Чужая жена. Моя Виктория

Пролог

Пролог

Толпа ревела. Этот звук не имел ничего общего с человеческим – низкий, утробный, он шёл не из глоток, а из самого нутра зверей, которых выпустили на волю.

Мужчины и женщины, сейчас напоминающие мне диких бешеных зверей, облепили наружную клетку. Их глаза горели голодом. Они хотели крови.

Внутри была ещё одна клетка. Металлическая тюрьма в тюрьме, где насмерть бились двое мужчин.

Белый мягкий песок, такой я видела на Мальдивах, был заляпан кровью. Воздух пропах её сладким приторным запахом, от которого свербило в носу и хотелось блевать.

К этому запаху примешивались пот, алкоголь, перегар и… ожидание смерти. Это чувствовали все. И предвкушение чьего-то скорого конца возбуждало зрителей ещё больше.

Бои без правил.

Хотя нет, одно правило всё же было. Живым уйдёт только один.

Я сидела на коленях в центре, прикованная за шею цепью к ржавому столбу. Металлический ошейник больно впивался в кожу при каждом моём движении. Я старалась не дышать слишком глубоко, чтобы не чувствовать этот запах, но он проникал всюду – в рот, в нос, в лёгкие, в самую душу.

Двое мужчин сошлись в последней схватке. Один – старше, массивнее, опытнее. Его тело, бугрящееся мышцами, покрывала густая сеть татуировок: драконы, черепа, языки пламени. Каждое движение было отточено, выверено, он смаковал каждую минуту боя. Его выпады предназначались не столько противнику, сколько толпе – он работал на зрителей, заставляя их визжать от восторга.

Второй – молодой, ненамного старше меня. Высокий, с сильным, прокаченным телом, но на фоне соперника он выглядел почти мальчишкой. Он не играл на публику. Он не улыбался, не кривлялся, не бил себя кулаками в грудь. Он защищался. И, как ни странно, защищал меня.

До этого дня мы не были знакомы. Я даже не знала его имени. До этого дня я понятия не имела, что могу оказаться в кровавой, жестокой сцене, которую даже по телевизору смотреть не могла – всегда проматывала, зажмуривалась, переключала канал.

Но сейчас промотать нельзя. Это происходит здесь и сейчас.

Со мной.

Бойцы вновь разошлись в разные стороны, тяжело дыша, пожирая друг друга глазами. Толпе это не понравилось. В клетку полетели бутылки из-под спиртного и горящие сигареты. Одна бутылка разбилась о прутья, окатив меня брызгами пива. Другая – о стену за моей спиной, осыпав стеклом. Сигарета упала в песок у моих коленей, продолжая тлеть.

Мужчинам было больше места для манёвра. А я уже вся мокрая, липкая, провонявшая алкоголем.

Тот, что старше, вдруг рванул ко мне. Его рука схватила цепь, соединявшую ошейник на моей шее с железным столбом, и рванула на себя. Я полетела вперёд, на колени, наступив босой ногой на острый осколок. Боль вспыхнула яркой молнией, но я даже не успела вскрикнуть – цепь натянулась, душа меня, впиваясь в горло.

– Заканчивай и трахай! – выкрикнул кто-то из толпы.

Сначала один голос. Потом второй. Третий. Через минуту эти слова скандировали все зрители.

– За-кан-чи-вай и тра-хай! За-кан-чи-вай и тра-хай!

Ритм бил по ушам, по вискам, по сердцу. Клетка вибрировала от их воплей. Мужчина, державший цепь, ухмыльнулся, обнажив щербатые зубы, и дёрнул ещё раз. Я захрипела, хватаясь руками за ошейник, пытаясь ослабить удавку.

Толпе надоела кровь. Толпа хотела секса. И тот, кто останется в живых, возьмёт меня прямо здесь, в клетке, на глазах у обезумевших зрителей.

Это обязательное условие, чтобы отсюда выйти.

– Во все отверстия! – раздался новый вопль, и толпа подхватила его с утроенной энергией.

По клетке снова заметались ставки. Уже не на имя победителя – на то, выйду ли я из клетки живой. Кто-то кричал: «Сдохнет!», кто-то: «Выживет!», и цифры на табло над клеткой менялись с бешеной скоростью.

Я перестала дышать. Перестала чувствовать боль в порезанной ноге, в сдавленном горле.

Дико закричала от ужаса:

– Леон!

Глава 1. Мост любви

Я улыбаюсь небу. Сегодня оно кажется мне особенно близким. И таким же лазурным, как мои глаза. Что не часто бывает в затянутом дождями и туманами Петербурге.

Но сегодня я позволила себе быть счастливой. Позволила, как позволяю себе лишний бокал шампанского, зная, что утром будет мутить. Я смотрю на перила моста Поцелуев, через который меня несут на руках, а ветер с Мойки шепчет не «поздравляю», а старое, до боли знакомое имя.

И каждый шаг моего жениха, такой уверенный и твёрдый, отдаётся во мне глухим эхом: «Чужой… Чужой… Чужой…»

Даня бережно ставит меня на мост, поддерживая за талию. К нам уже спешит смешная девочка в красивом пышном платье, несущая замок и связку ключей. Вообще на этом мосту нет такой традиции, но мы решили повесить замок именно здесь, чтобы не утомлять двести гостей нашей свадьбы, большая часть которых сейчас составляет наш кортеж.

Я смотрю, как подпрыгивает огромный бант на волосах ребёнка. Даже он мне кричит: «Не тот… Не тот… Не тот…»

Даня собирается запереть нашу любовь и выбросить ключи в реку, чтобы никто не посягнул на наше счастье. А я? Я запираю дверь в прошлое.

Вот только все замки на мостах – о любви, лишь мой – о том, как я пытаюсь забыть любовь.

Даня берёт замок, а я ключи. Пока жених, присев на корточки, цепляет символ вечности за перила, я вижу, как настоящая вечность над нами меркнет. Небо, еще недавно лазурное, стремительно чернеет. Темная, живая муть наползает с запада, поглощая последние клочья света.

Летняя гроза? Нет. Это ответ вселенной на мою попытку быть счастливой. Первый далекий раскат грома звучит для меня зловещим басом, настраивающим струны надвигающейся беды.

Я вздрагиваю так, словно меня ударило током. Ключи выскальзывают из пальцев и падают в темную воду с неприятным звуком «плюх». Даня, молниеносно выбросив руку, хватает пустоту. Он не успевает. Он никогда не успевает там, где речь идёт обо мне. А следом, с тяжёлым вздохом, за ключами уходит наш незакрытый замок. Словно говоря мне о том, что наша любовь тонет, даже не успев начаться.

– Ничего. Сейчас другой принесут, – успокаивает меня Даня и поворачивается, чтобы позвать кого-то из помощников. Но мгновенно забывает о замке, глядя, как из машины такси выходит высокая широкоплечая мужская фигура. Голос жениха непривычно дрожит. – Надо же, приехал!

Родители Дани владеют известной логистической компанией. Он является их единственным наследником. Но в последнее время из-за сложной политической ситуации у компании возникли проблемы. Даня говорит, что не происходит ничего страшного, но им срочно нужен влиятельный инвестор. Именно такого он нашёл на международном инвестиционном форуме в Дубае несколько месяцев назад.

– Шейх Ляйс не совсем шейх, – рассказывал мне Даня по возвращении.

– Как это? – удивилась я.

– Он близкий родственник настоящего шейха, который ведёт очень закрытую жизнь. Шейх официально назначил Ляйса своим преемником. То есть Ляйс полностью руководит бизнесом от имени шейха. Ведёт переговоры, заключает сделки и так далее, – Даня даже голос понизил, хотя в тот момент мы были одни в его квартире. – Говорят, что несколько особо умных европейцев, оставшись недовольными решениями Ляйса, попытались напрямую выйти на шейха. После того как им это удалось, они пожалели, что на свет родились. Теперь к Ляйсу во всём мире уважительно обращаются «шейх», хотя официально подобного титула у него нет.

Тогда я лишь пожала плечами. Не секрет, что троны принадлежат правящим семьям. Но фамилию и титул «шейх» носят сотни человек. Начиная от тех, чьи портреты висят на каждом углу, заканчивая теми, чьи владения теряются в песках пустыни Руб-эль-Хали или в горных долинах Рас-эль-Хаймы. И их статус измеряется не звонкостью имени, а весом счёта и крепостью стен вокруг их личного оазиса.

Конечно, Даня не упустил возможности пригласить будущего партнера на свадьбу. А тот принял приглашение. Правда сказал, что приедет неофициально, не хочет лишней шумихи. Он никогда не был в Петербурге и с удовольствием погостит недельку у нас.

И сейчас мы с женихом смотрим, как этот легендарный человек идёт к нам. Уверенно заходит на мост, становясь третьим.

Почему-то когда Даня о нём рассказывал, я представляла себе среднестатистического мужчину арабской внешности. Чуть полноватого, за пятьдесят, который не обратит на меня никакого внимания. Как и я на него.

Реальность оказалась непредсказуемой.

Шейху Ляйсу оказалось чуть больше тридцати. Высокий, до того широкоплечий, что даже безупречный чёрный пиджак не смог скрыть мощь сильного тела.

Его лицо было ещё более поразительным – чёткие, почти скульптурные европейские черты, но в смугловатом оттенке кожи, в разрезе тёмных, непроглядных глаз и в той особой хищной скуле пробивалась восточная кровь.

В нём чувствовалась не власть, а властность.

Опасность. Неконтролируемая звериная сила, которую лишь прочная нить самоконтроля пыталась удержать в рамках светского приёма.

От него веяло холодом, от которого по моей спине пробежал не спазм страха, а странный, предательский озноб ожидания.

Но самое ужасное было не в этом. И даже не в том, как сжалось, а потом бешено застучало у меня в груди.

О литмобе

Легенда о Мосте.

В каждом городе, если знать, куда смотреть, есть особенный мост. Он не самый большой и не самый старый. Но он — самый терпеливый. Его зовут Мостом Поцелуев, Мостом Встреч, а иногда просто — Тихим Мостом.

Этот мост не из камня или железа. Он из тихого вздоха, первого взгляда и обещания, произнесённого шёпотом. Он существует для одной-единственной магии: соединять сердца, которым суждено быть вместе.

Если любовь настоящая — подлинная — то какие бы дороги ни развели двух людей, однажды они снова приведут их к этому мосту. Они придут из разных концов города, земли, жизни. И в тот миг, когда они встретятся на его середине, под сводами из ветра и звёзд, все часы мира на мгновение остановятся. Ветер, вечный страж моста, затихнет, чтобы донести до них лёгкий звон — мелодичный, как апрельская капель. Это не колокольчик. Это поют Замки моста Поцелуев.

Их вешают на его перила влюблённые, чтобы никогда больше не расставаться. Замок с одним ключом на двоих. Заглянув друг другу в глаза, они вместе бросают этот ключ в синие воды реки, что течёт внизу, чтобы больше никогда не разлучиться.

Эти мосты есть везде. Каждый из них хранит свои истории любви. Каждый замок — история. История первой встречи, разлуки, предательства, боли, прощения, долгого ожидания, радостного воссоединения и тихого счастья, что длится годами.

По вечерам, когда зажигаются фонари, а тени становятся длинными, можно услышать, как мосты тихо перешёптываются друг с другом. Они делятся историями, которые им доверили. И в этом шёпоте, в лёгком звоне замков живёт уверенность: пока есть такие мосты и такие замки — настоящая любовь не заблудится на дорогах мира. Она всегда найдёт дорогу, которая приведёт её на этот мост, под звёзды, на встречу, которую само время обещало исполнить.

Но иногда люди разрушают их. Предательством, подлостью, изменами. И мосты исчезают, разводя людей, казалось бы, навсегда. Проходит время, и что-то случается: встреча, взгляд, воспоминание. И разрушенные мосты снова восстают. Они поднимаются из пепла, из слёз, из обид и расставаний, ведь у любви должен быть второй шанс.

Я расскажу вам одну из таких историй. Одну из тысячи тысяч.

Глава 2. Фото вдвоём

Даня с неестественно широкой улыбкой подвел меня к мужчине. Воздух вокруг сгустился, стал вязким, как мед, и таким же сладким от безумия, которое начало пульсировать внизу моего живота.

До чего же он похож на Леона! Наверное, именно таким я представляла его спустя десять лет, встреться мы ещё раз.

— Шейх Ляйс, позвольте представить мою невесту, Викторию. Вика, это Шейх Ляйс аль-Мади, наш почетный гость и будущий партнер, – голос Дани подобострастно дрогнул на слове «партнер».

Хотя Дане было тридцать шесть, именно он казался испуганным мальчиком на фоне более молодого мужчины. Леону должен был исполниться тридцать один. Именно столько, сколько я бы дала шейху.

Молчать дальше было неприлично.

Я подняла глаза. И утонула.

Ляйс смотрел на меня так, словно рядом со мной больше никого не было. Ни жениха, ни гостей, словно мы не находились в центре праздника. Его взгляд был не просто осязаемым, а самым настоящим физическим прикосновением.

Медленным, изучающим, пожирающим.

Он скользнул по вырезу моего платья, где бешено стучало сердце, поднялся к губам, к глазам. Мне показалось, что я чувствую, как по моей коже пробегают мурашки под этим взглядом. Живот сжался в тугой, болезненный комок желания.

Я непроизвольно сглотнула.

– Виктория, – произнес он. Только мое имя. Без формальностей. Его голос был низким, бархатным, с легкой, едва уловимой хрипотцой, которая ударила по моим нервам очередной волной возбуждения.

Он говорил по-английски. Я неплохо знала этот язык, но в отличие от Дани, мало практиковалась в разговорах.

Мужчина сделал шаг вперед, пересекая невидимую границу. Даня инстинктивно отступил на полшага. Ляйс взял мою руку. Его пальцы оказались красивыми, сильными, прохладными. Он не пожал ее. Вежливо прикоснулся. Ладонь к ладони.

– Я ждал этой встречи, – сказал он тихо. Ничего не значащие слова. Очередная вежливость.

Но его большой палец едва заметно, почти невесомо, прошелся по моему чувствительному запястью, по тонкой коже, под которой сумасшедше билась жилка.

Искры возбуждения побежали по всей руке, ударив прямо в низ живота. У меня перехватило дыхание.

Неужели я настолько накрутила себя сегодня, что незнакомый мужчина, чем-то похожий на Леона, способен в первую минуту нашего знакомства свести меня с ума?

Сгорая от стыда, я понимала и другое. Ляйс всё видел. Видел, как я задрожала. Видел, как мои зрачки расширились. В его собственных, темных, как ночь в пустыне, глазах что-то вспыхнуло. Словно в них отразилось горящее во мне пламя.

Его скулы напряглись, челюсть сжалась. Он вдохнул глубже, и его грудь под идеально сидящим пиджаком медленно поднялась.

Даня, почувствовав себя совершенно лишним, неуверенно кашлянул.

– Как долетели, шейх Ляйс? Как первые впечатления?

Мужчина медленно, слишком медленно, отпустил мою руку. Моя ладонь горела, а внутри все кричало, требовало, чтобы он взял ее снова. Но шейх уже смотрел на моего жениха:

– Хорошо добрался. Благодарю. И впечатления отличные! Поздравляю вас. Ваша невеста… ослепительна.

Он снова посмотрел на меня. Но в его взгляде больше не было нежности. Там горело необузданное, дикое желание. Оно било в меня, как жар пустынного ветра. Он хотел меня. Сейчас. Здесь. И этот немой посыл был настолько явным, что у меня закружилась голова.

– Так как я приехал с неофициальным визитом, достаточно обращаться ко мне по имени. А сейчас предлагаю продолжить ваш праздник. И уйти с солнца. Кажется, собирается гроза. У меня дома она возникает мгновенно. Я научился чувствовать её наступление за несколько минут.

– Да, конечно, – спохватился Даня. – Ляйс, вам лучше поехать с нами в одной машине. Мы с Викой решили не придерживаться традиций и отказались от свидетелей. Но мы будем очень рады, если вы окажете нам такую честь.

По дороге мы остановились для фотосессии с гостями в традиционном для этого месте Петербурга.

Когда собрались возвращаться в машину, главный фотограф задержала свой взгляд на шейхе.

– А вот с этим мужчиной у нас ещё нет фотографий!

Ляйс, видимо, инстинктивно почувствовал, что обращаются к нему. Даня быстро перевёл слова фотографа. Бегло на английском он всё же разговаривал гораздо лучше меня.

Поняв, что от него требуется, Ляйс выразил согласие и стал за моей спиной.

– Далеко, – нахмурилась фотограф. Даня тут же перевёл.

– Можно ближе, – согласился мужчина, и моя спина оказалась прижатой к его груди. Я едва не подскочила от соприкосновения наших тел.

– Нет, не так, не тот ракурс, – снова чем-то осталась недовольна фотограф. – Повернитесь лицом друг к другу.

Даня снова перевёл. Пока я успела пошевелиться, сильные руки повернули меня к себе. От его прикосновения широкие полупрозрачные рукава моего свадебного платья соскользнули вниз, обнажив плечи.

– Гораздо лучше. Очень хорошие кадры, – осталась довольна фотограф, щёлкая нас с разных сторон.

Визуалы героев

Одна из фотографий Тори и Ляйса попала к нам.

Мне очень нравится!!!

А ещё, я уверена, что мои постоянные читатели догадались, что книга "Чужая жена. Моя Виктория" - это история Тори и Леона. Детей героев из моих самых любимых книг!

Поэтому их история, как и истории их родителей, не может быть легкой и простой!

Но книга полностью самостоятельная и читается отдельно.

Если кто-то хочет узнать историю родителей наших героев, переходим по ссылкам. Обе книги пока находятся в бесплатном доступе. Внимание, книги не проходили редактуру! Могут встречаться опечатки!

Книга "Песчинка на ветру" - это история родителей Леона

https://litnet.com/shrt/8eIw

Книга "По осколкам (не) нашей любви" - это история родителей Виктории

https://litnet.com/shrt/uftZ

Глава 3. Старые шрамы

Шейх не отказал себе в удовольствии пройтись глазами по моему белью. Не торопясь.

Он смотрел на мою катастрофу без паники и смущения. С хищным интересом. И чем-то сильно похожим на удовлетворение.

– Кажется, – произнёс он, проводя кончиками пальцев чуть выше контура лифчика, заставив меня вздрогнуть всем телом, – ваше платье не выдержало напряжения. Как и вы. Данил, прекратите!

Мой жених вместо того, чтобы спасать мой внешний вид, бросился проверять, не пострадали ли дорогущие часы его будущего партнёра. Оттолкнув Даню, Ляйс быстро снял пиджак и, набросив его мне на плечи, буквально завернул меня в него.

На миг мне показалось, что он вытащит ремень из брюк, чтобы завязать поверх. Не допустить, чтобы полы пиджака разошлись.

Но этого мужчина не сделал. Я поспешно схватила края пиджака пальцами, не давая им разойтись.

– Данил, не хочу обидеть вашу невесту, но её платье показалось мне чересчур откровенным. Я бы в таком виде не то что жену, служанку из дома не выпустил.

Данил глупо заморгал глазами, а я призналась:

– Дома есть другое платье. Оно более закрытое. Только Дане не понравилось. Это мы выбирали вместе.

– Кажется, я слышал, что и в вашей стране существует поверье, что жених не должен видеть платье невесты до свадьбы, – неожиданно усмехнулся Ляйс. – Когда надумаю жениться, обязательно прислушаюсь к народной мудрости.

Мы снова вернулись в машину. Я заметила, что Даня расстроился из-за произошедшего конфуза едва не сильнее, чем я. Возможно, поэтому он сел не рядом со мной, а напротив, и Ляйсу ничего не оставалось, как расположиться рядом.

Его длинные ноги почти касались подола моего платья. Я инстинктивно взглянула на Даньку, ища защиты, но почувствовала лишь сотрясающую его нервную дрожь.

Даня стал лебезить, сообщая водителю дальнейший маршрут, его голос казался фальшивым и визгливым. Я смотрела в темное тонированное стекло, но видела в его отражении только профиль Ляйса. Он не смотрел на нас с женихом. Он смотрел на меня в отражении стекла. И знал, что я это вижу.

Машина тронулась. Мое тело качнулось, и колено невольно коснулось его ноги. Через тонкую ткань брюк я ощутила железную твердость мышц. Рванулась назад, как обожженная. Шейх не отодвинулся. Не изменил позы. Только его взгляд в стекле стал тяжелее, темнее.

– Красивый город, – произнес Ляйс. Он говорил ровно, но каждое слово падало в салон, как камень в воду. – Особенно мосты. Они как шрамы на теле реки. Напоминают о разрывах. И о соединениях.

Даня растерянно засмеялся, пытаясь поддержать разговор:

– Поэтично, шейх. Я и не знал, что вы…

– Я многое знаю о шрамах, Данил, – Ляйс перебил его, наконец повернув голову. Его глаза нашли мои в полумраке. В них горел холодный, неумолимый огонь. – И о разрывах. И о том, что некоторые раны никогда не заживают. Они просто ждут… подходящего момента, чтобы закровоточить снова.

Под колесами простучали плиты очередного моста. Мое дыхание перехватило. Казалось, сидящий рядом мужчина слышит, как бешено стучит мое сердце.

– Вам… не холодно? – вдруг выдохнула я. – Ваш пиджак… Я возьму у Дани…

Его губы тронуло подобие улыбки. Недосягаемой и опасной.

– Напротив, Виктория. Мне очень… жарко.

От этого слова по моей коже пробежал разряд. В салоне стало нечем дышать. Он сказал это с таким нажимом, с таким скрытым смыслом, что Даня невольно перевел взгляд с него на меня, его лицо стало недоумевающим.

– Климат, наверное, непривычный, – тупо пробормотал мой жених. Наверное, сам не понял, что ляпнул. Сравнить температуру воздуха у нас и в Эмиратах.

– Климат совершенно непривычный, – тихо согласился Ляйс, не отводя от меня глаз. Он медленно, будто нехотя, провел ладонью по своему колену, по тому месту, которого случайно коснулась моя нога. Этот жест был неприлично интимен… – И невероятно… душный. Чувствуете?

Последний вопрос он задал мне. И я почувствовала. Каждый нерв в моем теле напрягся в ответ на его скрытый зов. Я чувствовала жар, исходящий от него. Чувствовала, как между нами натягивается незримая струна, готовая лопнуть от напряжения.

– Мы быстро доедем, – ответила я, глядя в окно, но обращаясь к нему. Это была мольба. Оставь меня. Прекрати.

– Я никуда не спешу, – произнес он так же тихо, словно прочитав мои мысли. – У меня теперь… много времени. И даже есть то, на что я могу его потратить.

Глава 4. Родной дом

Особняк, когда-то спроектированный моим прапрадедом и построенный прадедом, в котором я выросла, сегодня выглядит по-особому празднично.

Старые липы вдоль подъездной аллеи унизаны тысячами крошечных лампочек. Они зажгутся с наступлением сумерек, и тогда вся дорога к дому превратится в светящийся тоннель, уводящий в детство.

На газонах, где мы с братом когда-то гоняли в футбол и падали в ещё холодную майскую траву, теперь выстроились белоснежные шатры с расшитыми серебром куполами. Их пирамидальные вершины напоминают мне пагоды из маминых книжек про далёкие страны – такие же лёгкие, почти невесомые, словно ветер унесёт их вместе с этим днём прямо в небо.

Внутри главного шатра располагаются столы, накрытые тяжёлым итальянским льном. По краям свисают живые гирлянды из пионовидных роз, и их сладкий, густой запах смешивается с запахом нагретой солнцем хвои из ближайшего лесопарка. Посередине – хрустальные канделябры с толстыми свечами, которые зажгут вечером, но уже сейчас они весело разбрасывают по скатерти радужных зайчиков.

Отдельно разбита лаунж-зона – плетёные кресла, пушистые пледы на случай вечерней сырости и низкие стеклянные столики, на которых в высоких вазах плавают живые орхидеи. Кто-то из организаторов додумался повесить на спинки кресел таблички с именами гостей, выведенные каллиграфическим почерком, витиевато, словно каждое имя выведено на старинном пергаменте.

На дальней поляне, у самого пруда, где мы с дедом когда-то запускали бумажные кораблики, сейчас поставили сцену для оркестра. Белый рояль смотрит чёрным глазом на воду, ожидая вечера, когда под его звуки закружатся пары.

Всё вокруг дышит изысканностью, продуманностью, дороговизной. Мы не пожалели денег. Хотели, чтобы этот день стал лучшим в нашей жизни.

Я смотрю на белые скатерти, на серебро приборов, на лёгкий ветер, играющий с тюлем шатров, и думаю: как же странно венчать своё будущее с одним мужчиной на земле, весь день думая о другом. Не просто думая, ища его черты в совершенно незнакомом мне человеке.

Земля молчит. Она только вбирает в себя каблуки гостей, звон бокалов, обрывки чужих разговоров и где-то глубоко, в своей утробе, хранит следы наших с Леоном ночных побегов, наши шёпоты и обещания, которым, как оказалось, не суждено было сбыться.

Родители встречают у дома. На миг я забываю обо всех своих переживаниях, любуясь ими. Какая же они красивая пара! Маме пятьдесят пять, отцу почти шестьдесят. Но он у меня бывший военный летчик и совсем не выглядит на свои годы. И мама, мама не видит никого, кроме него.

Наверное, будь Леон рядом, я бы тоже не видела.

Но его нет. Надежды больше не осталось.

Даня представляет шейха и моим, и своим родителям. Мама растерянно кивает, не понимая, зачем я кутаюсь в чужой пиджак. А отец… отец, наплевав на этикет, сканирует нашего высокого гостя пристальным взглядом. Неужели он тоже заметил сходство?

Отец, в отличие от моей мамы, видел Леона.

Фотосессия окончена. Дальше, по заранее составленному плану, выездная роспись у специально украшенной арки, где когда-то расписывались мама с папой.

Мама предложила сценарий собственной свадьбы. А я… А мне было всё равно. Не хотелось думать, планировать, представлять.

Хотелось быстрее вернуться на работу, в отцовскую компанию, где я в свои двадцать восемь возглавляла финансовый отдел, погрузиться с головой в цифры и видеть Даню только за быстрым завтраком на кухне.

Даня работал в компании своих родителей, часто ездил на различные международные семинары, и это меня устраивало больше всего.

Я бы с удовольствием расписалась без всяких гостей в обычном ЗАГСе, поужинала в ресторане, а ещё лучше в родительском доме и забыла, что вообще вышла замуж.

Но наши родители решили, что настолько скромная свадьба будет выглядеть подозрительной, словно мы пытаемся что-то скрыть от общества, и настояли на публичной церемонии.

– Уже приехала представительница ЗАГСа, – шепчет мне мама, увлекая в спальню, где висит платье, предназначенное для дальнейшей церемонии. Оно более закрытое, хотя такого же простого кроя, как то, что сейчас на мне. – Тори, а правда, что этот мужчина – настоящий шейх? Я постеснялась у Дани переспрашивать.

В семье меня называют Тори. Мама так решила. Пока она ходила беременной мной, папа успел жениться на другой женщине. Лучшей подруге мамы. Да и сама мама тогда была замужем за другим мужчиной.

Моего папу зовут Нестор. Поэтому она назвала меня Тори. Леон тоже называл Тори. Он не любил длинных имен.

– Тори, – осторожно напоминает о своем присутствии мама.

– Какой-то шейх, – подтверждаю я. – Кажется, новый и долгожданный партнер для бизнеса его родителей. Он с него все пылинки сдувает. Говорит, что завидный инвестор.

Мы заходим в спальню, и я сбрасываю на кровать одолженный пиджак. Мама охает при виде остатков моего платья.

– Как же так, Тори, – вздыхает, прикладывая ладони к губам.

– Уже неважно, – отмахиваюсь я. – Ему одна дорога – в мусор.

«Как и моему браку», – добавляю про себя.

И дело не в том, что я весь день думаю о Леоне. Я всегда о нем думаю. Но сегодня я словно впервые увидела Даню. Со стороны. Без скидок на усталость, на привычку, на ту слепую благодарность, которую испытываешь к человеку за то, что он выбрал тебя. Хотя мы знакомы больше пяти лет.

Глава 5. Свадебное платье

Я делаю шаг вперёд. Ещё один. Протягиваю руку, касаюсь ткани кончиками пальцев.

Это платье невозможно описать словами. Его нужно трогать. Его нужно видеть вживую, под разным светом, в разные часы суток. Им нужно дышать.

Оно состоит из жемчуга.

Не нашитого сверху, не приклеенного, а вплавленного в тончайший шёлк, ставшего с ним единым целым. Тысячи, десятки тысяч мельчайших жемчужин облегают ткань, как чешуя, как иней, как первая утренняя рябь на воде. Они не кричат, эти жемчужины. Они мерцают. Переливаются. Дышат.

Молочный, тёплый, живой свет струится по корсажу, стекает к талии, разливается по длинному, облегающему подолу. Здесь есть жемчуг всех оттенков рассвета: от белоснежного, почти прозрачного, до нежно-розового, с едва уловимой перламутровой поволокой. Где-то в глубине ткани, словно на самом дне морском, вспыхивает редкий, серо-голубой – цвет балтийской волны в июльский штиль.

Я никогда не видела такого жемчуга. Ни у кого. Нигде.

– Это… – мама не договаривает. Она знает цену таким камням. Она знает, что жемчуг такой чистоты, такого ровного, тёплого света почти исчез из природы. Его выращивают десятилетиями. Его ждут. Его выкупают на аукционах за суммы, которые не называют вслух.

А поверх этой жемчужной глубины – бриллианты.

Но их немного. Ровно столько, сколько нужно.

Они не рассыпаны щедрой, слепящей горстью. Они там, где нужно. У самого горла, в яремной ямке, где бьётся жилка, на запястьях, у самого сердца, под кружевом. Ещё один, спрятанный, тайный, только для того, кто осмелится расстегнуть молнию.

И на шлейфе.

Длинном, узком, струящемся – два метра жидкого серебра, усыпанного жемчужной пыльцой. А в самом конце, там, где шлейф касается пола – россыпь бриллиантовой крошки. Словно ребёнок, играясь, провёл рукой по Млечному Пути и осыпавшимися звёздами подписал мой приговор.

Я провожу ладонью по ткани. Она тёплая. Живая.

– Сколько это стоит? – шепчу я.

Мама не отвечает. Она просто смотрит на платье, и в её глазах плещется страх. Я не помню, чтобы мама когда-либо боялась…

Вдруг отчётливо понимаю: это платье стоит больше, чем наш особняк. Больше, чем годовые обороты Даниного бизнеса. Его нельзя купить просто так, по каталогу, по знакомству. Его нужно заслужить. Или украсть. Или получить в подарок от человека, у которого денег, как песка в пустыне.

И тогда меня накрывает.

Это платье – безумно красивое. Я никогда в жизни не видела ничего прекраснее. Оно не кричит о роскоши, оно интимно шепчет, как любовник на ухо. Оно создано не для того, чтобы ослепить зал. Оно создано для одного-единственного взгляда. Того взгляда, который прочитает этот шёпот.

Я хочу его надеть. Боже, как я хочу его надеть.

Я хочу почувствовать эту тяжесть на плечах. Хочу, чтобы жемчуг холодил кожу, а бриллианты впивались в ключицы, оставляя красные следы. Хочу, чтобы шлейф волочился за мной по мрамору, собирая лепестки роз, пыльцу, взгляды. Хочу быть в этом платье увиденной. Им. Тем, кто выбирал для меня каждый камень.

– Тори, – голос мамы возвращает меня с небес на землю. – Ты будешь его надевать?

В её голосе нет вопроса. Есть мольба. Скажи «нет». Скажи, что это слишком. Слишком дорого, слишком красиво, слишком не Даня.

Я смотрю на жемчуг. На бриллианты. На этот белый, тёплый, светящийся изнутри кокон, который будет сжимать моё тело до тех пор, пока чьи-то пальцы не скользнут по молнии.

– Буду, – отвечаю упрямо. – Я же невеста.

Мама отводит глаза.

Она знает. Я невеста Дани. Но это платье – подарок от другого мужчины.

И я согласилась его надеть.

– Вика, ты ещё не одета? – на пороге спальни возникает Даня, таща с собой два чемодана. За ним, словно господин за носильщиком, следует Ляйс.

– Как видишь, нет, – сухо отвечаю я.

Даня понижает голос, переходя на русский:

– Тут такая неувязка получилась… Я думал, что наш гость остановится в отеле, а ему особняк понравился. Но свободных комнат нет. Давай уступим ему нашу спальню, а сами в детской переночуем?

– Я сейчас с отцом поговорю, – пытается спасти ситуацию мама. – Лучше мы ему свою спальню уступим. Пока будет идти церемония росписи, горничные там приберутся.

– Мама, ты хочешь, чтобы отец Даниного партнера за ворота вытолкал? – бормочу я.

Даня согласно кивает головой, зная характер тестя не понаслышке.

Когда умер прадедушка, родители перебрались в спальню на первом этаже, отдав весь второй нам, троим детям. Уже став взрослой, я поняла, что папой двигала совсем не забота о нашем комфорте…

Хотя особняк казался вместительным, сегодня все комнаты были разобраны.

Моя спальня когда-то являлась родительской спальней, а рядом была небольшая комната. Сначала в ней росла я, затем мой брат Ник, потом младшая сестра Злата.

Маленькая комната связана с большой внутренними дверями, а вот отдельного выхода в коридор не имеет.

Глава 6. Океан в тебе

Шейх Ляйс не только принял душ, но и переоделся. Сменил черную рубашку на белую. Снова без галстука. Две верхние пуговицы расстегнуты. Белый цвет красиво оттеняет его смуглую кожу. Но и у Леона она была смуглее, чем привычный моему глазу цвет загара. Например, как у моего отца.

А у меня кожа светлая, как у мамы. И ее лазурные глаза. А дорогое стильное окрашивание русых волос, унаследованных от папы, превратило меня в блондинку.

За последние годы я сжилась с когда-то выбранным образом. Он казался мне очень удачным.

Ляйс без пиджака. Из-под короткого рукава рубашки видна часть объемного тату. У Леона тоже было похожее. Не конкретный рисунок, абстракция.

Ткань рубашки дорогая, плотная, непрозрачная. Сколько места занимает тату на мужском теле – не видно. Внимание привлекает толстая выглядывающая из ворота золотая цепь и широкий браслет часов, который уже испортил мое первое платье.

На правой руке массивное кольцо. Возможно, какое-нибудь родовое украшение, передающееся по наследству. Кто их там знает?

И парфюм дорогой, приятный, но незнакомый. Хотя тридцатилетний мужчина вполне мог выбрать другой аромат, чем предпочитал двадцатилетний парень.

Неужели я всю собственную свадьбу буду искать в этом мужчине черты любимого до сих пор человека?

Выныриваю из воспоминаний и возвращаюсь в реальность. Кажется, шейх мне что-то говорил. Мило улыбаюсь, извиняюсь и признаюсь, что английским я владею, но не так свободно как Даня.

Мужчина медленно повторяет, выбирая самые распространенные выражения. Его интересует, почему я нахожусь в таком маленьком помещении, просит вернуться в спальню.

«Потому что большую комнату изволило занимать ваше сиятельство, – мысленно отвечаю. – А я вроде как вашей наложницей ещё не стала, чтобы ожидать вас после омовения».

Но вслух, конечно, ничего не произношу.

Сначала расправляю шлейф, чтобы не запутаться и не испортить. Он оказывается не таким длинным и неудобным, как мне показалось вначале.

– После церемонии его можно отстегнуть, – неожиданно произносит Ляйс, и его руки касаются моей талии показывая неприметные крючки. – Ты похудела, или я немного не угадал с размером? Лучше застегнуть не на молнию, а на крючки. Платье должно сесть идеально.

Я открываю рот и тут же закрываю, потому что его руки ловко расстегивают молнию и начинают сцеплять между собой миниатюрные застёжки. Я чувствую, как плотно ткань облегает тело, принимая совсем другой вид.

Комната слишком тесна для нас двоих. Стены, помнящие мои детские сны, сейчас сжимаются, давят, выталкивают из меня весь воздух. Я слышу его ровное глубокое дыхание за спиной.

У него железные нервы. У меня вот-вот рванет.

Он собирает мои волосы. Медленно перебрасывает их через плечо, на грудь, освобождая спину. Пряди скользят по коже, задевая, передавая, растягивая его прикосновения.

Я замираю. Не дышу. Не живу. Только слушаю, как бешено колотится сердце.

Его пальцы задерживаются у меня на затылке. На долю секунды.

Мужское дыхание касается моей обнажённой спины. Между нами сантиметр. Пол сантиметра. Ничего. Я чувствую, как каждый миллиметр моей кожи покрывается мурашками, как волоски встают дыбом, как низ живота сжимается в тугой, болезненный узел.

Не оборачивайся. Не смей.

Мгновенное прикосновение.

Его губ к лопатке. Или нет?

Это ветер? Сквозняк? Игра воображения, которое десять лет рисовало одно и тоже лицо, одни и те же руки, одни и те же губы?

Я не знаю. Я хочу знать. Я боюсь знать.

Всё тело деревенеет. Пальцы впиваются в подол платья, сминая жемчуг, комкая ткань. Я не чувствую боли. Я чувствую только его рот на своей коже. Реальный или призрачный – неважно. Меня уже трясет.

Дыхание сбивается. Я позволяю себе один короткий, судорожный вдох – и жалею об этом. Потому что вместе с воздухом в лёгкие врывается его запах. Чужой запах. И все же это тот запах, который я искала в других мужчинах, в случайных знакомых, в собственных снах.

Ляйс молчит. Не двигается. Просто стоит за моей спиной, и я физически ощущаю, как напряжён каждый мускул его тела. Он тоже борется. Он тоже на грани. Я слышу это в его дыхании, на мгновение ставшем прерывистым, хриплым, почти таким же сбившимся, как моё.

Один шаг. Один поворот головы. Одно слово – и мы оба пропадём.

Никто не шевелится.

Тишина длится вечность. В этой вечности умирают и воскресают все наши десять лет. В этой вечности я снова девчонка, которую он спас. В этой вечности он снова тот, кого я не смогла забыть.

– Это вы оплатили платье, – выдавливаю из себя. – Почему?

– Ваш жених переживал, что не сможет купить для вас достойный наряд, – без запинки отвечает мужчина.

– С чего вы это взяли?

– С моего присутствия здесь. Инвесторов ищут тогда, когда нужны деньги. Большие деньги.

– Вы делаете такие дорогие подарки всем своим партнёрам? – не удерживаюсь от следующего вопроса. Приказываю себе притормозить. Ещё обижу уважаемого человека.

Глава 7. Не должна

Даня сказал, что удалил фото. Клялся, глядя в глаза. Я поверила. Дура. Какая же я дура.

Он показал его чужому мужчине.

Внутри всё обрывается и холодеет.

Что ещё он ему показал? Другие фото? Те, где я сплю, раскинув руки, прикрытая простыней лишь наполовину? Где я смеюсь в камеру, запрокинув голову, счастливая, доверчивая, не знающая, что мой жених коллекционирует не только мои улыбки, но и мою наготу для переговоров с будущими партнёрами?

Что он слил этому хищнику? Наши ссоры? Мои слёзы? Мои признания в том, чего я боюсь, о чём молчу, что прячу даже от себя?

Но в голове неожиданно возникает вопрос. Более страшный. Более важный. Тот, от которого кровь стынет в жилах, а сердце пропускает удар.

Что он ему пообещал?

Какую цену назначил за моей спиной? Мою улыбку за столом переговоров? Моё молчание, когда будет подписываться сделка, о которой лучше не знать налоговой? Моё тело на эту ночь?

Или просто – меня. Всю. Без остатка. В придачу к контракту. Как красивый бонус, как живую игрушку, которую можно одолжить нужному человеку на время?

Меня мутит. Ладони становятся влажными, хотя в комнате прохладно. Пальцы впиваются в подол платья, комкая жемчуг, сминая ткань, которая стоит в разы больше, чем я сама.

Пальцы Ляйса застёгивают последний крючок на платье. Мимолётное, едва ощутимое прикосновение, но я чувствую его всей кожей. Каждым нервом. Каждым миллиметром обнажённой спины.

И меня взрывает.

Резко разворачиваюсь к нему. Так резко, что жемчуг на платье жалобно позвякивает, а шлейф взметается облаком пыли и света. Мы почти вплотную. Я задыхаюсь от его близости, от своего гнева, от унижения, которое разъедает грудь изнутри.

– Чего вы от меня ждёте, Ляйс? – выплёвываю я, глядя прямо в эти тёмные, непроглядные глаза. Голос дрожит, срывается, но я не могу остановиться. – Что он вам пообещал? Меня? Мою покорность? Моё…

– Что ты позовёшь кого-то из помощниц, которые соберут тебе волосы, – перебивает он. Абсолютно невозмутим, как скала в пустыне. – Чтобы можно было закрепить фату.

Я замираю. Некрасиво. С открытым ртом. Слова застревают в горле.

– Какую фату? – пищу я. Голос звучит по-детски растерянно, и это бесит ещё больше. – Какую, чёрт возьми, фату?!

Он молчит. Только смотрит на меня долго, тяжело, с той особенной, хищной усмешкой в уголках губ. Потом кивает куда-то в сторону спальни.

Я оборачиваюсь. Мы возвращаемся в спальню, и я только теперь замечаю ещё один чехол. Ляйс достает оттуда очередное произведение искусства стоимостью с нашу с Даней квартиру.

У меня останавливается дыхание.

Это даже не аксессуар. Это облако, которое отражалось в моих глазах на мосту. Туман, спустившийся с небес и решивший остаться. Сон, сотканный из воздуха, лунного света и утренней росы. Два метра тончайшего, невесомого шёлка, который струится сквозь его пальцы, как вода, как дым, как время, остановившееся ради этого мгновения.

Края фаты обведены мельчайшей жемчужной пыльцой, едва уловимой, мерцающей. Она вспыхивает и гаснет при каждом движении, при каждом вздохе, словно по ткани рассыпали звёздную крошку. А там, где фата коснётся висков, там, где она ляжет на волосы – застыли крошечные бриллианты. Холодные, почти невидимые. Но когда свет падает под нужным углом, они стреляют искрами прямо в глаза.

Прямо в сердце.

Я смотрю на эту прозрачную, невесомую стену между мной и миром и не могу пошевелиться.

– Ты… – выдыхаю я. Голос пропадает, рассыпается. – Это…

Я понимаю, что Даня показал ему фото. Что Даня, возможно, что-то пообещал, продал меня с потрохами, сам того не понимая.

Но фату выбирал не Даня.

Он.

Ляйс.

И самое страшное то, что я хочу её надеть.

Но меня уже несёт:

– Никакой фаты я надевать не буду! – слова вырываются раньше, чем я успеваю их остановить. Голос срывается в истерику, но мне плевать. – Я уже десять лет как не девственница! И год, как мы с Даней живём вместе! Надеюсь, он вам первую брачную ночь со мной не пообещал?!

Английские слова перемешиваются с русскими, язык ломается, но это уже неважно. Важно только одно – выплеснуть на него тот кипяток, что обжигает грудную клетку изнутри.

– И самой свадьбы не должно было быть! – мой голос взлетает до визга. – Раз вы такой осведомлённый, то должны знать: я боюсь толпы. Это моя личная фобия. Именно поэтому даже речи не шло ни о какой свадьбе в ресторане или на чужой территории!

Паника накрывает с головой. Тяжёлой, мутной волной, от которой темнеет в глазах. Стены комнаты съезжаются, давят, душат. Воздух кончился. Здесь нет воздуха. Только жемчуг, который весит тонну, только бриллианты, которые впиваются в кожу, только его запах, сводящий с ума.

Я задыхаюсь.

Хочется сорвать с себя это платье. Разодрать его пальцами. Выковырять каждую спаянную жемчужину, разбросать по полу, растоптать каблуками. Я ненавижу его. Я ненавижу себя в нём.

Глава 8. Традиция

Ничего не меняется в черных непроницаемых глазах. Не слышит, не понимает, не говорит ни «да», ни «нет». Наклоняет голову и целует меня в губы. Долго, крепко, делясь собственной силой.

И когда я готова упасть к его ногам… вкладывает мне в руки телефон:

– Зови помощниц. Десять минут, чтобы закрепить фату, и на выход!

Ляйс не уходит. Все время стоит возле окна, наблюдая за прибывающими в усадьбу гостями и поторапливая помогающих мне девушек, стоит тем лишь на минуту отвлечься.

На мгновение заглядывает мама, но ее тут же снова куда-то зовут.

Наконец все готово, и девушки уходят, правильно истолковав очередной взгляд особого гостя.

Ляйс надевает пиджак, застегивает пуговицы на рубашке и предлагает мне руку.

– Ни на кого не смотри, только на меня, – напоминает. – Если станет совсем плохо, закрой глаза. Я тебя удержу. И спину держи прямо.

Мы уже спустились по лестнице. Кто-то распахивает перед нами широкие двери, через которые я в своей жизни проходила сто тысяч раз.

И тогда, десять лет назад, я тоже вышла через эти двери. Беззаботно выбежала в теплый июльский вечер, не зная, что ждёт меня за поворотом.

– Ступени, Тори, – предупреждает мой спутник. – Держись. Держись за меня.

Я с силой цепляюсь за его предплечье. Пальцы впиваются в ткань пиджака так, словно от этого зависит моя жизнь. Наверное, так и есть.

Солнечный свет вспыхивает, отражается от моего платья и слепит. Не меня. Их. Толпу, что застыла по обе стороны дорожки, выложенной лепестками роз.

Я вижу это, как в замедленной съёмке.

Жемчуг на платье оживает. Тысячи молочных, розоватых, перламутровых бусин вспыхивают одновременно, загораясь тёплым, живым светом. Они не просто отражают солнце – они впитывают его, переливаются, дышат, пульсируют в такт моему бешеному сердцу. Кажется, словно я сама стала источником света. Словно внутри меня горит звезда, и она прорывается наружу сквозь тонкий шёлк, сквозь жемчужную пыль, сквозь кожу.

Бриллианты на корсаже стреляют холодными, голубыми искрами. Они разбегаются по толпе слепящими зайчиками, заставляя людей жмуриться, отводить глаза, прикрываться ладонями. Самые смелые из них не отворачиваются. Они смотрят. Не могут оторваться.

Шлейф струится за мной по белым лепесткам, и каждый его сантиметр, усыпанный жемчужной пыльцой, мерцает, как хвост космической кометы. Я оставляю за собой светящийся след. Я – видение. Я – наваждение. Я – та, кого они запомнят навсегда.

Слышу изумлённый, приглушённый ропот.

Женский вздох – протяжный, почти болезненный. Чей-то сдавленный шёпот: «Боже, какое платье…» Мужской кашель – нервный, смущённый. Кто-то роняет бокал, и звон стекла тонет в общем гуле. Оператор на карачках пятится назад, пытаясь поймать в объектив всю эту вспышку, весь этот свет, всю меня. Но это вряд ли поможет. Потому что это невозможно снять. Это нужно видеть.

Старая тётушка Дани из Костромы прижимает руки к груди и беззвучно шевелит губами. Наверное, молится. Муж маминой подруги, пятидесятилетний циник и скептик, застыл с открытым ртом и разжатыми пальцами – сигара падает в траву, он не замечает. Даже дети перестали бегать и просто смотрят, распахнув глаза, словно перед ними ожила сказка. Они видят принцессу.

Я не принцесса. Я невеста, которую ведёт под венец единственный нужный ей мужчина.

– Отец, – спохватываюсь я, когда до арки остаётся метров двадцать. – Отец должен идти рядом. У нас такая традиция.

Пытаюсь высвободить руку. Остановиться. Всё неправильно. Это не по правилам. Это скандал. Это будет у всех на устах.

– Нет, Тори.

Предплечье под моими пальцами напрягается. Ляйс прижимает мою ладонь крепче, не давая убрать.

– Твой отец больше тебе ничего не должен.

Я смотрю на его хищный, безупречный, четкий профиль. Шейх не смотрит на меня. Он смотрит вперёд, на арку, на Даню, на представительницу ЗАГСа, застывшую в ожидании. Но каждым нервом, каждой клеткой я чувствую, что он видит только меня.

– Смотри только на меня, – продолжает он, и его голос обволакивает, проникает под кожу, заполняет пустоты, о которых я и не знала. – Держись за меня.

Я держусь.

Впиваюсь ногтями в его рукав. Цепляюсь, как утопающая за обломок мачты. Каждый шаг даётся с трудом – ноги ватные, платье тяжёлое, жемчуг жжёт кожу. Но он рядом. Его тепло, его сила, его запах – это якорь в этом безумном море.

Чем меньше шагов остаётся до украшенной цветами арки, тем крепче моя ладонь впивается в его плечо.

Если он отпустит, я сбегу.

Но мужчина не отпускает. Даже когда мы доходим до конечной точки назначения и замираем перед трибуной.

Даня становится рядом, касается своей рукой моих пальцев, но я продолжаю цепляться за плечо Ляйса. Или Леона? Я уже не знаю, как его называть. Я вообще ничего не знаю. В голове густой, вязкий туман, сквозь который пробиваются только обрывки звуков и света.

Сотрудница ЗАГСа начинает говорить. Её голос доносится словно из-под воды. Слова распухают, теряют очертания, превращаются в монотонный, усыпляющий гул. Я смотрю на её губы: они открываются и закрываются, открываются и закрываются, а я не слышу ничего, кроме стука собственного сердца. Оно колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, впившихся в ткань мужского пиджака.

Глава 9. Крошки марципана

Девочка в пышном платье принцессы, вся в оборках и блёстках, торжественно несёт к нам маленькую бархатную подушечку. На ней, перевязанные золотой лентой, лежат два кольца. Моё и Дани. Я выдыхаю. Кажется, всё идёт как надо.

– Ты только не волнуйся, – Даня берёт одно из колец, и я замечаю, как дрожат его пальцы. Он подносит кольцо к моей руке и вдруг замирает. Смотрит на кольцо, потом на меня, потом снова на кольцо. – Не знаю, как так получилось, но я наши кольца где-то потерял.

Я смотрю на него, не понимая.

– Что значит – потерял? – изумляюсь я.

– Эти, – он кивает на подушечку, – с одного из тортов сняли. Там сверху украшения были. Марципановые, кажется. Или шоколадные. Я не разбираюсь.

Он говорит по-английски. Для Ляйса. Чтобы шейх понял, почему жених надевает на невесту кондитерское изделие вместо ювелирного.

Брови Ляйса медленно ползут вверх. Одна. Вторая. Он смотрит на кольцо в руке Дани, потом на меня, и в его глазах мелькает смесь удивления, насмешки и… восхищения? Он явно не ожидал такого поворота.

– Гостям всё равно не видно, что мы здесь надеваем, – продолжает Даня. Его голос пытается уверенно звучать. – Я чуть позже у родителей их кольца попрошу. Потом новые купим, если старые не найдутся.

Он надевает кольцо мне на палец. Съедобное. Сладкое. Которое минуту назад красовалось на одном из тортов.

Кольцо, которое я надеваю Дане, ещё держится. Тонкая полоска марципана, обсыпанная сахарными блёстками, плотно обхватывает его палец. Он довольно улыбается.

Но моё…

Я чувствую, как оно начинает таять от жара моей кожи. Края оплывают, сахарная глазурь липнет к пальцам. Я стараюсь не шевелить рукой, но бесполезно. Кольцо съезжает, трескается, рассыпается на мелкие кусочки прямо у меня на ладони.

– Вот чёрт! – Даня смотрит на мою руку с искренним отчаянием. – Не могли качественно сделать! Там же целая кондитерская фабрика эти торты готовила!

Крошки марципана падают мне на платье, застревают в жемчуге, осыпают бриллианты сахарной пыльцой. Я смотрю на эту сладкую несуразицу и чувствую, как внутри всё сжимается от нелепости момента. Моя свадьба. Мои кольца. С торта. Которые рассыпались.

Гости ничего не замечают – они далеко, за линией фотографов. Но операторы видят всё. Их камеры нацелены на нас, ловят каждый жест, каждую эмоцию.

Ляйс делает короткий, едва заметный жест пальцем. Один из операторов, тот, что стоял к нам ближе всех, мгновенно подходит. За ним подтягиваются ещё двое. Они встают полукругом, заслоняя нас от гостей своими спинами и профессиональной аппаратурой. Получается живая стена – камеры, штативы, люди.

– Потом не говорите, что я без подарка, – хмыкает Ляйс.

Его рука ныряет во внутренний карман пиджака. Движение лёгкое, отточенное, немного хищное. Когда его ладонь появляется снова, на ней лежит маленькая бархатная коробочка. Тёмно-синяя, почти чёрная, с золотым тиснением.

Он щёлкает крышкой.

Я даже не успеваю увидеть, что там внутри. Ляйс уже смахивает остатки сладкого кольца с моей ладони. Его пальцы касаются моей кожи. Марципановая крошка осыпается в траву. А на моём безымянном пальце оказывается кольцо.

Тяжёлое. Холодное. Настоящее.

Платина, тончайшей работы, с россыпью бриллиантов, которые вспыхивают под солнцем тысячей холодных искр. Оно садится идеально. Словно его делали по слепку моей руки, словно оно ждало этого момента десять лет.

– Идеально подошло, – говорит Ляйс тихо. Только для меня. И чуть заметно улыбается уголками губ.

Я смотрю на кольцо. На его пальцы, которые только что касались моих. На то, как бриллианты переливаются в такт моему бешеному пульсу.

Камеры щёлкают. Операторы меняют ракурсы, ловят детали – мою руку, кольцо, лицо Ляйса. Они знают свою работу. Они знают, что это будет главный кадр дня.

– Кажется, у вас один размер, – Ляйс оборачивается к оператору, стоящему ближе всех. Тот замирает, не понимая. – Выручите жениха.

Переводить не нужно. Оператор, парень лет тридцати с трёхдневной щетиной и умными глазами, смотрит на свою руку. На кольцо, которое носит сам. Тонкое, золотое, наверное, тоже обручальное.

Секунду он колеблется. Потом ставит камеру на штатив, быстро стягивает кольцо с пальца и протягивает Дане.

– Спасибо, брат, – выдыхает Даня с таким облегчением, словно ему только что жизнь спасли.

Он берёт мою руку. Ту, на которой уже сидит платиновое чудо от Ляйса. Сжимает её в своей и поднимает в воздух – победно, торжествующе, как олимпийский чемпион.

Вокруг раздаются шумные многочисленные хлопки.

– Горько! – кричит кто-то из гостей.

– Горько! – подхватывает толпа.

Я смотрю на наши сплетённые пальцы. На его руку с кольцом оператора. На свою с бриллиантами, которые выбрал для меня Ляйс.

Мы женаты.

Даня наклоняется, чтобы поцеловать меня. Я позволяю. Его губы мажут по моим не дольше секунды. Я не могу целоваться на потеху толпе. Даня об этом знает. Сам факт, но не причину.

Глава 10. Кровь не обманет

Церемония дарения тянется бесконечно. Мне уже всё равно, кто и что нам дарит – конверты, коробки, какие-то сертификаты, свёртки, из которых торчат плюшевые мишки и бутылки дорогого алкоголя. Я механически улыбаюсь, киваю, говорю «спасибо», но слова вылетают автоматом, без участия мозга.

Гости не спешат отходить. Они задерживаются у нашего стола, разглядывая нас, как экспонаты в музее. Вернее его. Ляйса. Настоящего шейха, который по какой-то неведомой причине стоит рядом с невестой, а не среди почётных гостей. Женщины рассматривают украдкой, многие с завистью, мужчины – с деланным равнодушием, но я вижу, как они косятся, оценивают, прикидывают.

А ещё они смотрят на моё платье. И на кольцо.

Я слышу обрывки разговоров, которые разносятся громче, чем следовало бы. Двое мужчин, которых я узнаю – это деловые партнёры отца Дани – стоят чуть поодаль, но ветер доносит их голоса прямо к нам.

– ...не похоже, что у старины Стерна дела плохи, – говорит один, поправляя очки. – Ты слышал, что шепчутся в обществе? Про банкротство, про долги...

– Шептаться можно о чём угодно, – перебивает второй, кивая на меня. – Ты на ее платье посмотри. Это ж такие деньги. Надумай мой сын своей невесте такое купить, мне бы пришлось свою фабрику заложить. А кольцо! Значит, не всё так плохо, как говорят.

Они оба замолкают, провожая взглядами поднос с шампанским, который проносят мимо.

Стерн – фамилия семьи Дани. Его родители стоят в двух метрах от нас. Я вижу, как мать Дани нервно теребит край шёлкового рукава, а отец смотрит прямо перед собой невидящим взглядом. Они тоже слышали. Всё слышали.

Выпитые литры воды напоминают о себе настойчивым позывом в туалет.

А очередь из гостей, желающих вручить подарки, кажется, ни на метр не уменьшилась. Ещё человек двадцать. А может, тридцать. У них у всех конверты, улыбки, слова, которые надо выслушать.

Переступаю с ноги на ногу и шепчу об этом Дане, заодно и организатору свадьбы, которая тоже находится недалеко от нас.

Женщина спешит пошевелить оставшихся гостей, а я замираю, когда к нам подходит следующая семья. Артем и Эмилия с дочкой и сыном. Родители Леона. Рядом, как стена, особенно по сравнению с хрупкой Эми, возвышается Саид вместе со своей супругой Лорой и двумя сыновьями-близнецами. Муж родной сестры Эмилии и дядя Леона. Один из могущественных людей нашего мира. Человек, который знает все.

У отца Леона, Артема, как и у моего папы, бизнес в сфере деревообработки. Лес, пилорамы, поставки... Они знали друг друга, пересекались на отраслевых выставках, но никогда не были партнёрами.

А вот Саид – совсем другой уровень.

У него в обороте больше сотни проектов: от мебельных фабрик до целлюлозных комбинатов по всей Евразии. Он несколько раз предлагал сотрудничество папе. Условия были настолько выгодными, что отказаться было бы просто глупо. Но дело даже не в деньгах. Саид – из тех людей, которым не отказывают. Не потому, что боятся, а потому, что его уважение дороже любого контракта. Он умеет быть щедрым, но если ты его предашь – пожалеешь, что родился.

Папа, отправляя ему приглашение на свадьбу, сказал коротко:

– Не пригласить Саида – смерти подобно. Тем более, у нас с ним сейчас совместный проект. Крупный. Если всё пойдёт хорошо, лет пять можем не работать – будем только прибыль считать.

Приглашение, как и полагается, послали на всю семью. Кто же мог предположить, что Саид не просто его примет, а приведёт расширенный состав? Кроме Лоры и близнецов, рядом с ним фигуры пары мужчин в строгих костюмах, которые держались чуть поодаль, охраняя своего патрона взглядом.

И вот теперь он стоит передо мной.

– Вот видишь, Виктория, – говорит он с лёгким, едва уловимым акцентом, и его тёмные глаза лучатся теплотой. – Встретились на твоей свадьбе. Как и обещал.

Он подмигивает. По-свойски. Так, как будто знает меня с пелёнок. И в этом жесте столько отеческой нежности, что у меня на мгновение сжимается сердце.

– Саид... – начинаю я, но не успеваю закончить.

Он уже повернулся к Ляйсу.

И вместо того, чтобы просто пожать руку, он обнимает его. Крепко, по-мужски, хлопая по спине, как старого друга. Как родного.

– Ляйс, мальчик мой, – голос Саида звучит приглушённо, но я слышу каждое слово. – Сколько лет, сколько зим.

Ляйс улыбается. Впервые за сегодня я вижу на его лице не холодную вежливость, а что-то живое, тёплое.

– Амми Саид, – отвечает Ляйс, и это «дядя» звучит так естественно, так по-семейному, что у меня перехватывает дыхание.

Они обмениваются ещё парой фраз, и вдруг я понимаю, что не понимаю ни слова.

Арабский. Гортанный, певучий, красивый. Льётся рекой, и я могу только угадывать интонации, только ловить обрывки смысла. Саид смеётся – глубоко, от души. Ляйс отвечает коротко, но с той особенной, восточной плавностью, которая делает его речь почти музыкой.

Я стою рядом и чувствую себя лишней. И одновременно – невероятно важной. Потому что они оба то и дело бросают взгляды в мою сторону. Саид с любопытством и одобрением. Ляйс – с той тёмной, тягучей нежностью, от которой у меня подкашиваются колени.

Глава 11. Шахматная фигура

Кажется, кто-то поздравляет Даню с пополнением.

Я не беременна. Это точно. Но мне плевать. Пусть говорят, что хотят.

Это самая дурацкая свадьба, на которой я присутствовала. А то, что мне досталась роль невесты – кошмарнее всего.

В туалет так просто не зайти, платье не позволяет. Сначала я думаю, что мама и младшая сестра отцепят шлейф. Без него будет проще. Но их драконовские ногти обещают справиться с миниатюрными крючками не раньше, чем через полчаса.

Приходится воспользоваться их помощью по поддержанию наряда, чтобы я смогла сесть на унитаз.

– Как не стыдно писать на бриллианты, – стебется Злата. – Тори, ты зажралась.

Но под грозным взглядом мамы быстро прикусывает язык.

– А эти близнецы, ну сыновья этого нерусского папиного партнера, – Злата мечтательно закатывает глаза. – Если выйти замуж за одного из них, мне тоже такое платье купят.

Злате двадцать. Самое время мечтать. Я в двадцать все свое свободное время посвящала учебе. Заполняла каждую минуту, чтобы только не думать о Леоне.

Понимаю, что сестра шутит, но горькие слова вырываются сами собой.

– Даже не смотри в их сторону! Эта семья приносит только несчастья! – мою руки и выхожу из ванной, но не назад на улицу, а иду в библиотеку, чтобы хоть немного побыть одной. Иначе просто взорвусь.

Сестра удивлённо смотрит мне вслед. Как и все, она ничего не знает о Леоне.

В библиотеке тихо и прохладно. Окна почти наполовину прикрыты шторами. Это было любимое место прадеда Макара. Я хорошо помню его.

На стене висят портреты Анны и Никанора – его родителей. Никанор чем-то похож на папу, но мой брат Ник – его вылитая копия.

Только Ник, как и Злата, ничего не знают. А Никанор с Анной смотрят на меня с сочувствием.

Прижимаюсь лбом к портрету прапрабабушки. Если сейчас расплачусь, придется возвращаться к гостям с зареванным лицом.

Слышу, как тихо скрипит дверь. Знаю, что это не он, но всё равно узнаю его шаги. Тяжёлые, уверенные, от которых воздух в комнате становится плотнее.

– Сними туфли, пусть ноги отдохнут, – советует Ляйс. Чувствую, как он присаживается на корточки за моей спиной и начинает отстёгивать шлейф. Его пальцы мимолётно касаются лодыжек. От его прикосновения по моей коже бегут мурашки. Я задерживаю дыхание.

– Я не сбежала, я сейчас вернусь, – когда часть платья покидает моё тело, создаётся ощущение, что с меня сняли десять килограммов. – Поможешь мне снять фату? У меня сейчас голова отвалится.

Мужчина поднимается, становится сзади. Его пальцы легко проходятся по моим плечам, касаются шеи, мягко растирают напряжённые мышцы. От каждого прикосновения по телу разбегаются искры. Там, где его ладони касаются плоти, жар проникает под кожу, плавит кости. Я чувствую его дыхание на затылке – тёплое, ровное, и между нами снова проскакивает электрический разряд.

Я не могу не замечать, что моё тело по-прежнему бурно реагирует на него. Несмотря на все доводы разума. Каждая клетка кричит, тянется к нему, хотя мозг твердит: он чужой. Низ живота сжимается, колени слабеют. Я злюсь на себя, стискиваю зубы, но дрожь не унять.

Это не Леон. Совершенно посторонний человек, затеявший собственную игру. Вот именно. Заскучал в своих песках и решил развлечься. А я для него всего лишь ходящая собственными ножками шахматная фигура, которую в любую минуту можно выбросить из игры. Сегодня королева. Завтра пешка. А послезавтра – дорожная пыль под ногами.

– Не отвалится, – его голос низкий, бархатный, обволакивающий. – Нужно вернуться к гостям. Они уже рассаживаются за столами. Ещё несколько фотографий, первый выход, потом снимем фату. Потерпишь? Я же брал её в руки. Она не показалась мне тяжёлой.

Пока он говорит, его пальцы продолжают массировать мои плечи, и это сводит с ума. Хочется откинуться назад, прижаться к нему, вдохнуть его запах.

И хочется убежать.

– Вы привыкли, что все всегда делают то, что вам хочется? – выдыхаю я.

Он резко разворачивает меня к себе. Хмурится. Мы так близко, что я вижу золотистые крапинки в его тёмных глазах, чувствую его дыхание на своих губах. Сердце пропускает удар.

– Что за перепад настроения? Может, ты действительно беременна?

– Нет, – пытаюсь стряхнуть его руки, но он не отпускает. Наоборот, притягивает ещё ближе, крепко прижимает к себе. Я упираюсь ладонями ему в грудь, чувствую, как под тканью пиджака колотится его сердце. И моё тело предательски обмякает, приникая к нему.

– Побудь ещё немного хорошей девочкой, – его голос садится до хриплого шёпота. – И сможешь отдохнуть. Обещаю.

По спине бегут мурашки. Между ног пульсирует, отзываясь на каждое его слово. Я ненавижу себя за эту слабость, но не могу оттолкнуть.

Собрав волю в кулак, снова дёргаю руку и царапаю его ладонь кольцом. Яркая красная полоса проступает на коже. Оба смотрим на неё.

– Заберите кольцо, – произношу я. – Спасибо, что выручили.

– Тори, не глупи – это стандартный подарок.

– Тогда подарите его Дане, как будущему партнёру. У меня есть полное право отказаться от подарка. И платье заберите!

Глава 12. Свадебный стол

Грозившие испортить торжество тучи наконец добираются из Петербурга до усадьбы. Ещё полчаса назад небо было лазурным, а теперь оно налилось свинцом, и первые тяжёлые капли застучали по листьям, по лепесткам роз, по нашим причёскам и пиджакам.

Гости с визгом и смехом перебегают в крытые шатры. Женщины придерживают прически и подолы, мужчины прикрывают головы программами церемоний. Организаторы суетятся, переносят вазы с цветами, поправляют салфетки, зажигают свечи, которые в этот пасмурный час создают особенный уют.

Огромные белоснежные шатры с пирамидальными куполами напоминают дворцы из арабских сказок. Ткань стен чуть колышется от ветра, но внутри сухо, тепло и пахнет воском, сладостями и цветами.

Столы расставлены не строгими рядами, а живописными островками, каждый на компанию от десяти до пятнадцати человек. На них – тяжёлые итальянские скатерти, живые гирлянды из пионовидных роз, низкие композиции в плетёных корзинах, свечи в высоких подсвечниках. Массивные приборы уже ждут гостей. Бокалы сверкают, отражая огоньки свечей, салфетки сложены домиками, на каждой тарелке стоит именная карточка, подписанная каллиграфическим почерком.

Наш стол в самом центре, чуть на возвышении. Это даже не стол, а целая композиция: круглый с белоснежной скатертью до пола, с огромным букетом пионов посередине и двумя канделябрами по краям. Вокруг него двадцать стульев с высокими резными спинками, обитых кремовым шёлком.

Я уже не удивляюсь, что вместе с нами за этим столом оказываются не только наши с Даней родители, мои брат и сестра, но и Саид со своей семьёй. Лора усаживается справа от него, поправляя бриллиантовую брошь и окидывая взглядом сервировку с видом знатока. Около неё садятся её сыновья, оба в идеально сидящих костюмах, оба с одинаковыми вежливыми улыбками.

Про Ляйса я вообще молчу. Он, как главный гость, постоянно рядом с нами. Или мы рядом с ним, это уж кому как больше нравится. Его место рядом со мной. И когда я сажусь, то задеваю его плечом. Наши взгляды встречаются. Он смотрит спокойно, чуть прищурившись. Я отвожу глаза первой.

Рядом со мной, по другую руку, садится Даня.

Моя мама почти напротив, рядом с отцом. Она смотрит на меня с чуть заметной тревогой, но улыбается. Рядом с ней – мама Дани, нервно теребящая салфетку, и его отец, уже наливающий себе первую рюмку. По другую сторону от моих родителей садятся родители Леона, Артём и Эмилия.

Саид сидит рядом с Ляйсом. Они о чём-то тихо переговариваются на арабском, изредка поглядывая на меня.

Гости рассаживаются. Шум голосов нарастает, звякают приборы, кто-то смеётся, кто-то перекрикивается через столы. Играет тихая, ненавязчивая музыка – струнный квартет где-то в углу огромного шатра.

Дождь барабанит по крыше шатра. Уютно. Тепло. Почти по-домашнему.

Только дома здесь нет.

После первых тостов и поздравлений разговор все больше о делах. Мой отец бегло говорит на английском. А вот отец Дани явно испытывает в этом деле трудности.

Мне тоже трудно уловить смысл сугубо делового разговора, все же многие специфические термины мой мозг отказывается схватывать в быстрой речи.

Но папа, отец Леона – Артем, Саид и Ляйс хорошо понимают друг друга. Более того, хорошо зная собственного отца, я вижу, что он не просто пытается быть вежливым, но и с интересом участвует в беседе.

Иногда к разговору присоединяется Эмилия, мама Леона. Женщина тоже говорит без акцента. Она первой не лезет в мужской диалог. К ней обращается то муж, то сам Саид.

Я под столом осторожно сбрасываю туфли. Ноги гудят после многочасового стояния на каблуках. Каждая косточка, каждая мышца молит о пощаде. Пытаюсь вытянуть ноги, смещаю их чуть в сторону, чтобы не упереться в ножку стола, и, по закону подлости, задеваю ступней ногу не мужа, а шейха.

Ток. Самый настоящий электрический разряд от пятки до затылка.

Внешне Ляйс никак не реагирует на мою оплошность. Продолжает слушать Саида, кивает, даже улыбается краешком губ. Но я чувствую, как под моей ступней напряглись мышцы его ноги.

Он чуть сдвигается вбок, предлагая мне поставить ноги не на газон, а на его ступни. Просто, буднично, словно так и надо. Как будто я имею право.

Слегка поёрзав и не найдя куда ещё приткнуться, я принимаю приглашение.

Ляйс тоже сбрасывает туфлю с одной ноги и зажимает мои стопы между своих. Его кожа горячая, почти обжигающая, и через тонкую ткань его носка я чувствую каждый миллиметр этого плена.

Сердце пропускает удар. Потом ещё один.

В висках пульсирует кровь. Внизу живота разливается тягучее, томительное тепло. Я отвечаю на очередной вопрос Лоры, кажется, она спрашивает про организатора свадьбы, и мой голос звучит ровно, спокойно, почти скучающе.

А под столом я шевелю пальчиками на ногах.

Сначала робко, едва касаясь. Потом смелее поглаживаю мужскую ногу, провожу ступней по его щиколотке, чувствуя, как под кожей перекатываются тугие жилы. Он замирает на долю секунды. Я ощущаю это всем телом – то, как напряглась его спина, как пальцы на бокале чуть сильнее сжали ножку.

Потом он чуть разжимает ноги, выпуская мою ступню из плена. Но я не убираю. Наоборот – веду выше, забираясь под край брюк. Ткань скользит по моей коже, открывая доступ к горячей, гладкой мужской голени. Выше. Ещё выше. Тугие мышцы под пальцами ног перекатываются, дрожат от напряжения.

Глава 13. Немного можно

Внимание гостей постепенно уменьшается. После полуночи большинство из них начинает активно разъезжаться.

Снова идет дождь.

Мы с Даней провожаем его родителей. Когда возвращаемся в особняк, замечаю, что муж изрядно пьян. И когда успел так приложиться?

Впрочем, Даню всегда быстро разбирает. Жду, пока муж поднимется по лестнице. Главное, чтобы со ступенек, ведущих на второй этаж, не скатился, а там если что, на коленях доползет. Будет, конечно, неловко, если Даня, забывшись, пойдёт не в бывшую детскую, а уляжется на приготовленную для шейха кровать. Но это уже будут проблемы шейха.

Мне бы тоже последовать за Даней. Но если фату я ещё смогу отстегнуть, то расцепить несколько десятков крючков на платье – это на грани фантастики.

Когда с Даней возвращались в особняк, я заметила, как в одной из беседок мелькнуло золотистое платье Златы. Послышался её звонкий мелодичный смех. Ей вторил приятный бархатный баритон. Два баритона. Близнецы Саида.

Вот сказала же сестре не лезть к ним! Злата бойкая, но самостоятельная. И всё же рядом с представителями семьи Леона лучше лишний раз не драконить собственную судьбу.

Из просторной уютной гостиной доносятся голоса. Там накрыт стол. Тоже решаю не испытывать собственную судьбу и позвать маму, чтобы помогла с платьем.

Все оставшиеся гости расселись вокруг стола на удобных диванчиках. Гости, которые, по моему мнению, должны были уехать раньше всех. Отметились для приличия, себя показали и «до свидания». Но они зачем-то остались.

На самом большом диване расположились две пары – Артем с Эмилией и Саид с Лорой. Сёстры сидят в центре, а мужчины по бокам. Рядом, на двухместном диване сидят мои родители. Мама положила голову на плечо папы, как и две другие женщины. Каждая прижалась к своему мужчине. Мама, Лора и Эмилия разговаривают между собой оживленно, но не громко, так как сидят близко друг к другу. Они говорят на русском.

Саид, Артем и папа общаются на английском. Все им владеют в совершенстве. Общение тоже оживленное и громкое. Громкое – потому что расстояние между мужчинами более приличное. На английском, видимо, чтобы разговор понимал Ляйс.

Он тоже сидит на двухместном диванчике, стоящем с другой стороны от четверки. Сидит один.

Я хочу позвать маму. Нужно либо кричать, чтобы мой голос пробился через мужской разговор, либо подойти к столу. К диванчику, где сидит Ляйс, чтобы попасть в поле зрения мамы.

Выбираю последний вариант.

Но первой меня замечает Саид.

– Вот и невеста. Посиди с нами, уважь родню, – обращается ко мне.

Ляйс вежливо отодвигается к краю дивана, чтобы я могла комфортно присесть.

Судя по блестящим глазам всех мужчин и пустым бутылкам дорогущего элитного алкоголя из личных запасов отца, гости, да и он сам, «уважились» прилично. Это тем более странно, ведь отец почти не пьет. Да и Саид никогда при мне не злоупотреблял алкоголем.

– Присядь, дочка, – соглашается отец, не глядя в мою сторону. Вдвоем с Артемом они что-то объясняют Саиду. По тем словам, которые мне удается понять из делового английского, речь идет о каком-то очень крупном контракте.

Папа с Артемом что-то вместе планируют? Или они обсуждают контракт Дани, в который решился инвестировать Ляйс? В любом случае уточнить нельзя. Вмешиваться без разрешения женщине в разговор, где участвует Саид – это верх бескультурья.

Да и Ляйс, скорее всего, подобное любопытство не одобрит. Наверное, в его понимании, я предназначена для того, чтобы готовить мужу обеды и рожать детей.

– Мама, – тихо пытаюсь обратить на себя внимание родительницы, – помоги мне…

– Покушай, Тори, покушай, – отмахивается та. – Я как раз говорю, что второй день свадьбы мы решили не праздновать. Ты и так держалась молодцом! Но своей семьей, конечно же, пообедаем.

– Мама, я спать хочу, – признаюсь я, напоминая самой себе капризного ребенка, который не дает родителям насладиться праздником и дергает мамку за подол. – Мама, мне твоя помощь с платьем нужна!

– Конечно помогу, – обещает мама и снова возвращается к прерванному разговору.

– Немного посидим и пойдем, – тихо произносит Ляйс. – Сними туфли и забирайся с ногами на диван. Хочу все время держать их в поле зрения.

Явно намекает на мою безумную выходку за столом в шатре. Делаю так, как он сказал. Не потому что сказал, а потому что я сильно устала. И хочется сбросить узкие туфли на тонкой шпильке как можно скорее.

Слышится звон бокалов. Это Саид разливает спиртное. И даже тост говорит: «За молодых», словно не заметив, что одного «молодого» уже и след простыл. Хотя, может, и к лучшему. Не могу представить Даню среди этих мужчин.

Не могу и всё.

– Выпьешь с нами? – предлагает Ляйс.

Я не пью ничего крепче белого полусладкого вина. Могу, как сегодня, выпить бокал-другой шампанского. Сегодня уже пятый бокал пойдет. Перебор. Вижу, что другие женщины уже ставят на стол пустые бокалы.

Хочется пить. Горло пересохло от нервов, от бесконечных улыбок, от того же шампанского. Но поблизости не видно бутылки с простой питьевой водой. Чтобы не просить Ляйса искать для меня воду, протягиваю руку, молча забираю бокал из его пальцев и, не глядя, делаю большой жадный глоток.

Глава 14. Лестница

Краснею так, что, кажется, сейчас задымлюсь. Отвожу взгляд, хватаю салфетку, промокаю губы. Делаю вид, что поправляю платье. Смотрю куда угодно, только не на него.

Но краем глаза вижу: он улыбается. Медленно, довольно, по-хозяйски.

И эта улыбка обещает мне большие неприятности.

Пожалуй, пора бежать в спальню. Даже если придется спать в свадебном платье.

– Куда? – спрашивает Ляйс, наблюдая, как я пытаюсь попасть ногой в туфлю.

– Спать.

В голове шумит, что совсем не способствует продолжению диалога. Мужчина наклоняется, забрасывает мою ногу обратно на диванчик и, прижав меня к своему плечу, начинает вынимать шпильки, которые держат и фату, и прическу.

Несмотря на то, что с каждой вынутой шпилькой моей голове становится легче, я все больше клоню ее к мужскому телу. Наверное, чтобы ему было удобнее…

– Тори, проснись. Всего на пять минут…

Понятия не имею где я, кто и что от меня хочет и вообще, который сейчас час. Но падающий сверху свет режет глаза, и я зарываюсь лицом во что-то теплое, твердое… Трусь лицом, не понимая, что становится ещё твёрже под моими губами. И лишь когда чья-то рука сжимает мои волосы и пытается осторожно оттащить в сторону мою голову, до меня доходит, во что я только что упиралась своим лицом!

К счастью, за столом, кроме нас с Ляйсом, никого нет. Лишь официантки начинают уборку, но с другого конца, скромно глядя в тарелки, которые собирают.

– Тихо, не так резко, – предупреждает шейх, когда я едва не сваливаюсь с дивана. А ещё я накрыта его пиджаком, а ещё…

– Я расстегнул твое платье, – предупреждает мужчина. – Поэтому придерживай пиджак.

– А где все?

– Твои родители пошли провожать семью Саида. Поэтому самое время, пока никто не видит, подняться в спальню.

Здесь я с ним полностью согласна.

Мужчина поднимает с пола мои туфли и протягивает руку. Стараясь не уронить пиджак, даю ему свою, разрешая помочь мне встать.

Пошатывает. То ли от усталости, то ли от спиртного, то ли от того, что я все ещё хочу спать.

Когда мы начинаем подниматься по лестнице, Ляйс обнимает меня, крепко прижимая к себе. Возможно, боится, что я наступлю на подол платья и свалюсь. А может, просто не хочет отпускать. Как и я не хочу, чтобы он отпускал.

Идём медленно. Каждая ступенька отзывается тихим скрипом под нашими ногами, и в этом скрипе мне слышится музыка. Старый дом, помнящий мои детские шаги, сейчас становится свидетелем чего-то совсем другого.

Словно в доме, кроме нас, никого нет.

Я чувствую у своего виска его тёплое, ровное, успокаивающее дыхание. Его крепкую, надёжную руку на своей талии. Между нами только тонкий шёлк платья и его пиджак, но мне кажется, что наши тела уже знают друг друга. Прижимаются, дышат в унисон, двигаются в одном ритме.

Словно впереди нас ожидает ночь вдвоём.

В голове вспыхивают картинки, от которых должно быть стыдно, но вместо стыда в моем теле только томительное, сладкое ожидание. Вот его руки на моей коже. Вот его губы на моей шее. Вот мы вдвоём в темноте, без свидетелей, без правил, без платья, которое норовит упасть под ноги.

Я почти чувствую вкус этой ночи на языке.

Словно никто и никогда нас больше не потревожит.

За спиной остались гости, музыка, тосты, Даня с его бегающими глазами. Осталась Лора с её оценивающими взглядами. Остались вопросы, сомнения, страхи. Осталась реальность, в которой я только что вышла замуж за другого.

Здесь, на этой лестнице, есть только мы. Только ступеньки, только полумрак, только его руки и моё замершее в ожидании сердце.

– Осторожно, – шепчет он, когда я чуть спотыкаюсь о край очередной ступени.

– Я не пьяна, – отвечаю так же тихо.

– Знаю. Просто берегу.

Бережёт. Он бережёт меня. В этом мире, где никто никогда меня по-настоящему не берёг, кроме папы, он появился и просто взял за руку.

Мы поднимаемся выше. Скоро коридор. Скоро дверь в мою комнату. Скоро этот сон закончится, и мне придётся возвращаться в реальность.

– Ляйс, – шепчу я.

– М-м-м?

– Ничего. Просто… не останавливайся.

Он чуть сильнее сжимает мою талию в ответ. Мы продолжаем подниматься. Медленно. Слишком медленно.

Я закрываю глаза и позволяю себе поверить, что эта лестница ведёт не в мою девичью спальню, а в нашу общую жизнь. Ту, которой у нас никогда не было. Ту, о которой я мечтала десять лет назад.

Когда-то двери в ванную вели из коридора. Но родители сделали вход из спальни. Вторая ванная находится в противоположной стороне дома, рядом со спальней брата.

Мне срочно нужно по-маленькому. И ломится в комнату брата в полусъехавшем платье я не собираюсь.

Пусть уж шейх меня простит. Вряд ли я шокирую его ещё больше своим желанием пописать.

Меня галантно пропускают вперёд. Краем глаза замечаю, что кровать пуста. Похоже, что Даня все же попал в детскую.

Глава 15. Мой удивительный сон

Жму плечами и забираюсь в кровать. Как же мне в ней хорошо! Тело наконец-то вытягивается, освобожденное от тяжести платья, от каблуков, от напряжения этого бесконечного дня. Простыни прохладные, гладкие, пахнут домом и детством. Сворачиваюсь клубочком, подтыкаю под бок одеяло и мгновенно проваливаюсь в сон.

Последнее время он снится мне всё чаще. Даже если засыпаю рядом с Даней. Даже если день был обычным, пустым, без единой мысли о прошлом. Леон приходит сам. Врывается без стука, заполняет собой темноту, и я не могу, не хочу его прогонять.

Его руки снова откровенно ласкают меня, доводя до безумия. Я хрипло стону, откидываюсь спиной на его грудь, широко развожу ноги. Мужская ладонь тут же оказывается между бёдер, с силой давит на лобок, и я выгибаюсь от этого простого, даже грубого прикосновения. Несколько минут его пальцы играют с клитором, затем резко проникают внутрь.

Мне всегда нравилась эта прелюдия. Леон любил жёсткий яростный секс. А мне нравилось все, что он со мной делал. Между ним и Даней у меня было всего двое мужчин, которые не продержались дальше пары свиданий. Хотя после них я поняла, что именно им нужно было помогать себе пальцами. Ну и оценила, насколько у Леона там все было больше и толще.

Грубо?

Правдиво.

Это просто факт, от которого никуда не деться.

Хотя причина, почему у меня так ничего и не сложилось с другими мужчинами, была совсем не в размере…

Несмотря на доступность любой информации, я никогда не смотрела фильмы для взрослых. Ни в двадцать, ни в двадцать пять. Не могла не думать о том, что заставляет актрис сниматься в подобном кино. Какая боль, нужда или сломленность стоит за их улыбками? Подобные мысли совсем не способствовали желанию взглянуть на интимный процесс со стороны.

Иногда попадались ролики, статьи, отрывки из фильмов, картинки. Даже девчонки в офисе могли обсудить чье-то пикантное свидание. Мои глаза не становились большими, но все я могла позволить без ограничений только Леону. Хотя вместе мы провели совсем немного времени.

Он ничему не учил меня и никогда не спрашивал разрешения. Он брал как хотел. А я отдавалась. Полностью. Без страха. Без стыда. Потому что знала: в его руках я в безопасности. Даже когда он делал больно – это была та боль, которую хочется продлить.

Леон подтягивает меня чуть выше, и я упираюсь пятками в кровать. Сама подаюсь навстречу, желая скорейшего проникновения. Ведь в предыдущих снах я часто просыпалась в самый чувственный момент.

Но сегодня не просыпаюсь.

Само проникновение оказывается очень ярким и острым, даже болезненным. Я вскрикиваю от полноты ощущений. Он заполняет меня целиком, до самого сердца, до краёв.

– Куда ты так спешишь? – шепчет Леон мне в ухо, прижимая рукой мое тело, давая привыкнуть.

– Ты уйдешь, – признаюсь я. Ведь во сне все можно. – Растворишься, исчезнешь. Мне не догнать. Хочу тебя. Очень.

Я не вижу его лица. Слишком темно. Я не знаю, где мы. Но это неважно. Место не имеет значения. Только бы сон не заканчивался как можно дольше. Только бы Леон оставался во мне, со мной, вокруг меня.

Мы кончаем почти одновременно. Эмоции такие сильные, что я понимаю: вот-вот проснусь. Пока этого не произошло, поворачиваюсь к нему лицом, обнимаю, скольжу руками по его телу, целую в губы. Его рот отвечает так жадно, что у меня темнеет в глазах.

На этот раз он подминает под себя, двигается быстро и яростно. Мои ноги соскальзывают с его бедер, я хнычу, пытаюсь придержать рукой и ойкаю, царапнув лодыжку тяжелым кольцом, подаренным Ляйсом.

Кольцо. Настоящее. Холодное. Чужое.

Но я не хочу просыпаться. Я отгоняю эту мысль.

Леон приподнимается, дёргает меня за руку, ставя на колени. Теперь его рука может меня ласкать. Наслаждаюсь, откидываю голову, чтобы снова слиться в глубоком долгом поцелуе. Пока не кончаю.

– Упрись в кровать, – тихо командует. – Не могу от тебя оторваться, Тори.

Я упираюсь коленями и руками, чтобы он перестал сдерживаться, забыл обо всем, растворился во мне. Как я растворяюсь в этом безумном долгом сне.

В какой-то момент он перестаёт быть просто тенью. Я чувствую его вес, его жар, его дыхание на своей шее. Я слышу, как он шепчет моё. И голос его… голос вдруг становится другим. Более хриплым. С едва уловимой нотой, которой раньше не было.

Но я не хочу думать. Я не хочу просыпаться. Я хочу остаться здесь, в этом сне, где мы вместе.

Когда волна оргазма накрывает меня, кажется, в четвертый раз, я комкаю простыни, кусаю подушку, чтобы не закричать слишком громко. И в этот момент чувствую, как он целует моё плечо. Медленно. Нежно. Почти благоговейно.

– Я никуда не уйду, – слышу сквозь туман. – Больше никогда.

Пытаюсь повернуться, посмотреть ему в лицо, но тело ватное, глаза слипаются. Тьма сгущается, укутывает, забирает меня обратно в глубокий сон без сновидений.

Последнее, что я ощущаю – тяжёлое кольцо на моём пальце. Оно жжёт кожу. И запах. Чужой, пряный, знакомый до боли.

Запах Ляйса.

Просыпаюсь от мягкого утреннего света, пробивающегося сквозь неплотно задёрнутые шторы. В комнате пахнет кофе и ещё чем-то... чем-то, от чего сердце пропускает удар. Не сразу понимаю, где я.

Глава 16. Полёт в неизвестность

Вечером вместе с последними гостями уезжают и Даня с Ляйсом. Утром муж хочет показать будущему инвестору компанию, просмотреть с ним документацию.

Так как у меня начался запланированный отпуск, я остаюсь в родительском доме.

Конечно, шейха и мужа никто не выгоняет. Но добираться рано утром в город муж не хочет. Я не настаиваю. Дане понравился наш совместный отдых год назад, и он запланировал две недели медового месяца. Но само место пока держит в секрете. Готовит сюрприз.

Я почти уверена, что это какой-нибудь необитаемый, сдаваемый в аренду частный остров.

Несмотря на то, что мама с папой в последнее время тоже каждый год улетают куда-нибудь на отдых, мама хмурится, когда слышит о нашем медовом отдыхе:

– Зачем вам куда-то лететь? В прабабушкин домик нужно вам съездить. Это нынче настоящая экзотика.

Мне очень нравится место, в котором когда-то началась история нашего рода. И пусть от самой деревни осталось всего три дома, в которые приезжают, я, и Ник, и Злата с удовольствием ездим туда как по отдельности, так и всей семьёй.

Наверное, мне все же это место дороже. Ведь я пусть и смутно, но помню прабабушку Тоню, помню её колыбельные.

Бабушка и дедушка, родители мамы, выйдя на пенсию, проводили там все теплое время года. Но пять лет назад дедушка умер. А бабушка живет в небольшом городке недалеко от Минска. В домик, в котором она родилась и выросла, приезжает только с нами.

С Даней мы были там всего один раз. В прошлом году. Хотя жених вел себя вежливо, я видела, что место ему совсем не понравилось. Ни белого песка, ни ласкового океана, лишь комары да трава по пояс в метре от тебя.

– Экзотика тоже бывает разной, мам, – ответила я. – Даня сам остров выбирал, старался. Нас не будет всего две недели.

Муж приехал за мной утром, мы позавтракали и стали собираться в аэропорт. По дороге ещё было нужно заехать за новым паспортом. Я не знаю, зачем Даня так торопился с заменой моих документов. Сделать это можно было после возвращения из свадебного путешествия.

Но спорить не стала. Мелочи.

Всю дорогу до Петербурга в голове вертелась лишь одна мысль. Неужели Ляйс уехал, даже не попрощавшись? После ночи, которая для меня всё ещё оставалась сном, я стала ему неинтересна?

Но Даня вел себя со мной как обычно. Неужели ему все равно, что, проснувшись утром, он увидел, что я сплю в другой постели? Даже если на момент его пробуждения шейха там не было.

Бред какой-то. Такого не может быть! Это ненормально!

Видимо, мы с Даней все же вместе спали. И сексом я занималась с ним. Уже не в первый раз представляя на его месте Леона. Может, ещё и его именем Даню назвала.

В аэропорту Даня ведет меня к другому входу. Я удивленно смотрю на него.

– Шейх Ляйс был так любезен, что, возвращаясь к себе домой частным самолетом, решил нас подвезти, сделав небольшой круг, – сообщает мне муж.

– Так вы уже с ним контракт заключили или нет? – уточняю я.

Муж неожиданно злится. Хотя что такого ужасного я сказала?

– А чем мы, по-твоему, всю неделю занимались! – вспыхивает Даня. – Всё готово. Вернемся с отдыха, сразу подпишем бумаги!

Я спрашиваю про контракт, а он взрывается. Будто я спросила не о бумагах, а о цене, за которую он меня продал.

Резко останавливаюсь:

– Даня, а почему ты на меня голос повышаешь? Что я такого спросила?

В голове проносятся мысли, что шейх, осмотревшись на месте, отказался от контракта. Мой отец, всегда такой осторожный и въедливый в делах, не рылся в грязном белье Стернов. Как и все в деловой среде, мы знали лишь то, что Стерны ищут инвестора. У компании есть определенные проблемы, но речь о банкротстве не идет.

Если бы Даня охотился за приданым, он выбрал бы не меня. В нашей семье женщины не управляют активами. Это всегда считалось мужским делом. Я хороший финансист, но мой голос в совете директоров ничего не решает. Даже мой личный счёт – капля в море по сравнению с тем, что Даня мог бы получить, женившись на какой-нибудь наследнице нефтяной империи.

Всё же Даня очень привлекательный и обходительный мужчина. И в сексе он вполне неплох. Это мне после Леона всё кажется пресным. Пусть хоть сто лет пройдет.

Так как мы уже год прожили вместе, а знакомы были почти пять, никто в нашей семье не говорил о том, что Даня мог жениться на мне ради денег.

Мы не были идеальной парой, но за пять лет я видела его разным: щедрым, мелочным, вспыльчивым, нежным. Но никогда – расчётливым. По крайней мере со мной.

К тому же, как уже говорила, я даже не входила в состав совета директоров. В равных долях наша компания была поделена между отцом и его двумя старшими братьями. Самый старший дядя, который не имел собственных детей, уже отошел от дел и жил на дивиденды.

Но мой брат Ник и сын второго папиного брата – Макар формально заняли его место. Они активно занимались управлением, в отличие от меня.

Я хорошо разбиралась в цифрах и занимала пост начальника финансового отдела не из-за родственных связей, а потому что на отлично справлялась с возложенными на меня обязанностями.

Глава 17. Проданный рай

Большую часть полёта я провожу в странном, тягучем полусне. Тело налито свинцом после бессонной ночи, хотя я привычно провела её одна. Сквозь ресницы вижу, как Ляйс и Даня о чём-то тихо переговариваются, потом Даня откидывается в кресле и проваливается в сон, приоткрыв рот. Это смотрится по-детски беззащитно, но мне почему-то кажется таким некрасивым.

В салоне приглушён свет, ровно гудит двигатель, и этот гул убаюкивает, как колыбельная.

В какой-то момент чувствую прикосновение к своей руке. Тёплые, сильные пальцы обхватывают моё запястье. Открываю глаза и натыкаюсь на взгляд Ляйса. Лицо спокойное, но в глазах мужчины та тёмная, тягучая нежность, от которой у меня перехватывает дыхание.

– Пойдём, – шепчет он. – Здесь неудобно. Я покажу, где можно лечь.

Я послушно встаю, даже не думая сопротивляться. Ноги ватные, голова кружится. Он поддерживает меня за талию, ведёт куда-то по узкому проходу. Открывает дверь, и мы оказываемся в небольшой каюте. Здесь настоящая кровать, застеленная белоснежным бельём, мягкий свет, тишина, отгороженная от гула салона.

– Ложись, – тихо советует он. – До посадки ещё несколько часов.

Я опускаюсь на край кровати. Ляйс присаживается на корточки, берёт мои ноги, осторожно снимает туфли. Его пальцы на секунду задерживаются на моих лодыжках, и по коже привычно бегут мурашки.

– Тори, – шепчет он, поднимая на меня глаза. – Отдыхай.

Он помогает мне лечь, укрывает тонким пледом. Поправляет подушку. Стоит надо мной, глядя сверху вниз, и я чувствую в его взгляде всё, что он не может сказать при Дане. Всё, что было, всё, что будет.

– Ляйс... – начинаю я, но он прикладывает палец к губам.

– Тш-ш-ш. Спи.

Он выпрямляется, идёт к двери, но у самого выхода оборачивается. Наши взгляды встречаются, и снова между нами проскакивает такая молния, что, кажется, воздух в каюте потрескивает.

Дверь закрывается. Я остаюсь одна.

Засыпаю мгновенно, укутанная его заботой, его запахом, его близостью.

Просыпаюсь от того, что самолёт слегка вздрагивает, выпуская шасси. В иллюминаторе виднеется оранжевое закатное небо и бескрайняя синева внизу. Вода. Мы снижаемся над Персидским заливом.

Выхожу в салон. Даня уже проснулся, поправляет рубашку. Ляйс сидит напротив с чашкой кофе, спокойный, как скала. Взглядом указывает на другую чашку, стоящую рядом.

Чтобы вернуться на своё место, нужно перелезать через мужа. Поэтому я сажусь рядом с шейхом, беру чашку с кофе. Очень вкусный. Мы дома такой никогда не пили, хотя могли себе позволить очень дорогой кофе. Наверное, этот напиток из какой-то частной ограниченной коллекции, о существовании которой нужно ещё знать.

– Через пятнадцать минут приземлимся в Дубае, – сообщает шейх. – Местное время около восьми вечера. У нас час разницы с Петербургом. Здесь на час позже. Полёт занял примерно шесть часов.

– Шесть часов? – глупо удивляюсь я. – Кажется, словно только взлетели.

Ляйс чуть улыбается. Он знает, что большую часть полёта я проспала в его каюте, под его пледом.

Самолёт мягко касается полосы. За иллюминатором проплывают огни Дубая – море света, высотки, пальмы, фонтаны. Совсем другой мир.

Я была здесь несколько раз. Но сегодня всё видится по-другому. Наверное, я слишком себя накрутила.

Нас встречают у трапа. Воздух тёплый, пахнет морем и чем-то сладким. Не сравнить с питерской сыростью. К машине нас провожают двое мужчин в белых кандурах. Небольшой кортеж сопровождает нас до причала.

– Дальше на катере, – объясняет Ляйс. – Ещё минут двадцать – и мы окажемся на месте.

Садимся в белоснежный, как до этого самолёт, катер с прохладительными напитками на борту. Отчаливаем. Ветер треплет волосы, брызги долетают до лица. Город позади тает в вечерней дымке.

– Смотри, – Ляйс кивком указывает вперёд.

Я поднимаю глаза. В темнеющем небе, прямо по курсу проступают огни. Маленький остров, усыпанный огнями, как новогодняя ёлка. Одинокая вилла на фоне океана.

– Острова Мира, – говорит капитан. – Вас ожидает один из самых красивых частных островов архипелага.

Катер мягко тыкается в деревянный пирс. Тишина. Только шум прибоя и крики каких-то ночных птиц. Белый песок, пальмы, огни виллы впереди.

Я ступаю на берег и чувствую, как под ногами проминается тёплый песок. Смотрю на Ляйса, который подал мне руку, помогая выйти. Он тоже смотрит. Просто смотрит, не двигаясь.

– Добро пожаловать в рай, – тихо говорит он.

При его словах хрипло, с каким-то неприятным, пугающим надрывом закашливается идущий за нами Даня.

Несмотря на то, что воздух очень тёплый, к тому же на катере Ляйс набросил на меня свой пиджак, моё тело вздрагивает от озноба. Дурное предчувствие всё больше и больше растекается по телу, тяжёлым холодом оседая где-то внизу живота.

Перед нами стремительно вырастает вилла из светлого камня, окружённая пальмами. Замечаю террасу с видом на океан. Красиво. Дорого. Но во всём этом есть что-то неправильное. Что-то, отчего внутри сжимается тревога.

Глава 18. Знакомство

Десять лет назад

– Леон!

Крик девчонки разносится по заброшенным подвалам. Высокий, отчаянный, он врезается в сырой, спёртый воздух и тонет в нём, как камень в болоте.

Здесь кричат все время. Визжат, воют, умоляют. Иногда хрипят перед тем, как замолкнуть навсегда. Я давно научился не слышать.

Но сейчас я поворачиваю голову.

Потому что девчонка орёт моё имя.

Совсем молоденькая. В красивом вечернем платье. Дорогом. Видно, что из последней коллекции какого-то дома мод. Оно уже превращается в лоскуты под руками нескольких псов Кривошея. Они толкают её друг к другу, как собаки, играющие со своей добычей. Платье трещит, оголяя плечи, ключицы, край бюстгальтера. Девчонка бьётся, пытается вырваться, но силы неравны.

– Хороша девка, – цокает языком рядом со мной Кривошей. Так зовут главного дьявола этого ада.

Толстый, с огромным животом, перетянутым широким ремнём. Лысина блестит в тусклом свете единственной лампочки. На шее болтается толстая золотая цепь, в пальцах тлеет сигара, от которой воняет дешёвым табаком. Хотя он может позволить себе хороший. Привычка с зоны?

Из детства всплывает картинка из старой книжки: Карабас-Барабас. Только этот ещё страшнее. Потому что настоящий.

– Можешь забрать себе, – добавляет он, и в его поросячьих глазках загорается что-то мерзкое. Он уже прикидывает, как сам потом ею воспользуется.

Я хмыкаю. Медленно засовываю руки в карманы дорогих джинсов, купленных в Лондоне. Здесь, в этом подвале, они кажутся чем-то нереальным, приветом из другой вселенной. С ленцой, почти скучая, разглядываю стоящее передо мной чучело.

– Прямо сейчас могу подойти и забрать? – мой голос звучит ровно, без единой эмоции. – И отыметь за первой дверью?

Кривошей довольно скалится, обнажая жёлтые прокуренные зубы.

– Отыметь обязательно нужно, – кивает. – Только в клетке. Как обычно. Правила знаешь.

Знаю. Выход из клетки один. В прямом смысле.

– Где красотку раздобыл? – я киваю в сторону девчонки, которую псы уже прижали к стене. – Совершеннолетняя хоть?

– Обижаешь, Лео, – морщится Барабас. На его лице появляется подобие обиды, словно я усомнился в его принципах. – Я с детьми не связываюсь. Ей почти полгода назад восемнадцать было. Девственница.

Он облизывает губы – быстро, по-змеиному.

– Папашка её под местных братков не прогнулся, те решили показательную порку устроить.

Конечно, Кривошей говорит не о питерской шпане. Отец девчонки владеет солидным бизнесом, который захотели «пощипать» не менее серьёзные дяди. Такие не прогибаются. Их ломают. Жёстко, показательно, чтобы другим неповадно было.

– Приказано не калечить. Так, немного попортить, – добавляет Кривошей.

Он произносит это буднично, как заказ в ресторане. А я замечаю в его глазах тот самый отблеск, который вижу у многих в этом подвале. Похоть. Жадность. Власть. Он уже решил, что после боя девчонка достанется ему. А может, и во время, если удастся договориться с победителем.

– Кто сегодня в клетке? – интересуюсь я, хотя уже знаю ответ по тому, как Кривошей заметно сникает.

– Бешеный!

Он выдыхает это имя как проклятие.

Всё ясно.

– Не можешь найти второго бойца, – хмыкаю. – Никакие деньги не помогают?

– Как назло, сегодня на том свете они никому не нужны, – признается организатор самых жестких подпольных боев. В его клубе живым из клетки выходит только один. А «изюминке» в виде очередной несчастной девушки – как повезет.

Иногда «изюминки» находятся сами, за деньги, чтобы ещё больше подогреть зрителей. Иногда отдают за долги, иногда, как эту, откуда-то знающую моё имя, приводят насильно.

После Бешеного даже если и выживают, то ненадолго. Заканчивают прыжком с моста. В Питере их много. Мостов. И мёртвых девушек тоже хватает.

Ещё раз бросаю быстрый взгляд на девушку. Она перестала вырываться, замерла, прижатая к стене, и смотрит прямо на меня. Сквозь грязь, сквозь слёзы, сквозь страх. И в этом её взгляде что-то такое, отчего внутри шевелится давно забытое чувство.

Точно никогда раньше её не встречал. Учусь в Лондоне, приезжаю несколько раз в год. Обычно на неделю. Но сейчас середина июля. Неделю уже провел у отца, в Петербурге планирую задержаться на месяц и снова на пару недель вернуться к отцу.

– Лео, вижу, что в форме, – гнусавит Карабас, заискивающе заглядывая мне в глаза. Его пухлые пальцы нервно теребят пуговицу на пиджаке. – Выйди против Бешеного. Всех бойцов он мне распугал и публике приелся. Я тебе за него лично доплачу.

– Разве я похож на того, кому нужны деньги? – искренне изумляюсь. Вскидываю бровь, и Кривошей заметно съёживается под моим взглядом.

Он цепляется за малейший шанс. Жалкий. Предсказуемый.

– Ты же здесь устанавливаешь правила. Двоих против него выпусти. Бешеный туповат, возьми на «слабо».

Глава 19. Единственный шанс

– Брось эту тряпку!

Повторять дважды не приходится. Перестаёт прикрываться и бросает то, что осталось от её платья на ближайшее… приспособление. Кожаный ремень со стальными пряжками принимает лоскут дорогой ткани, как очередную жертву.

Неспешно рассматриваю. Стройная, но тоже обычная. Своя грудь, средняя, не большая и не маленькая. Таких я видел сотни. В Лондоне, в Дубае, в Петербурге.

Слишком светлая кожа. Даже у блондинок, с которыми я спал, она была золотистой, с оттенком лёгкого загара. А эта белая, почти фарфоровая.

Протянув руку, отвожу край простых скромных трусиков. Там тоже всё гладенько. Обычно. Правильно. Невинно.

Задеваю пальцами кожу её живота и машинально отмечаю нежность. Хотя было бы странно, если бы её кожа в столь молодом возрасте потеряла бархатистость и упругость.

Она не шевелится.

Не пытается остановить, отойти, прикрыться. Просто стоит, и я чувствую, как под моими пальцами часто и испуганно бьётся её пульс, но она держится. Не падает в обморок, не орёт, не бьётся в истерике, как девяносто процентов тех, кто сюда попадал.

Вновь всматриваюсь в её лицо. В эти глаза. Лазурные. Чистые. Таких я тоже не видел.

– Откуда меня знаешь? – спрашиваю прямо.

– Я вас не знаю, – тихо шелестит в ответ.

– Ты назвала моё имя…

Отвечает не сразу. Вижу, что думает не как соврать, а как объяснить необъяснимое. Это уже интересно.

– Язык проглотила?

– Нет. Понимаете… У моей мамы есть… То есть мои родители, они общаются с одной семьей. Та женщина… она необычная. Видит то, что не может видеть простой человек. Когда мне было лет десять, она сказала, что когда мне будет очень-очень страшно, чтобы я позвала Леона, – девчонка медлит, но добавляет. – Я никогда об этом не думала. А увидела вас – и всё всплыло. Её голос, её слова… Я понимаю, как это странно звучит. Но я не вру.

Я смотрю на неё. В её глаза, которые сейчас кажутся огромными на бледном лице.

Мне всего двадцать один. Но отец научил меня разбираться не только в оружии. Он научил читать людей. Видеть страх, жадность, ложь, притворство.

Эту соплячку я читаю как открытую книгу. И в этой книге нет ни одной фальшивой строчки.

Она не врёт.

Чёрт возьми. Она действительно не врёт.

– Как тебя зовут? – спрашиваю тихо.

– Виктория, – шепчет она.

Виктория. Победа.

В этом подвале, пропахшем кровью и страхом, в этом аду, где люди теряют человеческий облик, стоит девушка с именем Победа и смотрит на меня так, словно я её единственный шанс.

И хуже всего, то, что я не могу просто отвернуться.

Поскольку что-то в ней уже зацепило. Что-то, чему нет названия. Не красота, не тело, не возраст. Что-то другое.

Я уже знаю: её глаза я не забуду никогда.

– Вы мне поможете? – спрашивает ещё тише.

Хочется съязвить, нагрубить, сказать какую-то гадость. Но вместо этого я снимаю свою футболку и протягиваю девушке. От ее платья никакого толка. Оно больше распаляет, чем скрывает.

Жду, пока наденет. Затем приподнимаю и сажаю на её платье. Вижу, что еле стоит. Сам становлюсь рядом, опираясь бёдрами о какую-то жуткую хрень. Хотя я не могу видеть её глаз, чувствую, что она украдкой рассматривает моё тело.

Посмотреть там есть на что. С четырнадцати лет я занимаюсь борьбой, всеми её видами. К тому же меня до сих пор тренирует отец. А опыта у него ещё больше, чем денег.

И похоже, малышке нравится всё, что она видит. Хотя и пугает.

Виктория. Не люблю длинных имён. Как и отец. Мою мать он до сих пор зовет Эми. Сократил от Эмилии.

– Вика…

– Тори, – неожиданно перебивает девчонка. – Дома меня называют Тори.

Мне нравится. Хотя это совершенно ничего не значит.

– Вы поможете, Леон? Мой папа…

– Только не предлагай денег, – предупреждаю я. – Уверен, что у меня намного больше, чем у твоего папы. Из-за которого ты и оказалась в этом дерьме.

Хмурится, но помалкивает. Видимо, не так наивна, как мне показалось вначале. Псы Кривошея просветили по дороге, остальное додумала сама.

– Совсем никакого выхода? – сникает она. – Если бы мне только позвонить папе. Он отдаст всё!

– Поздно, Тори! Дело уже не в твоем папе. Нужно запугать других, чтобы было неповадно, – чуть поворачиваюсь, чтобы смотреть на неё.

Не спорит. Сама всё понимает.

– Выход один, Тори. Зайти в клетку, затем из неё выйти.

– Как это?

– В клетку заходят два бойца. Никаких правил. Только оружие не допускается. Перед клеткой тщательно проверяют. Но если кому-то каким-то чудом удастся его пронести, то во время боя его можно использовать. Но я ещё не видел и не слышал, чтобы кто-то проносил.

Она внимательно слушает и снова кивает.

Глава 20. Не такой

– Убей меня, Леон. Сейчас. Я боюсь боли. Я не хочу мучиться, – она отрывает взгляд от какой-то видимой лишь ей точки на стене и умоляюще смотрит на меня. – Пожалуйста. Тебе ведь за это ничего не будет? Если там, на небе, что-то есть… если мы не уходим в никуда, я стану твоим ангелом-хранителем. Я все время буду ходить за тобой, каждую секунду.

Невольно вздрагиваю. Такого мне ещё никогда не предлагали. Может, у неё на фоне страха поехала кукушка? Даже у прожжённых отморозков такое бывает, я видел. Что говорить о слабой девчонке?

– Я не сошла с ума, я понимаю, что говорю, – словно читая мои мысли, добавляет девушка.

Раздается стук в дверь, затем на пороге появляется Кривошей. По морде вижу, что разочарован картиной. Думал застать пикантное зрелище.

– Не понравилась девка? – уныло гундит.

– Понравилась, – медленно тяну я.

Тори не сошла с ума, а я сошел, раз добавляю:

– Будет тебе второй боец.

Карабас катится ко мне, собираясь обнять. Предупреждающе выставляю вперёд руку.

– Во сколько сегодня бой?

Точное время становится известно в последнюю минуту. Кривошей чешет подбородок:

– Нужно намекнуть, что ты будешь драться. Это привлечет народ. Требуется дополнительное время. Думаю, часа через три.

Прикидываю:

– Значит в полночь?

– В полночь, – кивает довольный урод. – Но правила не меняются. Если выигрываешь, девку приходуешь по полной! Сам должен понимать – пожалеешь, те, что её сюда привели, добавят. Если останутся удовлетворены увиденным, оставят тебе. Я со своей стороны тоже попробую договориться, что приз только победителю.

Не верю ни одному его слову. Ещё больше в то, что выиграю. Похоже, что сегодня ночью мы вдвоём с Тори станем чьими-то ангелами-хранителями.

Вот зачем меня сегодня вообще понесло в это место? Чёрная кровушка отца взыграла, не иначе.

– Хочешь, сейчас попользуй, – милостиво разрешает Карабас. – Бешеный все равно после боя не разберётся. К доктору перед клеткой её никто не поведёт на проверку. Только дай Ирме её подготовить.

– Это как? – тут же спрашивает всё это время молчавшая Тори.

– Украсить твоё самое аппетитное место красивым камушком, – ухмыляется Карабас. – Ещё спасибо скажешь! Если Бешеный не попадет с первого раза, надвое разорвёт, как лягушку.

Тори спрыгивает со своего насеста и пытается залезть мне за спину, словно это ей может чем-то помочь. А у меня возникает идея… Наш единственный шанс.

Едва успеваю подхватить девчонку, не давая ей рухнуть на грязный пол. Такими темпами она от разрыва сердца еще до боя умрет. А я уже согласился. Кривошей её мёртвую на арену вытащит, лишь бы бой состоялся.

– Сам подготовлю, – бросаю ему. – И твоим советом воспользуюсь. Найди нам нормальную комнату и чистую простыню.

– Где ж ты здесь комнаты видел? – натурально удивляется Карабас. – Это же казематы, а не пятизвездочный отель!

– Кривошея…

– Я вам свой кабинет уступлю, – быстро соглашается хозяин этого вертепа. – Лучше ничего нет.

Киваю:

– Мы сейчас придем.

Хватаю Тори за руку и тащу за собой. Девчонка настолько шокирована, что всё ещё молчит и не сопротивляется. Бросаю на неё короткий взгляд. А с чего я решил, что она видит разницу между мной и Бешеным? Понятно же, что девочка тихая и спокойная. Скорее всего, даже в компании местных мажоров не бывает.

Продолжая держать её за руку, нахожу ранее виденного бойца Кривошея. Молодой парень чуть старше меня выполняет здесь самую грязную работу. Год назад проиграл крупную сумму. Кривошей оплатил долг. А когда было некого засунуть в клетку, толкнул туда его сестру.

Девушка не выжила.

В нескольких словах объясняю свою просьбу. Дима обещает достать всё необходимое через час. Добавляю, что если выживу, дам ему денег и помогу уйти от Кривошея. Сможет начать новую жизнь.

– Ничего не нужно, – качает головой тот. – Только бы увидеть, как эта мразь сдохнет.

Спрашиваю, где кабинет Кривошея. Парень показывает направление. Киваю головой и веду Тори в очередной коридор. Он хорошо освещён. Чувствуется приток свежего воздуха. Последняя дверь в конце коридора даже обита чем-то приличным.

Толкаю её.

Ручка массивная, латунная, в форме львиной головы. Вся эта бутафорская роскошь здесь, в подвале, смотрится дико. Но это и есть кабинет Кривошея. Его личное пространство.

Дверь открывается мягко, без скрипа.

– Заходи, – толкаю Тори вперед.

Внутри полумрак. Тяжёлые бордовые шторы задёрнуты, не пропускают ни лучика. Хотя здесь и нет окон – стена. Стол массивный, чёрного дерева, с инкрустацией. На столе стоит зелёная лампа под абажуром, она даёт тусклый свет. Рядом пепельница из тёмного стекла, полная окурков. Открытая бутылка виски.

Стены увешаны так, что глаза разбегаются. Дешёвые картины в позолоченных рамах – обнажённые женщины, батальные сцены, копии Айвазовского с неестественно яркими красками.

Глава 21. Всё пройдет

Леон расстилает чистую простыню, такую неуместную здесь, садится на диван и хлопает ладонью по своим коленям.

– Иди сюда.

Голос низкий, спокойный, без той стали, что была раньше. Я смотрю на него и не могу сдвинуться с места. Ноги словно приросли к полу.

– Я… я не могу, – шепчу.

Он не злится. Просто смотрит на меня. В его взгляде вдруг исчезает всё, что меня так пугает. Остаётся только усталость.

– Можешь, – говорит он тише. – Иди сюда. Я не кусаюсь.

Делаю шаг. Потом ещё один. Подхожу к дивану и замираю, не зная, что делать дальше.

Он берёт меня за руку и тянет вниз. Я сажусь к нему на колени, и это так странно, так неожиданно… так по-домашнему, что у меня перехватывает дыхание.

Его руки обхватывают меня за талию, притягивают ближе. Я чувствую тепло его тела сквозь одежду. Это приятно. Это успокаивает.

– Трясёт? – спрашивает, касаясь губами моего виска, втягивает мой запах. Я тоже вдыхаю чуть глубже, пытаясь почувствовать аромат его тела.

Киваю. Говорить не могу из-за стука зубов.

– Это пройдёт, – его руки гладят меня по спине, медленно, успокаивающе. – Ты просто испугалась. Но я здесь. Слышишь? Я здесь.

Я зажмуриваюсь, и по щекам текут слёзы. Уже не от страха, а от этого странного, невыносимого контраста. Минуту назад я была в аду, готовая умереть. А сейчас сижу на коленях у чудовища, и оно гладит меня по голове, как ребёнка.

– Не плачь, – шепчет он. – Не надо. Я не сделаю тебе больно. Ну… почти не сделаю.

Он усмехается, и в этой усмешке ощущается горечь. Я поднимаю на него глаза и вижу, что он смотрит на меня как-то странно. Словно я не очередная девка, а что-то важное.

– Какая же ты… – Леон не договаривает. Качает головой. – Ладно. Давай по-хорошему.

Его пальцы ложатся мне на щёки, вытирают слёзы. Осторожно, почти невесомо. Потом он наклоняется и целует меня. Мягко. Просто касается губ, чуть приоткрывает их своими. У меня перехватывает дыхание.

Я никогда не целовалась. Совсем. И он чувствует мою неловкость, моё неумение. И вдруг начинает учить. Медленно, терпеливо. Его язык касается моих губ, раздвигает их, проникает внутрь. Я не знаю, что делать, но он не торопит. Просто целует долго и глубоко, так, что у меня темнеет в глазах.

Когда он отрывается, я тяжело дышу. Смотрю на него, а в голове не остается ни одной мысли.

– Никогда не целовалась? Почему?

– Не хотелось, – признаюсь.

– А сейчас? Не понравилось?

– Понравилось.

Стаскивает с меня свою футболку. Я вздрагиваю, но он тут же гладит меня по животу, успокаивая.

– Тш-ш-ш. Всё хорошо.

Остаюсь в одних трусиках. Хочу прикрыться, но он не даёт. Берёт мои руки и кладёт себе на плечи.

– Не надо, – шепчет. – Ты красивая. Не прячься.

Я смотрю на него и вижу, что он не врёт. В его глазах не похоть, не жадность. Там что-то другое. Что-то, от чего внутри разливается тепло.

Я сижу перед ним в одном белье, и мне почему-то не стыдно. Страшно, но не стыдно.

Его ладони осторожно ложатся мне на грудь. Гладят, согревают.

– Красивая, – снова шепчет. – Очень красивая.

Я чувствую, как краснею. До корней волос. Леон наклоняется и целует мою грудь. Я вздрагиваю, выдыхаю. Его губы тёплые, мягкие, они касаются соска, и по телу разбегаются мурашки.

– Нравится? – спрашивает, поднимая глаза.

Я киваю. Слёзы уже высохли.

Он гладит меня по спине, по животу, по бёдрам. Медленно, не торопясь, изучая. Его пальцы забираются под резинку трусиков, и я замираю.

– Можно? – спрашивает у меня.

– Можно, – шепчу я.

Он стягивает их, и я остаюсь совсем голая. Сижу у него на коленях, прижимаюсь к его груди, пряча лицо.

– Не прячься, – просит. – Посмотри на меня.

Я поднимаю голову. В его взгляде нет ничего пугающего. Только тепло.

– Ложись, – говорит он, помогая мне лечь на диван. Сам садится рядом, гладит мои волосы, плечи, руки. – Закрой глаза. Просто чувствуй.

Я закрываю. Его руки скользят по моему телу везде, где только достают, касаются самых сокровенных мест, но это не стыдно. Мне нравятся его прикосновения.

Пальцы раздвигают меня там, внизу. Я вздрагиваю, напрягаюсь.

– Тш-ш-ш, – слышу его голос. – Расслабься. Я просто посмотрю.

Я чувствую его дыхание. И вдруг понимаю, что он целует меня там. Его язык касается самого чувствительного места, и я вскрикиваю от нового, острого ощущения.

– Тише, – шепчет он, обжигая горячим дыханием. – Всё хорошо. Просто дыши.

Я дышу. А он медленно и осторожно продолжает, словно пробует на вкус. И это сводит с ума. Когда он поднимается, я тяжело дышу. Смотрю на влажные губы Леона, в его тёмные глаза. Сейчас в них то самое, чего я боялась, но теперь это не пугает.

Глава 22. Запах смерти

Мне хочется в душ, но Леон не знает, есть ли он здесь и кто там мылся до нас. В чемоданчике Ирмы лежит пачка влажных салфеток. Мужчина вытирается сам, натягивает бельё и джинсы, но не застёгивает их, затем вытирает меня.

Крови совсем чуть-чуть, и больше она не показывается. Он вновь наливает смазки себе на пальцы, затем прямо из флакона льет мне на промежность, заталкивая в попу. Из-за её количества проникновение одного пальца я почти не чувствую, а вот когда добавляет второй, появляется дискомфорт.

Я верчусь, пытаясь уйти от проникновения. Но Леон вновь начинает массировать клитор. Ощущения становятся приятными, хотя он не просто двигает пальцами, а растягивает.

Надевает презерватив, несколько пачек которых лежат в чемоданчике, и, не вынимая пальцы из моей попы, вновь входит в меня. В этот раз он не ложится на меня, а подтягивает к своим бедрам.

Боли нет, хотя проникновение очень глубокое, а из-за его пальцев я чувствую себя переполненной им. Мужчина двигается неторопливо, внимательно следя за выражением моего лица. Убирает пальцы, но лишь затем, чтобы приставить член к задней дырочке, добавив ещё смазки.

– Нет, – пищу я, упираясь в него руками.

– Не сжимайся, – отводит в сторону мои руки. – Только больно себе сделаешь. Полностью входить не буду, но ты должна попробовать принять меня. Я не знаю, удастся ли этого избежать в клетке. Лучше быть готовой. Помоги мне, а не борись мной.

Он вновь начинает ласкать чувствительный бугорок и, как и обещал, входит даже не наполовину, а меньше. Я не могу разобраться в собственных ощущениях. Дискомфортно, но сильной боли нет. Вполне терпимо. Но Леон очень осторожен. А представить кого-то на его месте я просто не могу!

Постепенно движения мужчины становятся более резкими и глубокими. Я чувствую, как ещё больше разбухает, готовясь к взрыву, его каменная плоть. Он всё ещё сдерживается, но мне уже ощутимо больно, и я переплетаю свои пальцы с его, пытаясь вернуть ему собственную боль.

Леон кончает, на несколько секунд замерев во мне, а я невольно думаю о том, что было бы, если бы он не сдерживался?

– Тебе понравится, – вновь обещает. – В следующий раз всё обязательно понравится.

– Ты хочешь со мной встретиться? Там, в другой жизни? – спрашиваю я. Чем бы ни закончилась эта ночь, я уже знаю, что моя жизнь разделилась на «до» и «после». И совсем не от потери невинности.

– Конечно, – уверенно отвечает мужчина. – Должно же быть у тебя первое свидание?

Накрывает меня пледом и приводит себя в порядок. Раздается негромкий стук в дверь. Я бросаю взгляд на висящие на стены часы. Прошёл только час. Или время боя перенесли?

Но в кабинет заходит молодой мужчина, к которому мы подходили в коридоре. В его руках небольшая подарочная коробочка, а в ней…

Я закрываю глаза и не открываю их до тех пор, пока другой мужчина не уходит.

Смотрю на Леона. Он вновь прокручивает камешек анальной пробки, рассматривая со всех сторон. Я подобную игрушку вижу впервые, но сразу замечаю её необычность.

– Когда ты говорил, что у нас будет один-единственный шанс, ты имел в виду это?

– Да, это. Не бойся, она для тебя безопасна. Сама по себе не прокрутится. Попробуй.

Я пробую. Наверное, он прав. Только это означает, что:

– Леон, ты собираешься засунуть в меня эту штуку?

– А у тебя есть другой план? – резко поднимает голову и смотрит мне в глаза. – Она меньше моего члена и значительно короче. Чувствовать будешь, но это не больно. А сейчас выбирай, либо я сам засуну её в тебя, либо Ирма.

– Ты, – отвечаю я. Выбирать здесь не из чего.

После того как Ирма наносит на моё лицо яркий макияж и заставляет надеть вульгарный костюмчик, который ничего не скрывает, заходит Кривошей и сообщает, что предстоящий бой вызвал ажиотаж, и он решил ещё подождать, чтобы собрать больше народа.

– Отведите меня к Леону, – прошу я.

– Отведи, – соглашается толстяк.

Ирма пытается вытолкнуть меня в коридор почти голой, но я хватаю с дивана футболку Леона и надеваю на себя. Женщина собирается стащить её с меня, но я упираюсь.

– Оставь её, – решает Кривошей. – Ещё трахнут по дороге. И у Леона пропадет желание драться. А такого, как он, ничем не заставишь.

Я иду по коридору, и каждый шаг отдаётся в висках. Туфли на высоких каблуках – единственное, что осталось от моего вечернего наряда, который я надела на день рождения однокурсницы – цокают по бетонному полу, и мне кажется, что этот звук привлекает внимание всех, кто здесь есть.

Сальные взгляды скользят по моим голым ногам, по футболке Леона, которая достаёт почти до колен, но всё равно не скрывает, что под ней ничего нет. Я чувствую эти взгляды кожей, липкие и тяжёлые, но не могу ни ускориться, ни замедлиться. Просто иду за Ирмой, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

Она открывает какую-то дверь, и я слышу гул. Нет, не гул, а рёв. Приглушённый, но от этого не менее жуткий. Запах пота и металла ударяет в нос.

– Стой здесь, – бросает Ирма и протискивается вперёд, чтобы быть ближе к происходящему.

Глава 23. Последний бой

Голос низкий, хриплый, с каким-то звериным рыком. В нём нет ничего человеческого.

Всё затихает. Мгновенно. Люди, которые минуту назад орали, свистели, брызгали слюной, уступают дорогу чудовищу. Расступаются перед ним, как перед чумой.

Я тоже смотрю.

И понимаю, что́ чувствует загнанная в угол мышь, когда на неё смотрит удав.

Бешеный.

Он огромен. Не просто высокий, а широченный как глыба. Мышцы бугрятся под кожей так, что кажется, она сейчас лопнет. Голова сидит прямо на плечах, потому что шеи почти нет. Лицо... если это можно назвать лицом. Расплющенный нос, глубокие шрамы, рассекающие щёки и лоб, маленькие, тёмные глаза без зрачков. В них нет ни мыслей, ни чувств. Только голод.

Бешеный смотрит прямо на меня. На мои голые ноги, на футболку Леона. Смотрит так, словно я уже его.

– Хороша, – цедит он. – Жаль, что быстро сдохнет.

Леон делает шаг в сторону, загораживая меня. Я вижу только его широкую, напряжённую спину.

– Ты сдохнешь быстрее, – спокойно отвечает Леон.

Бешеный скалится. Зубы у него жёлтые, острые, как у зверя. Он поворачивается и уходит. Люди снова расступаются, провожая его взглядами, полными животного страха.

А я стою и смотрю на Леона. На то, как он рвано дышит, готовясь к последнему бою.

И впервые в жизни я завидую тому, кого только что убили. Потому что его мучения уже кончились. А наши – только начинаются.

У выхода к основной арене Ирма и ещё одна неприятная женщина стаскивает с меня футболку и помогает нам, всем троим, надеть на лицо маски.

Как Леон и предупреждал, его и Бешеного тщательно проверяют на спрятанное оружие, которое спрятать в принципе и негде. Оба мужчины босиком, в одних свободных шортах.

Мне тоже приказывают снять туфли.

На мне полупрозрачный лифчик и короткая юбка. Без белья. Охранники ощупывают меня, но понятно, что спрятать на мне тоже ничего не возможно. Один из них тянется, чтобы подергать пробку, но под грозным рыком Леона убирает руку в сторону.

Леон на секунду отвлекается, и Бешеный, воспользовавшись этим, хватает меня, бросает себе на плечо и выносит в центр арены. Меня едва не тошнит от неприятного запаха, исходящего от его тела. Это – не запах пота. Это вонь от немытого тела.

Существо, которое меня схватило, давно потеряло человеческий облик. Бешеный больно бросает меня на песок и защелкивает на шее тяжелый металлический ошейник. От него к столбу тянется длинная прочная цепь. На несколько мгновений я проваливаюсь в темную яму, видимо, от резкого недостатка кислорода.

Прихожу в себя от рёва толпы. Этот звук не имеет ничего общего с человеческим – низкий, утробный, он идёт не из глоток, а из самого нутра зверей, которых выпустили на волю.

Мужчины и женщины, сейчас напоминающие мне диких бешеных зверей, облепили наружную клетку. Их глаза горят голодом. Они жаждут крови.

Внутри ещё одна клетка. Металлическая тюрьма в тюрьме, где насмерть бьются двое мужчин.

Белый мягкий песок, такой я видела на Мальдивах, заляпан кровью. Воздух пропах её сладким приторным запахом, от которого свербит в носу и хочется блевать.

К этому запаху примешались пот, алкоголь, перегар и… ожидание смерти. Это чувствуют все. И предвкушение чьего-то скорого конца возбуждает зрителей ещё больше.

Бои без правил.

Хотя нет, одно всё же есть. Живым уйдёт только один.

Я сижу на коленях в центре, прикованная за шею цепью к ржавому столбу. Уже больше часа. Металлический ошейник больно впивается в кожу при каждом моём движении. Я стараюсь не дышать слишком глубоко, чтобы не чувствовать этот запах, но он проникает всюду – в рот, в нос, в лёгкие, в самую душу.

Двое мужчин сходятся в последней схватке. Один – старше, массивнее, опытнее. Его тело, бугрящееся мышцами, покрывает густая сеть татуировок: драконы, черепа, языки пламени. Каждое движение отточено, выверено, он смакует каждую минуту боя. Его выпады предназначены не столько противнику, сколько толпе – он работает на зрителей, заставляя их визжать от восторга.

Второй – молодой, ненамного старше меня. Высокий, с сильным, прокаченным телом, но на фоне соперника он выглядит почти мальчишкой. Он не играет на публику. Он не улыбается, не кривляется, не бьет себя кулаками в грудь. Он защищается. И, как ни странно, защищает меня.

До этого дня мы не были знакомы. Я даже не знала его имени. До этого дня я понятия не имела, что могу оказаться в кровавой, жестокой сцене, которую даже по телевизору смотреть не могла – всегда проматывала, зажмуривалась, переключала канал.

Но сейчас перемотать нельзя. Это происходит здесь и сейчас. Со мной.

Бойцы вновь расходятся в разные стороны, тяжело дыша, пожирая друг друга глазами. Толпе это не понравилось. В клетку летят бутылки из-под спиртного и горящие сигареты. Одна бутылка разбивается о прутья, окатив меня брызгами пива. Другая – о стену за моей спиной, осыпав стеклом. Чья-то сигарета падает в песок у моих коленей, продолжая тлеть.

У мужчин больше места для манёвра. А я уже вся мокрая, липкая, провонявшая алкоголем.