Нарин едва не потеряла равновесие.

Это случилось настолько быстро, что никто, кроме Тэхёна, даже не понял, что произошло.

Её дыхание перескочило, колени слегка дрогнули, и тело качнулось в сторону — почти незаметно, но достаточно, чтобы можно было упасть.

И в этот миг её пальцы отчаянно, почти бессознательно, сжали край плеча его пиджака. Не чтобы прижаться. Не чтобы искать защиты. А чтобы не утонуть.

Ткань под её рукой была плотной, прохладной, и дрожь прошла по пальцам так явно, что даже Тэхён почувствовал её.

Он сначала хотел отстраниться — инстинкт, привычка, рефлекс многолетней холодной войны между ними. Но что-то остановило его.

Может, её побелевшие губы.

Может, пустой, сломанный взгляд.

Может, то, что он впервые увидел страх не как слабость, а как… правду.

Он быстро, но не резко, положил руку ей на талию — крепко, уверенно, как держат человека, который может упасть. Жест был чисто физическим, почти машинальным — но в нём не было злости. Не было холода.

Было… живое.

Его пальцы мягко, но настойчиво потянули её ближе. И жест получился таким естественным, таким защищающим, что Нарин на секунду перестала дышать. Она невольно, ища что-то, на что можно оперется, положила слегка голову на его плече. Слезы стекали ручьем, из-за пелены ничего не было видно. Мир рушился кирпич за кирпичем. Нарин сейчас не заботил её жест, у неё пропали все чувства, кроме неизбежности.

— Держись, — тихо, почти неслышно произнёс он, наклоняясь ближе, чем позволяла светская дистанция.

Голос его был низким, ровным, но каким-то непривычно мягким. — Не падай сейчас.

Слова прозвучали так тихо, что даже ветер их не расслышал. Только она.

Родители же, которые конечно же заметили всё, продолжали радостно щебетать, словно эта сцена была именно той романтикой, которую они всю жизнь мечтали увидеть.

— Ах, они такие трогательные! — всплеснула руками госпожа Чон. — Посмотри, Минён, она чуть не расплакалась! Боже мой, как в фильмах…

— Это самый счастливый момент для всех нас, — господин Ким похлопал сына по плечу, кивком показывая на колечко, что всё еще смиренно ждало в коробочке.

Тэхён медленно убрал руку с талии Нарин — но только затем, чтобы взять её ладонь. Он делал это осторожно, будто боялся причинить боль.

Её пальцы были очень холодные. Он почувствовал, как они дрожат. Но он ничего не мог изменить.

Нарин, которая тут же отстранилась, когда Тэхён едва пошевелился, ошеломлённо смотрела на кольцо, что он держал в другой руке. Потом — на свои пальцы. Она смотрела так, будто это были пальцы чужой женщины, бесчувственные, пустые, как будто снятые с манекена.

Слёзы, которые дрожали до этого на ресницах, вдруг оборвались — как струна, натянутая слишком сильно. Лицо, на котором ещё минуту назад мелькали остатки страха и шока, будто застыло, превратилось в гладкую мраморную маску. Ни дрожи, ни тени мысли, ни признака того, что под кожей ещё живёт человек.

Глава третья - Новая клетка

Нарин сидела на мягкой кровати, скрестив ноги и прислонившись руками по сторонам. Взгляд её был устремлён в тусклое, сереющее небо Сеула, но она не видела ни облаков, ни далеких огней города. Внутри неё стояла та же пугающая, звенящая пустота, что и после разговора с отцом — абсолютное принятие неизбежного, похожее на отказ от самой себя.

Вокруг неё царил энергичный хаос, управляемый госпожой Чон.

— Аккуратнее, нежнее! — раздавался властный голос матери, который, казалось, мог пробить каменные стены особняка. — Это не мешки с картошкой! Это Louis Vuitton, вы понимаете? С ним нужно обращаться, как с хрустальным цветком!

Две горничные, Мира и ещё одна девушка, проворно сновали по комнате. Их движения были быстрыми, но идеально координированными, словно они танцевали под невидимую музыку. Они аккуратно складывали вещи Нарин в огромные картонные коробки и брендовые дорожные сумки.

Всё в комнате, что ещё утром дышало её, насколько это возможно сейчас, спокойным, собранным характером, теперь превратилось в поле битвы, а его центром стала Нарин.

— Платья из последней коллекции — в отдельные кофры! — продолжала мать, стоя посреди комнаты, словно генерал на параде. Даже в суете, она сохраняла аристократическую осанку. — С шелками, девочки, работайте в перчатках! Никаких следов! И… где ожерелья?

Мать осмотрела комнату и, наконец, её взгляд упал на дочь, неподвижно сидящую на диване.

— Нарин, солнышко, почему ты не помогаешь? — в голосе проскользнула обычная, нежная нота, но тут же сменилась на практическую. — Твои украшения. Они лежат в шкатулке. Их нужно отнести вниз. Грузчик уже ждёт.

Нарин, не оборачиваясь, провела пальцем по деревянной спинке дивана, чувствуя её гладкую прохладу.

— Всё уже собрано, мама, — ответила она тихо, словно эти слова стоили ей огромных усилий. — Я принесу шкатулку сама.

— Вот и умница, — госпожа Чон снова переключила внимание на горничных. — Поторопитесь!

В воздухе витал густой, смешанный аромат: дорогой парфюм матери, пыль от разворачиваемых коробок и запах нового текстиля с вешалок — то, к чему Нарин привыкла с детства. Теперь этот запах казался ей не символом роскоши, а тяжёлым, навязчивым запахом тюрьмы, которую она строила сама.

Она наблюдала за суетой, чувствуя себя непривычно отстранённой. На её руке, как немой приговор, холодом лежало обручальное кольцо.

В какой-то момент в горле пересохло, а головная боль, что немного отступила после откровенного, но бесполезного разговора с отцом, вернулась тупым, нарастающим ударом.

— Мира, — позвала Нарин, наконец поднявшись. Движение далось ей с трудом. — Я спущусь… попить воды.

— Хорошо, мисс, — кивнула горничная, при этом осторожно упаковывая в специальные мешки туфли на каблуках.

Нарин прошла по коридору, спустилась по широкой лестнице, отражающей свет люстры, и направилась к кухне. Дом был огромным, но сейчас, в полуденной суете, казалось, стал меньше, заполненный голосами, шагами и ожиданием.

Кухня была светлой, стерильно чистой. У мраморной столешницы, держа в руках телефон, стояла госпожа Ким. Её элегантный светлый костюм был как всегда превосходен, волосы, собранные в пучок, казались идеальными. На её лице сияла та же аристократическая красота, что и у матери Нарин.

Ёнхи, увлечённая разговором, не сразу заметила вошедшую девушку.

— …Нет, Тэхён, ты должен понять, это очень важно, — говорила она в трубку, и, хотя голос её был мягким, в нём чувствовалась железная решимость. — Я понимаю, что тебе нужно время, но у нас его нет.

Нарин взяла стакан с полки и наполнила его холодной водой. Она медленно пила, прислонившись к стене и не желая вмешиваться. Но она слушала. Она не могла не слушать.

Ёнхи, наконец, увидела Нарин и улыбнулась ей — искренне, тепло, от души. В её глазах не было раздражения, только предвкушение.

— Ах, Нарин! Здравствуй, дорогая! — Она слегка прикрыла трубку ладонью. — Как ты себя чувствуешь?

— Уже лучше, тётя, — ответила Нарин, натягивая улыбку, от которой уже болели щёки.

Ёнхи кивнула и снова вернулась к разговору, при этом жестом показав Нарин, что можно оставаться.

— Да, Тэхён, ты должен всё сделать, как я сказала. Нарин переедет к тебе сегодня. Завтра утром мы отправляем пресс-релиз о вашей помолвке во все редакции. А до свадьбы — меньше недели.

Нарин вздрогнула. Неделя? В её голове был совсем другой, более длительный срок, который она выторговала у себя в планах. Неделя — это катастрофически мало.

— Конечно, это нормально, — продолжала Ким, мягко смеясь. — После получения благословения родители, молодожёнам нужно пожить вместе. Чтобы все видели — это настоящая, искренняя связь, а не бизнес. Ты должен подготовить самую большую и светлую комнату для Нарин. Чтобы ей было комфортно, понимаешь?

Нарин слышала, как из трубки доносятся громкие, сердитые, хотя и неразборчивые вдохи. Гнев Тэхен пытался маскировать под предлогом слишком скорого решения. Она не могла разобрать слов, но по интонации понимала, что Тэхён, мягко говоря, не в восторге. Его голос звучал высоким, полным отчаяния.

— Не повышай на меня голос! — шикнула Ёнхи, и на её лице не было ни тени сомнения. — Ты должен понять: это репутация! Нам нужно, чтобы инвесторы видели, что вы пара, и это надёжно. Быстро всё подготовь! Она приедет сегодня вечером.

С этими словами Ёнхи резко нажала кнопку отбоя. В кухне воцарилась тишина, нарушаемая только тихим звоном льда в стакане Нарин.

Госпожа Ким повернулась к девушке, и её лицо снова озарилось тёплой, заботливой улыбкой.

— Ох, этот мальчик! — Она покачала головой, словно речь шла о милой шалости. — Совсем не умеет справляться с эмоциями.