Чужая невеста. Сделаю своей

Пролог

Рахман – милостивый. Хватаюсь за эту соломинку. Ну не может человек с таким именем быть бездушным.

– Отпусти меня, – прошу его. – Отпусти, – повторяю как заведенная. Нет человека на свете, сердце которого не тронут искренние мольбы.

Я смотрю на него с надеждой, умоляя взглядом. Страдания вырываются всхлипом, по щеке скатывается слеза – не могу сдержать своей горечи. Всего час назад я плакала от счастья, а сейчас… Мне кажется, я умру, если не вырвусь из этого плена, из этой удушающей ловушки.

Но в глазах стоящего передо мной человека непроглядная темнота и холодное безразличие. Не смею приблизиться к этой ледяной глыбе. Глаза его черны как ночь, а взгляд не обещает ничего хорошего.

Мне так не хочется обманываться на его счет.

– Ну, пожалуйста, если вам жалко для меня машины, отпустите просто так, я дойду пешком, своими ногами. Пожалуйста, не берите на душу грех.

– Не для того ты здесь, девочка, чтобы сразу покинуть мой дом.

– А для чего же? – растерянно шепчу.

Ледяная темнота, вымораживающая внутренности, застыла в глубине его зрачков.

– Из этого дома ты выйдешь только моей женой, – звучит его оглушающе вкрадчивый голос, как раскат грома. Смысл произнесенной фразы не сразу доходит до меня.

– Что? – неверяще переспрашиваю.

Такого не может быть. Шум в ушах перекрывает бешеное биение сердца.

– Вы не можете меня здесь удерживать, не имеете права! Я замуж выхожу! Сегодня!

– Да, – спокойно произносит мужчина, будто в насмешку подтверждая мои слова.

Смуглое лицо едва вздрагивает в непонятной мне эмоции и тут же расслабляется.

– Ты выходишь замуж. За меня. – оглушительно звучит его утверждение.

– Нет! Ни за что я не выйду за вас! Вы… вы старый!

Он едва оскаливается в кривой усмешке.

– Ложись, отдохни. Тебе предстоит долгий вечер.

Только сейчас осознаю, куда меня привезли. Мы в спальне. Огромная комната в одиноком доме где-то в горах, за высоким окном – лишь темнеющий склон и бездонное небо. Центром этого безмолвного пространства служит неправдоподобно большая кровать, на которую он указывает взглядом. Легко сказать. Как лечь в таком состоянии? Я не могу расслабиться, нервы натянуты как струны, а платье я просто не смогу снять самостоятельно – ряд мелких красивых пуговичек на спине, которые так понравились мне в этом фасоне, не дадут этого сделать. Слезы новым потоком поплыли по щекам. Мне кажется, мой стойкий макияж давно испорчен, я выгляжу жалкой в своей попытке разжалобить этого черствого человека. Он вбил себе в голову немыслимую вещь! Он хочет жениться на мне. Но! Я – чужая невеста.

Именно это произношу в отчаянии.

– Я – чужая невеста. Чужая, чужая. Не ваша!

– Ты, – угрожающе делает он ко мне шаг, пугая вымораживающим спокойствием, – теперь. Моя. Невеста.

Я открываю рот в тщетной попытке возразить, но слова, застряв в горле, так и остаются там, когда я смотрю в его застывшие черные зрачки, смотрящие на меня не моргая.

Он пугает меня одним своим взглядом, я забываю, что хотела сказать.

– И станешь моей женой, – припечатывает словно бетонной плитой.

Осознание наваливается стремительно. Нет, я все еще не хочу верить его словам. Не хочу принимать такую правду. Я хочу к Рахиму, моему доброму и нежному жениху.

Нет, не хочу за него!

О, Всевышний, спаси меня!

Глава 1. Полное счастье

Это самый счастливый день в моей жизни.

Я выхожу замуж!

За любимого Рахима.

Волнение трепещет в груди пойманной птицей.Я волнуюсь, боюсь и счастлива одновременно! Такое возможно?

Папа вывел меня из дома и самолично посадил в машину,в последний раз поцеловал в лоб, дав последнее наставление:

– Будь послушной женой.

“Будь счастлива, дочка”, – прозвучало более тихо, но я услышала.

Слезы снова нестерпимым желанием выступили на глазах.

– Не плачь, люди подумают, что я насильно выдаю тебя замуж.

Сквозь мутную пелену слез улыбаюсь, я счастлива, и только этим обусловлены мои слезы.

Не в силах сдержать своих чувств,порывисто обнимаю отца – эту несокрушимую скалу, каменный столп нашей семьи.

Он отдает старшую дочь,нехотя расставаясь.

– Ну все, дочка, – поглаживает по спине, успокаивая.

Отпускаю отца,неохотно разжимая объятия.

Сегодня мне предстоит покинуть порог отчего дома и уехать к мужу.

Ах, милый Рахим. Щеки опаляет румянец смущения.

Сегодня я стану по-настоящему взрослой.Не могла уснуть эту ночь, я наконец уеду к любимому.

Мы переписывались до утра,я уснула с телефоном в руках с полным от счастья сердцем, когда меня скосил сон на несколько часов.

А утром меня разбудили сестрицы. Прическа, укладка, макияж – все должно быть в образе невесты безупречным!

Традиционное белое платье с золотой вышивкой по подолу и рукавам,ажурным орнаментом поднимается по лифу.

– Самая красивая сегодня – это ты, – нашептывает в ухо Амина, красиво укладывая локоны под платок. – Эту красоту увидит только муж.

Да, сегодня я впервые откроюсь мужчине, своему любимому и единственному.

– Перестань, – шепчу, прикладывая руки к щекам, остужая пылающую кожу.

– И самая счастливая, – подтверждает Зарина. – Эй! Не порть мой шедевр. – убирает мои руки. – Я столько старалась, создавая идеальный тон!

С серьезным видом взмахивает кисточкой, поправляя итак идеальный мейк. Не выдержав, начинает заразительно хихикать, и на моих губах появляется благодарная улыбка.

Они младше меня на три и четыре года,но тоже мечтают о счастливом замужестве.

А вот Румиса грустит.Ее любовь умерла, только зародившись. Случайная встреча с сыном нашего заклятого врага испортила все планы. Кто же думал, что она в него влюбится? Я и предположить не могла, что случайным парнем на улице окажется Бойсангур Инасаламов. А мне так хотелось для нее личного семейного счастья.

– Не думай обо мне, – придерживает за плечи Румиса, обнимая со спины, заглядывает в зеркало, в котором отражаемся мы обе. – Я знаю, о чем ты думаешь. На нем свет клином не сошелся, я – норм, – улыбается одними губами, а глаза – грусть-грустная.

– Сегодня твой день.

Я знаю, она тоскует по этому парню, имя которого в нашей семье под запретом.

– А-а-а, все! Времени не осталось, машина жениха приехала! – выглядывает из окна Аминка, взмахивая руками, как воробышек.

За окном затихает невыносимый гомон клаксонов.

Мама залетает в мою комнату:

– Приехали, Сумми! Готовься!

Папа за руку выводит из дома.Прямая спина – свидетельство его нерушимой воли.

Нас окружает толпа,многие родственники съехались на мою свадьбу. Девочки в белых пышных платьях, сродни моему, разбрасывают по дорожке перед нами лепестки белых роз.

Кожаное сиденье машины молочного оттенка поскрипывало под платьем, мама своими руками аккуратно укладывает пышный подол моего свадебного платья в салон, выпрямляя складки и приглаживая фатин.

– Большой чемодан – в машину невесты, остальные распределить по машинам, – строго распоряжается мама многочисленными “сундуками” приданого, которые выносят из дома.

– Будь счастлива, дочка, – поворачивается ко мне, смахивая слезы. – Пусть Всевышний подарит тебе счастье!

– Я переполнена счастьем, мамочка, спасибо тебе за все… – голос срывается от переизбытка чувств.

– Мам, можно я поеду с Сумайей? – подходит Зарина.

Она осматривает салон машины, где все пространство заднего сиденья занимают пышные оборки моего платья и немножечко я – места для другой живой души уже не найти.

– Места нет, ты же видишь,– отвечает мама, – помнишь платье, будет некрасиво.

– Ну, ма-ам, я спереди сяду. Там же свободно.

Мы все оглядываемся на затылок мужчины, что тенью сидит за рулем в ожидании, когда завершаться проводы невесты и можно будет тронуться в путь.

Мельком замечаю унылое выражение водителя в отражении зеркала, будто приехал не на свадьбу, а на похороны близкого родственника. Но в следующую секунду стряхиваю странное наваждение, навеянное неприятным лицом. Машина приехала от будущего мужа – у меня нет оснований переживать.

– Не придумывай. Кто тебе даст туда сесть? – тихо замечает мама. – Спереди будет сидеть твой брат. Не спорь сейчас. Иди в машину к отцу.

Надув губы, Зарина неохотно отходит. Младшенькая сестричка любит показать норов.

Дверца захлопнулась, отсекая духоту июльской улицы.

Авто тронулось, родные лица за стеклом поплыли, растворяясь в слезах и улыбках. Я помахала рукой, прощаясь со своей прежней жизнью навсегда.

Белая машина невесты увозила меня от дома, а дальше моя жизнь превратилась в какой-то ужасающий триллер с элементами погони.

Очередной раз ловлю на себе пристальный взгляд водителя в зеркале заднего вида. Ежусь от него становится неуютно. Не хочу чужих мужских взглядов,у меня есть жених. Мула проведет церемонию в доме Рахима и я стану законной женой.

На очередном перекрестке машина резко набирает скорость, вырываясь вперед на красный сигнал светофора, оставляя позади весь свадебный кортеж.

Глава 2. Спасение

Не зря хмурое лицо водителя мне не понравилось сразу.

Я только сейчас заметила, что соседнее с ним сиденье пустует. Но я отчетливо помню, что сказала мама – это место займет брат.

Паника накатывает новой удушающей волной, участив и без того бешеный пульс. Мне так страшно, как никогда не было в жизни. В горле пересыхает, а сердце вот‑вот выпрыгнет из грудной клетки.

– Куда мы едем?! – спрашиваю в панике.

Полный игнор. Он лишь дергано, нервно поглядывает в боковые зеркала. В одно из них я ловлю смутный отсвет. Одна машина все‑таки рванула за нами, отчаянно пытаясь не отстать. Неужели это Мансур за рулем?

Это крохотное обстоятельство вдруг воодушевляет надеждой и решительностью. Нужно во что бы то ни стало остановить этого водителя!

Телефон. Где мой телефон?!

Лишенная всякого изящества, я начала обшаривать складки пышного платья. Бесполезно, вспоминаю, что сумочка осталась у мамы. Я отрезана.

– Почему вы молчите?! – мой голос срывается.

Я осматриваю водителя – невзрачный, серый мужчина в пиджаке – на такого я не обратила бы внимания на улице.

Голова кружится то ли от волнения, то ли от частого дыхания. Чувствую себя еще неуютнее в тесноте свадебного платья, и в салоне становится внезапно душно.

– Отпустите! – панически взвизгиваю.

– Сядь и не рыпайся! – резко осаживает, на секунду оборачиваясь. Взгляд такой дикий, пугающий, как у бешеной собаки. Инстинктивно отшатываюсь, вжимаюсь в спинку сиденья. Вся моя напускная смелость пропадает. До одури страшно. Я всегда боялась мужчин с такой подавляющей аурой, одного крика достаточно – сразу пропадают всякие мысли перечить.

Как же хорошо, что мама уберегла Зарину… Не позволила сесть к незнакомцу в эту машину. Страшно представить, как перепугалась бы мелкая в такой обстановке.

Никто и подумать не мог, что водитель, присланный женихом, окажется предателем.

Что он делает? Куда увозит меня?

Мансур не позволит ему оторваться от преследования. Обязательно догонит.

“Все будет хорошо”, – уговариваю себя.

Нужно успокоиться и придумать что‑нибудь. Но, как назло, под рукой ничего, кроме оборок платья. Вот если бы отвлечь его от дороги, он замедлит скорость и тогда...

Да, точно! Нужно отвлечь его разговорами. Заставить сделать ошибку.

– Что вам от меня нужно? Куда вы меня везете? – панически спрашиваю на грани истерики. – Остановите, меня укачивает. Сейчас стошнит! – прикрываю ладонью рот, имитируя дурноту.

Но мужчина не ведется, он больше занят дорогой. Наша скорость не снижается. Похоже ему все равно, если я испачкаю салон.

Лихорадочно придумываю, как еще можно заставить остановить машину. Что сказать или сделать – вынудить свернуть его к обочине.

Мои глаза мечутся по салону в поисках хоть чего‑то, что может стать спасением. Бесполезно. Руки трясутся так сильно, что пальцы не слушаются.

Отчаянно бью ладонью по водительскому сидению.

– Сядь, не рыпайся, – рявкает он.

В следующий момент мне становится не до шуток. Машина делает несколько резких поворотов. Затылок больно бьется о боковую панель. Я, вжимаясь в дверцу, не отпуская ручки.

За окном вместо знакомых улиц начинают мелькать ухабистые проселки, а потом и вовсе потянулась пыльная грунтовка, ведущая в горы.

– Куда вы сворачиваете?! Сюда нельзя! – кричу отчаянно, но мои слова тонут в грохоте, когда колеса находят очередную яму.

Машину бросает и трясет, как щепку в бурном потоке. Меня швыряет на сиденье, я пытаюсь удержаться, но очередной кочкой меня подбрасывает, и я чувствую, как голова с глухим, болезненным стуком ударяется о стекло. В глазах потемнело, в висках загудела тупая волна тошноты и боли.

С трудом оторвавшись от холодного стекла, я успела увидеть в боковое зеркало то, что искала, – нашу машину, ту самую, что пыталась не отстать.

– Еще немножечко, пожалуйста, быстрее, – шепчу им.

Машина отчаянно скакала по ухабам метрах в двухстах позади, но расстояние между нами не сокращалось. Моя надежда, мой брат – отставал, теряясь в клубах нашей пыли.

– Не исчезай из виду, Мансур, – шепчу отчаянно, цепляясь за эту надежду.

Я посмотрела на затылок водителя в испуге. А вдруг услышит меня? Но дорога заботит его больше.

Внезапное осознание, ледяными щупальцами пробирается в душу. Страх взрывается безумием отчаяния. Если сейчас не остановить его, меня увезут в никуда, навсегда.

Мысли обрели ясную четкость, в моих интересах, сделать хоть что-нибудь.

Но дорога неровная и это может быть опасно. Как же страшно. Но если совсем ничего не предпринять неизвестно, чем все закончится.

Понимаю простую истину: спасение утопающих дело рук самих утопающих.

И тогда я понимаю, та неведомая жизнь, в которую меня везут, страшнее любой аварии. Она уже не будет моей жизнью. Это придает решимости.

Тело спружинивает само, как только мысленно я смиряюсь с последствиями. Отталкиваюсь от кресла, рванув вперед, через проем между сиденьями. Мне надо просто его дезориентировать, лишить возможности вести машину. Тогда любой здравый человек надавит на тормоза – я именно так бы и поступила.

С хриплым вскриком вцепилась обеими руками в лицо мужчины, стараясь закрыть ладонями глаза. Кожа под пальцами была неприятна, щетина кололась, но я терпела противные ощущения.

– Ах, ты! – дико заорал он.

Машина вильнула, заскрежетала по камням. Одной рукой он яростно пытался оторвать мои пальцы, другой судорожно держал руль. Затем последовал резкий, мощный толчок – он ударил меня локтем в грудь. Воздух с силой вышел из легких. Хватка ослабла, и следующий удар открытой ладонью пришелся мне в плечо и голову.

Я отлетела назад, ударившись затылком о металлический каркас спинки переднего сиденья. Мир взорвался ослепительной вспышкой боли, а потом мгновенно, как провал в глубокий колодец, поглотился густым, непроглядным мраком. Последнее, что я успела почувствовать, – это тошнотворное вращение и звук двигателя, становившийся все глуше, будто меня уносило течением на самое дно.

Глава 3. Невеста

Ох, это всего лишь сон!

Вся эта жуткая погоня, преследование, отмороженный водитель – все сон.

За окном уже рассвело! А я все валяюсь в кровати и чуть не проспала собственную свадьбу! Почему сестренки не бегут меня будить? Я и молитву проспала. Вот ведь засоня! Меньше нужно с женихом до рассвета болтать по телефону. Божечки, снова поднимается удушающая волна безграничного счастья, как вспоминаю о предстоящей свадьбе.

Уже сегодня!

Я лежу на кровати, очень неудобно, все затекло. Надо вставать.

Но погодите.

Почему на мне свадебное платье? И кровать не расстелена,

Еще не успев осознать всю величину трагедии, кровь в жилах начинает стыть.

Я бегло осматриваю комнату, бросаю взгляд на окно.

Это не моя комната!

Все, абсолютно все незнакомое!

За окном не светает, а опускаются вечерние сумерки!

Паника полноправной волной захлестывает, заставляя подпрыгнуть с кровати, подобрав мешающие юбки.

Что это? Это был не сон?

Точно. Это не сон – настоящий кошмар!

Подбегаю к окну, выглядывая на улицу. Как же красиво здесь…

Из окна открывается потрясающий вид, невыносимая красота величественных гор, покрытых густой зеленью, но даже она не может умалить моих страданий.

Где это я?

Ничего не понимаю. Как я здесь оказалась?

Последнее что помню – мою неудачную попытку остановить водителя.

Открываю створку, выглядывая наружу.

Тут же прохлада вечернего ветерка овевает лицо, нет той удушающей духоты летнего города, что преследуют в июле и августе. Должно быть мы высоко в горах.

Дом судя по всему небольшой и стоит где-то в селе на отшибе. С этой стороны здания не видно ничего кроме горных долин и густых лесов, окупировавших склоны.

– Закрой окно, вывалишься, – пугает меня строгий мужской голос.

Подпрыгнув от испуга, резко выпрямляясь как струна, не отходя от окна. Комната не слишком большая и между нами всего пару метров.

Передо мной стоит незнакомый мужчина. Не тот водитель, который наверняка привез сюда.

Этот выглядит строже и солиднее. Смуглое лицо, черные как смоль волосы, черная рубашка застегнута на все пуговицы, оставив одну у самого горла. Брови вразлет сейчас сведены вместе, а на лбу прорезались отчетливые морщины.

– Кто вы?

Боюсь покидать облюбованное место у окна, несмотря на угрозу мужчины. Вывалиться не так страшно, как оказаться в незнакомом месте с незнакомыми людьми, а точнее мужчиной.

– Хозяин этого дома.

– Как я здесь оказалась? Как вас зовут? – начинаю быстро забрасывать вопросами.

– Рахман.

Он произносит одно лишь слово.

Рахман – красивое имя, под стать мужчине. Я бы сказала, что ему идет.

Жду ответ на второй мой вопрос, но его не следует.

Сказал мне имя и все?

– Как я здесь оказалась? – переспрашиваю заново.

– На машине.

Я недовольно поджимаю губы. Как же тяжело вытягивать все по слову.

– На машине? – подсказываю,где стоит продолжить ответ.

– На машине, – коротко кивает.

И все? Снова молчит. Не болтливый попался мне хозяин.

– Сегодня это твоя спальня, – разворачивается он в сторону двери, – и окно лучше закрыть, здесь высоко.

– Подождите! – делаю шаг к мужчине в попытке остановить.

Он останавливается и снова поворачивается ко мне. Черные глаза дарят неуютную изморозь холодных мурашек по спине.

– Что ты хотела?

Что я хотела?! Я домой хочу!

– Но я же…, вы же…

Я замуж сегодня выхожууу! – подкатывает к горлу обида. А я здесь. Зачем? Почему?

– Зачем вы меня привезли сюда?

– Не я привез, – спокойно отвечает.

– Тогда отпусти домой, – шепчу умоляя.

– Не сегодня, девочка.

Он направляется на выход, не собираясь дальше продолжать разговор.

А я не могу отпустить его!

Не могу здесь остаться!

Не могу провести ночь в доме мужчины! В постели, которая, возможно, принадлежит ему!

Рахман – милостивый, хватаюсь за эту соломинку,

Ну не может человек с таким именем быть бездушным.

– Рахман, отпусти меня, – прошу его, – отпусти! – повторяю как заведенная, нет человека на свете, сердце которого не тронут искренние мольбы.

Я смотрю на него с надеждой мольбой, страдания вырываются всхлипом, по щеке скатывается слеза, не могу сдержать своей горечи. Всего несколько часов назад я плакала от счастья, а сейчас… Мне кажется, я умру, если не вырвусь из этого плена, из этой удушающей ловушки.

Но в глазах, стоящего передо мной человека непроглядная темнота и холодное безразличие. Не смею приблизиться к этой ледяной глыбе. Глаза его черны как ночь, а взгляд не обещает ничего хорошего.

Мне так не хочется обманываться на его счет.

– Ну пожалуйста, если вам жалко для меня машины отпустите просто так, я дойду пешком своими ногами. Пожалуйста, не берите на душу грех.

– Не для того ты здесь, девочка, чтобы сразу покинуть мой дом.

– А для чего же? – растерянно шепчу.

Ледяная темнота, вымораживающая внутренности, застыла в глубине его зрачков.

– Из этого дома ты выйдешь только моей женой, – звучит его оглушающе вкрадчивый голос, как раскат грома. Смысл произнесенной фразы не сразу доходит до меня.

– Что? – неверяще переспрашиваю.

Такого не может быть. Шум в ушах перекрывает бешеное биение сердца.

– Вы не можете меня здесь удерживать, не имеете права! Я замуж выхожу! Сегодня!

– Да, – спокойно произносит мужчина, будто в насмешку подтверждая мои слова.

Смуглое лицо едва вздрагивает в непонятной мне эмоции и тут же разглаживается.

– Ты выходишь замуж. За меня. – оглушительно звучит его утверждение

– Нет! Ни за что я не выйду за вас! Вы… вы старый! – выпалив это замираю, опасаясь реакции. Подоконник моя единственная опора и спасение, иначе ноги не выдержат и я упаду как подкошенная.

Зря я это сказала. Я совсем одна здесь. Рядом нет ни отца, ни братьев, некому защитить меня и мою честь и от этого становится еще обиднее. Я ведь ничем не заслужила такое отношение. Всю жизнь была примерной дочерью, послушной девочкой.

Глава 4. Беременна?

И почему я решила, что спасение утопающих – дело рук самих утопающих? В который раз судьба напоминает, что шутки с ней плохи. Если б я не полезла на водителя с голыми руками, не потеряла сознания, может, запомнила бы хоть дорогу назад…

Спорить с мужчиной, стоящим передо мной, возможно, вдвое старше меня, не доставляет удовольствия. Я бы вовсе отказалась от такого «счастья», но остаться в этом доме вдвойне безрассуднее.

Борода мужчинам значительно смягчает возраст, вот и сейчас не могу определить, сколько лет Рахману. Может, сорок? Лоб обильно испещрен морщинами, а это признак возраста. Но глаза необычайно живые.

Меня сначала возмутил сам факт – такой произвол, самоуправство, настоящее похищение. В голове не укладывается, как можно быть таким самоуверенным? Придумал себе, что я буду его женой!

Никогда на свете этому не бывать.

Я не дам согласия, даже если придет мулла. Выйти за нелюбимого это худшая кара, что могут послать небеса.

– Вы не понимаете! Там гости… Все ждут только меня. У меня свадьба сегодня, – повторяю как заведенная, пытаясь воззвать к совести. – Вы должны вернуть меня немедленно!

Сама от себя в шоке, как категорично прозвучал мой голос. Должно быть я тоже не в себе. В прострации стою перед мужчиной.

Как можно похитить невесту прямо со свадьбы? Из самого свадебного кортежа! Нужно быть совсем отбитым и беспринципным.

– Мой отец – Исмаил Дикаев! – с гордостью, почти с вызовом, произношу. Этот аргумент должен сработать. – Вы ответите за это! Кровью!

– Ну-ну, девочка, не разбрасывайся такими словами, – лишь усмехается он, и от этой спокойной усмешки мне становится еще холоднее.

– Из-за вас у меня срывается свадьба! Ненавижу!

– Это я переживу, – складывает на груди руки.

Он совсем ничего не боится? Почему имя моего отца, известного бизнесмена в городе, не вызывает никакой реакции? Будто ему все равно.

– Назовите свое имя, если у вас есть честь!

– Рахман.

– Я знаю, что вас зовут Рахман! А дальше?

– Достаточно просто Рахман.

Какая шутка судьбы… Мой жених – Рахим. А передо мной стоит мой пленитель – Рахман. Милосердие и милость. И если моему жениху имя подходит – ему присущи все эти качества, – то этот мужчина, стоящий передо мной, не обладает ни толикой милости, заключенной в значении имени.

Просто Рахман? Человек с честью назвал бы свое имя, род, тейп. Пальцы похолодели, будто превратились в лед. Я обхватываю себя руками в тщетной попытке согреться, но имя моему ознобу – страх. От него нет спасения.

Покачнувшись, отступаю назад, пока спиной не упираюсь в узкий, холодный подоконник. Отступать больше некуда.

– Что вам от меня нужно? – голос предательски дрогнул, меня шатает от безнадежности, разливающейся по венам ледяной сыростью. – Вам все равно, что будет с несчастной девушкой?

Под напором эмоций, моя тактика меняется. Если не выходит напором, попробую жалостью. Может, хоть капля совести в нем проснется.

– Отпустите меня… Верните родителям, пожалуйста. Я… я даже не знаю, примет ли меня теперь жених. Всем уже наверняка известно. Меня вырвали из свадебного кортежа, когда я ехала к нему… к Рахиму.

От нервов тошнит, и голова стала странно тяжелой, ее будто мотает из стороны в сторону помимо моей воли. Комната начинает медленно, неотвратимо качаться. Потолок наклоняется, стены плывут. Голос Рахмана доносится как из глубокого туннеля, глухой и искаженный:

– Хватит…

Я вижу, как он делает шаг ко мне.

Чувствую, как чужие, возмутительно наглые руки обхватывают мою талию. Как он смеет? Руки на мне. Чужого мужчины. Какой стыд! Какой позор…

Мысль ясная, острая, полная отвращения. Я должна вырваться, оттолкнуть его, ударить – что угодно. Но тело больше не слушается. Ноги становятся ватными, руки словно налиты сталью.

Последнее, что успеваю ощутить, – плотную хватку его пальцев сквозь тонкую ткань платья, тепло, которого я так не желаю!

И полное, абсолютное бессилие что-либо изменить.

А дальше все – пустота.

Слышу сквозь шум в ушах, в полусознательном состоянии, мужские голоса.

Страшно. Сердце колотится где-то в горле.

Вспоминаю все, что произошло со мной до: похищение, горную дорогу, руки Рахмана, обхватывающие талию.

Они стоят так близко к кровати, что я почти физически чувствую исходящую мужскую угрозу.

Хочется вскочить и бежать подальше.

Они не тронут, если я не подам виду? Притворюсь спящей на всякий случай.

Прислушиваюсь к разговору. Теперь мужчин двое.

– Что случилось? Чего она крякнулась? – грубый, осипший незнакомый голос.

– Не знаю. Женщины… – второй голос звучит так, будто это слово – исчерпывающее объяснение любой слабости. – Наверное, голова. Осела, как подкошенная.

Я узнаю голос Рахмана, его нотки бархатисто раскатываются, приятно лаская слух.

– Голова закружилась? Просто так упала в обморок?

– Наверное. Не знаю.

– У снохи так было. Тоже постоянно крякалась чуть что. Оказалось, беременна.

– Ты думаешь…?

– Она беременна. Невеста попорченая. – грубый голос второго мужчины неприятно скребет слух.

Многозначительная пауза повисает в комнате. Мне кажется, они смотрят на меня и сейчас прожгут дыры на моем платье.

Попорченная – какое липкое и гадкое слово. Возмущенно соплю, сердце разгоняется. Хочется тут же оправдаться, но я же не собиралась выдавать свое пробуждение. Задерживаю дыхание, чтобы не сопеть, как слон. Возможно, к лучшему, что они так подумали. Чужая женщина с ребенком во чреве неприкосновенна для мужчины чести. Почему-то верю, что теперь меня не тронут. Пуговица на пояснице болезненно впивается в кожу, но я терплю, превратившись в слух.

Скорее бы они ушли, я наконец смогу пошевелиться, слезть с этой дурацкой кровати, размять затекшие конечности и попытаться улизнуть отсюда.

Но собеседники не собираются так быстро покидать комнату, они как специально испытывают мое терпение.

Поздравления

Дорогие друзья!

Поздравляю всех с Наступившим 2026 годом!

Желаю только позитивных эмоций, море море улыбок, тепла и любви! Пусть в вашем доме царят гармония и уют, а в сердце спокойствие и уверенность в завтрашнем дне. Здоровья вам и вашим близким, простого человеческого счастья и веры в лучшее. С Новым годом!

Сегодня у автора выходной. Надеюсь на ваше понимание.

Ну и я предлагаю вам еще раз познакомиться с нашими героями.

~•~ ~•~ ~•~ ~•~ ~•~ ~•~

Встречайте наших героев:

Рахман

~•~ ~•~ ~•~ ~•~ ~•~ ~•~

Сумайя

~•~ ~•~ ~•~ ~•~ ~•~ ~•~

Дорогие читатели, рада приветствовать вас на страницах нового романа.

Непростая история Рахмана и Сумайи.

Она ненавидит его за похищенное будущее, но не подозревает, что за его ледяным спокойствием скрывается страшная тайна, которая не дает спать по ночам.

Добавляйте книгу в библиотеку, чтобы получать уведомления о выходе новых глав. Буду очень благодарна за звездочки. Жду всех в комментариях.

Ваша, Лита❤️‍🔥

~•~ ~•~ ~•~

Глава 5. Проницательная

Чему я удивляюсь? Я уже выяснила, что этот человек не имеет никакого отношения к чести. Почему я не могу это усвоить, продолжая цепляться за призрачную надежду воззвать к его совести? Похоже, ее тоже нет.

Упрямо встаю на босые ноги. Мне все равно.

– Не хотите отдавать мои туфли – я пойду босиком, – гордо выпрямляясь, поднимаю подбородок.

Надо идти по острым камням – я пойду!

– Далеко ты собралась босыми ногами? – его взгляд касается моих голых ступней.

Я поправляю юбку, стараясь скрыть пальчики, чтобы даже ноготок не выглядывал из-под подола.

– Вот твои туфли, – указывает он на пол возле спинки кровати.

Там стоят мои белоснежные туфельки на высоком каблуке. – Если они так важны для тебя. Но могу найти другую обувь, в этой я бы не рискнул выходить из дома, – смотрит на туфли с явным пренебрежением.

– Нет, спасибо, мне достаточно моих.

– Как пожелаешь, – произносит он с долей сарказма.

Он уходит, а я быстро подбегаю и нагибаюсь к своим красивым туфелькам. Но, не дотрагиваясь до них, сгибаюсь пополам – рыдания подкатывают к горлу от внезапного понимания. Эти туфли не помогут мне ни в чем.

За окном – узкая каменистая тропа. А эти туфли не горные ботинки. Тонкая подошва не спасет от острых камешков, а высокий тонкий каблук будет только мешать. Кружевные вставки по бокам тоже не придают чувства защищенности от агрессивной породы.

Я осматриваюсь. На улице совсем стемнело. Ночь в горах наступает чрезвычайно быстро, и освещают гряды только нависающие низко звезды. Куда можно отправиться по такой темноте? В горах полно хищников. Но разве они опаснее тех, что притаились в этом доме?

Свет включается в соседней комнате, и я вздрагиваю от неожиданности, окончательно понимая, насколько непроглядной стала тьма за окном. Я задумалась, какие звери бродят в этих горах? Какие птицы? Орел с легкостью может поднять взрослого барашка и бросить на скалы, чтобы потом поживиться. Волки вовсе матерые хищники, даже одиночка попавшийся на пути это верная смерть. У меня нет шанса. Нужно искать другие способы выбраться.

Повитуху привели неожиданно быстро. В дверях появляется пожилая женщина в темном платке и платье, с потертым чемоданчиком, похожим на редикюль из толстой кожи родом из советских времен.

– Меня зовут Айнур, – представляется она мягким, уставшим голосом.

Представляюсь в ответ, так и застыв у окна, вцепившись в подоконник.

Она внимательно, по-хозяйски осматривает меня с головы до ног. Я осматриваю ее – лицо покрыто морщинами, а руки мозолистые и морщинистые.

Можно ли ее призвать в союзники? Поможет ли она мне, если попрошу?

Женщина указывает на кровать, присаживаюсь на краешек, она располагается рядом. Внимательно наблюдаю за этой женщиной, пытаясь понять на чьей она стороне и насколько много знает.

– На сносях ты, дочка? – спрашивает она напрямую, без предисловий.

– Что? – опешив переспрашиваю.

– Ребеночка, говорю, ждешь? Хозяин твой беспокоится, – повторяет женщина, чуть повышая голос, будто для стоящих за дверью.

– Не хозяин он мне! – вырывается у меня, понизив голос до тихого шепота, я бросаюсь в последнюю надежду:

– Помогите мне… Помогите сбежать отсюда, пожалуйста…

Глаза Айнур на мгновенье расширяются, но тут же она отворачивается, она увидела мой отчаянный взгляд, но не подает виду. Ничего не отвечая, она лишь многозначительно косится на тень двух мужчин, застывших в дверном проеме.

– Выйдите, – вдруг властно требует она, обращаясь к ним. – Мне нужно ее осмотреть. Без посторонних глаз.

Дверь закрывается, отсекая нас от посторонних зрителей. Оказывается, она в этой комнате есть! До этого я видела лишь дверной проем, похожий на арку.

– Вы сможете мне помочь? – поспешно спрашиваю.

Айнур цокает языком, оценивающе оглядывая мое платье.

– Ты, деточка, в свадебном платье?

Я киваю, с надеждой глядя на нее.

– Но это не то, что вы подумали, – быстро добавляю.

– Невеста, значит. Замуж выдали?

– Да, но Рахман мне чужой мужчина.

– Тсс, тише, – шипит она на меня, оглядываясь на дверь. – Кто же в своем уме признается, что чужой он тебе? Раз выдали – значит, муж.

– Нет, вы не понимаете, я выходила замуж за другого. А здесь я… случайно!

– Как же случайно? – по-настоящему удивляется она. – Как ты оказалась здесь?

– Привезли, – опускаю взгляд, становится стыдно за это признание, как будто это моя вина.

– Ай-яй-яй, – укоризненно выговаривает она, усиливая мой стыд.

– Я, если честно, сама не знаю как. Меня должны были в другой дом привезти, – прячу лицо в ладонях, снова накатывает горькая обида из-за несправедливости, сотворенной со мной.

– Ну, не плачь, деточка, – успокаивающе поглаживает меня по плечу Айнур. – Сейчас все выясним.

В этот момент понимаю, что слова укора были не в мой адрес.

– А ребеночек есть?

– Нет, точно нет! – отнимаю ладони от лица в испуге.

Лицо начинает пылать. Она думала, что я жду ребенка. Но это точно не так.

– Не беременна, говоришь. Хорошо.

Мотаю головой. Я невинна, как агнец, не тронута ни одним мужчиной. Но произнести это вслух язык не поворачивается.

– Заберите меня с собой, – шепчу с последней надеждой.

Она снова цокает языком.

– Меня на машине привезли, на машине и увезут.

Странно, что я не слышала звука мотора. Наверное, я была слишком ушла в себя задумавшись, чтобы что-то замечать.

– Позвоните моим родным, скажите, где я нахожусь.

– Кому позвонить? Номерочек знаешь?

– Знаю мамин! – говорю я, но тут же мысль спотыкается. Телефон отца я не помню. Да и страшно… Отец всегда был в нашей семье непререкаемым авторитетом, и последнее слово в любой ситуации оставалось за ним. Никто не смел ослушаться, даже Мансур, хоть он и вспыльчив, и как старший брат горделив. Нет, лучше маме.

– Мне бы телефон, дозвониться маме…

Глава 6. Закон гор

Дверь снова открылась, пропуская обратно в комнату Айнур, а следом – Рахмана. В его руках был простой деревянный поднос. На нем стояла глубокая глиняная чашка, от которой поднимался легкий, обволакивающий пар, и лежала лепешка.

– Садись, – коротко бросил он, ставя поднос на край тумбы возле кровати, – поешь.

Айнур постояла еще мгновение, кивнула мне – то ли в знак прощания, то ли в знак какого-то немого совета, – и вышла, плотно прикрыв дверь. Мне так хотелось крикнуть ей чтобы не уходила, но момент прошел и мы с Рахманом снова остались одни.

Запах горячего бульона с пряностями донесся до меня, и желудок предательски сжался от невольного желания. Но я стояла, вжавшись в стену у окна, и смотрела на еду, как на отраву.

– Я не буду есть, – сказала я, но голос прозвучал тише и неувереннее, чем я хотела. – Я не приму от вас ни крошки.

Он не стал спорить. Просто отодвинул единственный в комнате стул к тумбе и сел, устроившись так, чтобы между мной и дверью оказался он. Сидел молча, его темные глаза были прикованы ко мне, тяжелым и непрерывным взглядом. Хотелось спрятаться от этого взгляда, но было негде.

Мужчина не уговаривал и не угрожал. Просто ждал.

Минуты тянулись, наполненные тишиной, которую нарушал лишь поскрипывание стула под мужчиной. Слабость, холод и этот навязчивый, манящий запах делали свое дело. Ноги начали ныть от напряжения, в висках застучало. Я медленно, будто против собственной воли, съехала по стене и опустилась на пол, обхватив колени. Мысль о том, что я могу упасть в обморок снова, от голода и истощения, пугала больше, чем его молчаливое присутствие. В беспамятстве я буду совершенно беззащитна.

– Я не уйду пока ты не поешь, – прозвучало в ответ. – И в шкафу есть платье на смену, – он указал на неприметную дверцу у дальней стены.

Это шкаф? Я его даже не заметила, это скорее встроенная дверца, о предназначении которой я не догадывалась.

– Я не сниму платок, только муж увидит меня непокрытой. И это мое свадебное платье. Для моего жениха. – выпалила я, сама не понимая, зачем говорю ему это.

– Как знаешь, – отозвался он спокойно. – Но спать в нем неудобно.

– Я не буду здесь спать!

Он ничего не ответил. Просто сидел. И ждал. Его терпение было оружием пострашнее угроз. Одно его присутствие напрягало, а от взгляда хотелось отгородиться.

Еще минута, другая. В горле пересохло. Я украдкой взглянула на чашку. Пар уже почти не шел. Суп остынет. Лепешка зачерствеет. Иррациональная, детская мысль пронеслась в голове, если я не съем это сейчас, мне не дадут больше. И тогда я точно ослабею и не смогу бежать, когда представится шанс.

Шанс. Какой шанс? Голос разума был безжалостен. Но инстинкт выживания оказался сильнее.

Желудок предательски заурчал, в абсолютной тишине комнаты он точно услышал призывные рулады моего организма.

– Как хочешь, я могу провести здесь ночь, – спокойно отозвался Рахман.

Я вскинула на него взгляд. Он хочет остаться здесь на всю ночь? О, предки, это еще стыднее, чем кушать при постороннем человеке.

Я поднялась, делая вид, что это мое осознанное решение, а не капитуляция перед телом. Медленно подошла к тумбе, взяла чашку. Бульон был простой, наваристый, с кусочками мяса и картофеля. Я отломила кусок лепешки, обмакнула. Первый глоток обжег губы и язык, но распространившееся по телу тепло было почти болезненно приятным.

Я ела, стоя, отвернувшись от него, стараясь делать это быстро и бесшумно, как принимаю лекарство. Но еда была горячей, сытной, и тело с благодарностью отзывалось на нее, отгоняя ледяную дрожь.

– Почему вы не пришли к отцу как положено? – спросила я, не оборачиваясь, когда чашка была уже почти пуста. Голос звучал уже не так резко, просто устало. – Со сватами. По-хорошему.

За моей спиной раздался тихий, лишенный веселья звук – нечто среднее между вздохом и усмешкой.

– Твой отец, Исмаил Дикаев, никогда бы не отдал свою старшую, любимую дочь за простого горца. Он уже нашел тебе выгодную партию в городе.

Я обернулась, пораженная.

– Откуда вы?..

– Я знаю, – перебил он просто. – По-хорошему не вышло бы.

– Для чего я вам нужна? – вырвалось у меня. – Чтобы унижать? Держать в заточении?

Он встал со стула, и я инстинктивно отпрянула, прижимая к груди пустую чашку. Но он лишь подошел к окну, глядя в непроглядную темень.

– В этих горах закон один: или ты сильнее обстоятельств, или они сотрут тебя в пыль. Ты здесь не для унижения. Я забрал, потому что иначе не могу поступить. Ты оказалась в моем доме и моя честь состоит в том… – он повернул голову, и в его профиле, освещенном тусклым светом лампы, читалась не просто суровость, а какая-то древняя, высеченная из камня решимость. – Моя честь в том, чтобы моя женщина была в безопасности и ни в чем не нуждалась. Даже если она ненавидит меня. Ты теперь моя. Моя ответственность. И позор мне, если с тобой случится беда. Так что ешь, спи, набирайся сил. Мулла прибудет завтра, Сумайя. И твоему отцу уже отослана весть. Поверь мне, ему не останется другого выбора, как отдать тебя мне.

Он говорил это без пафоса, как констатацию факта. И от этих слов, от его железной уверенности у меня перехватывало дыхание.

Это было страшнее любой злобы. В его картине мира он был не похитителем, а… спасителем? Хозяином? Стражем? И самое ужасное, что в этой доме, отрезанном от всего мира, его слова обретали зловещий смысл.

Он забрал из моих рук пустую чашку, его пальцы на миг коснулись моих. Я дернулась, как от удара током.

– Спи. Утро вечера мудренее.

С этими словами он вышел. Ручка повернулась зловеще скрежеща.

Я осталась одна. Сытая, с теплом внутри, но с леденящей душу пустотой. Он не просто лишил меня выбора. Он лишил меня четкого понимания кто он в этой истории. Чудовище? Или человек, живущий по своим жестоким, но незыблемым законам? Я в первый раз встретила настоящего горца. Не давно осевших на равнинах мужчин, и попадающих в горы в качестве гостя, а настоящего, живущего по давно установленным обычаям и заветам предков.

Глава 7. Чистое озеро

Рахман

Я видел, как она боролась со слабостью, со страхом, с гордыней. Видел, как пошатнулась, пытаясь казаться несгибаемой. Но когда она вдруг качнулась и глаза ее потеряли фокус, стекленея, в груди сжалось холодной пружиной.

Я оказался рядом в два шага, как раз, когда она начала оседать, как подрубленный молодой побег. Поймал ее не задумавшись, на чистых инстинктах.

Руки сами нашли точки приложения – одну под сгиб коленей, другую под спину.

Она весила ничтожно мало, будто полая внутри, эта тростинка в тяжелом, нелепом для гор платье. И в тот миг, когда ее хрупкий стан полностью лег на мои руки, а голова беспомощно откинулась к моему плечу, мир для меня резко разделился на две половинки.

Я замер, не в силах пошевелиться, боясь сломать. До этого в моих мыслях еще теплилось твердое желание: отпустить ее,найти выходы. Но в ту секунду, когда я почувствовал тепло ее тела сквозь ткань, услышал короткий, прерывистый выдох у своего виска и уловил тонкий, нежный запах – не духов, а просто чистоты, как у горного цветка, – все сомнения испарились.

Нет. Не отпущу.

Она теперь моя, и точка. Та, что попала в мои руки по воле судьбы, не должна уйти к другому.

Я отнес девушку на кровать. В момент, когда пришлось опускать ее на подушку, растянулся.

Не хотелось спешить, расставаться с этой ношей. Ее лицо, лишенное сейчас гнева и страха, было поразительно прекрасно. Совершенные, будто выточенные черты, густые ресницы, отбрасывающие тени на бледные щеки. Такое спокойное, безмятежное. Хотя в момент возмущения она вспыхивала праведным гневом, лицо ее ожившее, полное огня было ничуть не менее прекрасно.

Не удержался, прежде чем убрать руки, я костяшками пальцев едва коснулся щеки. Кожа, как лепесток, прохладная и невероятно нежная. Ее веки прикрывали глаза. Скорее озера. Именно так. Глубокие, чистые горные озера, в которых, кажется, отражается само высокое небо. Такой редкий, пронзительный цвет среди девушек наших мест.

Я отошел от кровати купируя соблазн прикоснуться еще и тут мой взгляд упал на ее ноги.

Прекрасные туфельки на ее ножках – белоснежные, на высоченном, тонюсеньком каблуке, какие носят на городских праздниках. Они кричаще чуждо смотрелись на фоне грубо застеленной кровати. И так же нелепо, неудобно были скрючены ее ступни, ноги согнулись под неудобным углом, оттянутые тяжестью каблуков. Даже без сознания не возможно расслабиться в таком положении.

Внутри что-то дрогнуло. Оставить обувь значило оставить ее в этом неудобстве, в этой чужеродной, ненужной здесь красоте, которая давит и мешает.

Снять означало переступить еще одну черту. Коснуться ее, пусть и через тонкую ткань туфель, еще интимнее.

Я замер в сомнениях, будто перед сложной дилеммой, а не простым действием.

Наверное, настолько бережно, разряжают только мину. Я коснулся ткани мыска, тонкой и податливой. Снял сначала одну, потом другую. Поставил их аккуратно рядом, у подножья кровати – два маленьких, хрупких островка цивилизации в моем суровом мире.

Две ножки, освобожденные, разом разогнулись, и я увидел тонкие, изящные щиколотки, на которых еще отпечатались красные полосы от ремешков.

Меня пронзило острое, почти болезненное чувство чего-то неприкосновенного, что я нарушил. Я тут же, резким движением, поправил сбившийся подол ее тяжелого платья, скрывая обнажившуюся кожу. Не мне на это смотреть. Не сейчас. Не так.

Девушка вела себя странно с самого начала как очнулась. Запуганная, словно загнанная лань.

Брат мой, Умар, виновник этого треша, привезший девушку, только и смог сообщить, что зовут ее Сумайя.

Сумайя. Красивое имя для красивой девочки.

Видно же, что молода, невинна. Ей бы ровесника в мужья, жизнь в достатке и веселье, а не прокаженного горного волка вроде меня.

Сказать, что женюсь на ней – это не ложь. Это единственный способ оградить ее от злых языков и пересудов, которые уже, наверное, клубами вьются внизу, в долине. Даже если с ее родственниками, гордым семейством Дикаевых, не удастся договориться с первого слова, брак спасет ее честь.

Умар… Брат себе на уме. Глупец, догадался привезти ее, создав столько проблем. Знал, что, увидев ее здесь, в этих стенах, я уже не смогу отказаться. Не смогу сделать вид, что ничего не произошло.

Мысль, что Сумайя может быть беременна, пронзила как нож. Все планы, все мои твердые намерения превратились бы в пыль. Пришлось бы везти ее обратно немедленно. И жить с отвращением от одной мысли: ее пытались сплавить, скрыть позор, отдав жениху уже запятнанной.

Но старая Айнур, лукаво подмигнув, развеяла мои опасения:

“Дева чиста, хозяин. От страха и голода бедняжка. Позора на ней нет”.

Потом отчитала меня за вынужденную голодовку моей гостьи и “невесты”.

А девочка действительно тростиночка, хрупкая такая,защищать ее от невзгод и беречь.

Айнур была права. Я вспомнил, что эта бедная девочка с тех пор, как переступила мой порог, не съела ни крошки – только пыжилась, пыталась воззвать к моей совести и чести. Смешная, наивная. Даже если бы я в тот же миг развернулся и отвез ее обратно родителям, клеймо позора уже не смыть. Сорванная свадьба, ночь в доме чужого мужчины… Кто теперь возьмет ее? Останется она в девках, печальным придатком в доме отца, предметом шепотков и пересудов. Даже если Дикаевы будут молчать, семья того жениха, уж точно подняла скандал на весь город.

Нет. Лучше уж этой перепуганной девочке пережить весь этот шум и поток грязи здесь, в горах, где даже простые новости доходят с опозданием, а уж людская молва и вовсе теряет силу, разбиваясь о скалы.

Как смог, попытался объяснить ей это. Что здесь, со мной, ей будет лучше, безопаснее, спокойнее. Под моей защитой. Но что то опять пошло не так. Не обладаю я красноречием, говорю все на прямую.

Она, конечно, вывела меня сначала своим упрямством. Дошло до того, что я вспылил, бокал об стену разбил… Но вся эта ярость ушла, испарилась, как только она вновь открыла глаза.

Глава 8. Загадка

Я просыпаюсь на рассвете. Тело непослушное, одеревеневшее, будто меня всю ночь молотили. Веки тяжелые. Открываю глаза и долго лежу, уставившись в темные балки потолка, пытаясь собрать в кучу обломки сознания.

Где я?

Потом все накатывает разом: похищение, чужая комната, его слова. Слова, которые в темноте ночи казались кошмаром, а на холодном утреннем свету обрели чудовищную ясность.

Шевелюсь,я что укрылась подолом? Платье, это дурацкое, пышное свадебное, все мятое и неудобное, жмет под грудью и сковывает движения. Но сверху лежит не оно. Я не укрывалась. На мне лежит толстый пушистый плед в серую полоску. Он тяжелый и очень теплый. Его накинули на меня. Кто-то заходил сюда ночью.

Рахман.

Кто же еще это мог быть.

От этой мысли по спине пробегает холодная мурашка. Он наблюдал, как я сплю? Меня охватывает чувство, странная смесь стыда и нелепой благодарности за это тепло. Я тут же злюсь на себя за эту слабость.

Ужасно хочется сбросить с себя это церемониальное облачение. Смыть с кожи весь вчерашний ужас, пот и дорожную пыль. Хочется простой хлопчатобумажной ночнушки и чая. Но я не дома. Мой взгляд тянется к неприметной дверце в стене. Там висят «сменные платья». Чужие платья. Рука не поднимается взять хоть что-то в этом доме. Это мой последний, глупый, принципиальный бастион. Взять – значит принять хоть малую часть его правил, его мира. Хотя… я уже приняла ужин. Приняла и съела, потому что тело, предательское и слабое, требовало пищи. И после той простой, горячей еды на меня навалилась такая истома, что я свалилась в сон, как в глубокий колодец. Не было сил даже на страх.

Припоминаю, что в машину должны были положили мой чемодан с приданым. Я очень надеюсь что в нем есть вещи, которые мне пригодятся. Надежда слабо шевелится в груди. Если найду его, смогу переодеться во что-то свое.

Я откидываю плед и сажусь. Голова немного кружится. Взгляд падает на дверь в комнату. Она открыта. Волнение подскакивает к горлу. Не просто прикрыта, а распахнута настежь. Вчера он вышел и запер ее, я точно слышала скрип задвижки. Что это, признак недовериея? Или, наоборот, полное доверие, зная, что мне все равно некуда бежать? А может, это молчаливое разрешение покинуть комнату? Мысль о том, что можно просто встать и уйти, пронзает новой вспышкой радости. Выйти из дома. Уйти. Только куда? Тот холодный ужас ночи за окном сменяется сейчас не менее безжалостным светом дня, который обнажит все мои беспомощность и незнание этих мест. Но дверь-то открыта.

И тут я замечаю тишину.

Не обычную утреннюю тишину, а глухую, мертвенную. В родительском доме, так никогда не бывало. Всегда сквозь сон доносились отдаленные голоса на кухне, скрип половиц, лязг посуды, голос отца. Дом всегда дышал, жил, а здесь ничего этого не слышно. Абсолютная, давящая тишина, в которой отдается только стук собственного сердца в горле.

Я резко встаю с кровати. Платье неприлично шуршит, нарушая безмолвие. Я прислушиваюсь, затаив дыхание. Ни шагов, ни скрипа, ни мужского баса, ни ворчливого голоса того водителя. Ничего.

Неужели я одна?

Сердце начинает биться чаще, уже не от страха, а от странного, предвкушающего возбуждения. Я осторожно, на цыпочках, подхожу к двери и выглядываю в коридор. Пусто. Налево сразу упирается в стену, а направо – начинает спускаться добротная, темная деревянная лестница.

Значит, этот дом двухэтажный. Я наверху.

Решаюсь спуститься. Каждый шаг по скрипучим ступеням вниз отдается в тишине громоподобным эхом. Я вздрагиваю от каждого звука, чувствуя себя зайчишкой, вышедшей на открытое поле. Но останавливаться нельзя. Нужно двигаться дальше.

Внизу просторное, скромно обставленное помещение. Деревянный пол, большой камин в углу, стол у окна диван посреди комнаты, словно преграждает мне путь – это судя по всему гостиная. В следующей комнате кухня, в одном углу у окна варочная панель,в другом углу стоит раковина и шкафчики простенького гарнитура посередине, маленький столик с простым табуретом под ним. Все чисто, аскетично. Никого. Окна на первом этаже небольшие, рольставни подняты – это обнадеживает.

Проверяю кран,вода идет, быстро умываюсь,смывая остатки косметики – хоть какое то облегчение. Лицо оставляю обсыхать, хоть полотенце рядом с умывальником кипельно белое, вафельное, но неловко его брать.

Я медленно обхожу комнату по периметру, заглядываю в полуоткрытую дверь, ведущую в маленькую кладовку. Здесь тоже пусто.

Значит, я правда одна.

Он уехал? Бросил меня здесь?

На миг сердце замирает от нелепой надежды, но я тут же гоню ее прочь. Не может быть такого. Вчера он говорил совершенно другое.

И вдруг мне слышится звонкий смех.

Я замираю на месте, кровь стынет в жилах от напряжения и тишины.

Это что? Или кто? Может просто показалось, спутала скрип старых деревянных полов.

Первая мысль – призраки. В таком старом, глухом доме это могут быть только они. Но привидений не существует. Их придумали сценаристы специально для фильмов ужасов.

А поэтому это может быть только нечисть. Становится по настоящему страшно, кажется, что даже кровь стынет в жилах, настолько холодно и не по себе становится. Не замечаю когда успела оказаться у стены, сильнее прижимаюсь спиной к холодной каменной кладке, пытаясь обрести опору или просто слиться с ее поверхностью.

Смех раздается снова. Ближе. Искренний, беззаботный, совсем не похожий на что-то потустороннее.

Это не призрак. Здесь есть кто-то еще. Ну правильно,это самое логичное объяснение.

Преодолевая остаточный страх, крадусь на звук, обходя массивный стол. Страх сменяется жгучим любопытством. И тут из-за его ножки, будто ниоткуда, выкатывается маленький, цветастый мячик. Он катится по полу и останавливается у моих ног.

У меня отвисает челюсть. И, если честно, волосы на голове встают дыбом.

Откуда? Я оглядываюсь – никаких игрушек, никаких детских уголков я не видела.

Глава 9. Прятки с судьбой

– Меня Сумайя зовут. А тебя как?

– Райхана! – выпаливает девочка и тут же, вспомнив что-то, прикрывает рот ладошкой. – Ой, а мне нельзя с незнакомыми разговаривать.

Ее непосредственность вызывает у меня первую за долгое время улыбку умиления. Она тут же гаснет, когда я замечаю ее вид. Платьице, хоть и белое, в пыли и мелких соринках, туфельки в земле, а на щечке – смазанная грязная клякса.

– Ты вся перепачкалась, – замечаю я. – Щечка чумазая.

– Ой, правда? – ее звонкий голосок звучит искренне озабоченно. Она пытается стереть пятно, но только размазывает грязь, ее пальцы тоже в земле.

– Где ты испачкалась? Тут же один щебень и камни вокруг.

– Я там, в клумбе, цветочки сажала. Для мамы.

– Цветочки? На клумбе.

– В клумбе, – упрямо повторяет Райхана

Клумба? В этом каменистом дворе? Но спорить с такой убежденностью бессмысленно.

– Где же твоя мама? – спрашиваю я, опускаясь на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне.

На личике Райханы появляется растерянность. Она смотрит куда-то поверх моего плеча.

– Может бабушка? – вспоминаю про Айнур.

– Бабушка далеко, – протяжно говорит она, размашисто махнув рукой назад.

– А мама? – снова уточняю.

– А мама улетела.

– Куда?

– На небо, – девочка прищуривается, глядя в окно на ослепительно-синее горное небо. – К ангелам, – грустно сообщает.

Ох, Боже мой, – перехватывает дыхание. Надо же было пристать с бестактным вопросом. Но откуда же было мне знать?

– Прости, я не хотела тебя расстроить.

– Ничего, ты не знала, – с неподражаемо взрослой интонацией отвечает она. – Я тоже когда-нибудь полечу за ней. Только папа говорит, что еще очень-очень нескоро.

От этих слов становится не по себе. Дети не должны так говорить. Я в растерянности. Обнять ее? Утешить? Сказать, что мама всегда смотрит на нее с неба? Я не знаю, что правильно.

– Всему свое время, – наконец выдавливаю я, чувствуя фальшь в своих словах.

Но Райхана, кажется, уже забыла о грустном. Ее внимание переключилось с небес на землю с молниеносной скоростью.

– Ой, давай прятаться! Он сейчас придет! – она хватает меня за руку и тянет под массивный обеденный стол.

– Кто он?

– Ну он! – ее глаза округляются, как будто это очевидно.

Мне на ум приходит только один человек – Рахман.

– Подожди, я под стол не помещусь. Я слишком большая.

– Тогда быстрее сюда! – не отпуская моей руки, она тащит меня в сторону кухни.

Через несколько секунд мы уже стоим в маленьком помещении, а дверь с грохотом захлопывается. Звук настолько громкий, что его должны услышать за километр. Если ОН и не знал, где мы, то теперь точно догадается.

Мы замираем, прислушиваясь. Тишина. Абсолютная.

– Кажется, там никого нет, – шепчу я.

– Тссс! – Райхана подносит грязный пальчик к губам, ее глаза сияют от азарта этой игры.

Больше я не могу смотреть на испачканные ручки девочки. Игра в прятки явно закончилась.

– Все, давай лучше приведем тебя в порядок.

Я подвожу ее к раковине, открываю кран. Вода, холодная и чистая. Смачиваю край белого полотенца, которое не решалась использовать для себя, и осторожно протираю ее щечки, потом ладошки. Она послушно подставляет личико, и в этот момент дверь на кухню распахивается.

На пороге стоит мужчина. Высокий, дородный, с усталым и недовольным лицом. Это не Рахман.

Мы замираем, Райхана – с полуочищенной щекой, я – с мокрым полотенцем в руке, глядя на незваного гостя.

Инстинктивно делаю шаг вперед, заслоняя собой Райхану, когда в дверном проеме возникает плотная фигура мужчины. Сердце подпрыгивает куда то к горлу.

– Райхана!

Мужчина увидев меня вдруг выпрямляется. Коренастый, с широким лицом, проседью в черных волосах, что называется “соль с перцем” и усталыми глазами. Он Окидывает оценивающим взглядом наши сцепленные с Райханой руки.

– Ой, дядя Абдул! – раздается из-за моей спины виноватый голосок.

Значит, девочка знает мужчину и он не несет опасности? Но все равно настороженно кошусь на него.

Казалось бы, в этом взгляде нет опасности, лишь нескрываемое любопытство, но такое плотное и неотвязное, что невольно хочется поежится и отвернуться.

– Абдул, – хрипловато представляется он, слегка кивая. – Брат Рахмана.

Брат – значит родственник. Нужно выказать уважение и я стою как прикованная,отведя взгляд и не смотря напрямую. Неожиданное знакомство, которое хотелось бы предотвратить, но все в моей жизни в последнее время происходит не по моей воле – как самое тяжелое испытание.

– Простите девочку упустил на секунду, – разрывает тишину, извиняясь с искренним смущением. – Она у нас мастер прятаться, как горный сурок.

Напряжение медленно спадает. В просторной гостиной дышится легче, чем в тесной кухне. Но все равно ловлю себя на мысли, что бессознательно ищу взглядом дверь. Никого нет в этом доме кроме этих двоих.

Абдул тяжело опускается за стол, я сажусь за противоположный его край, готовая в любую секунду вскочить. Неловкость знакомства не покидает.

Райхана, забыв про прятки, тут же вскарабкивается ко мне на колени, устроившись поудобнее, как котенок. Ее тепло и доверчивое прикосновение дают немного уверенности.

– Значит, ты новая жена Рахмана, – констатирует Абдул, не спрашивая. Его взгляд скользит по моему помятому, но все еще белоснежному платью.

“Пока еще нет. И не будет!”, – хочется сказать, требует внутри гордый, но уже такой ослабевший голос. Но я молчу. Кричать об этом здесь и сейчас бессмысленно, все равно, что спорить со скалой.

– Мамы моей нет на небесах, – вдруг тихо, словно продолжая наш с ней разговор, говорит Райхана, обнимая меня за шею. – Папа сказал, что она стала звездой. А у папы… – она замолкает, нахмурив бровки, стараясь вспомнить.

Абдул откашливается, перебивая ее.

– Простите ее, она не помнит своей мамы, вот и придумывает небылицы. Давайте лучше я заберу девочку к себе, – протягивает руки, приглашая племянницу.

Глава 10. Предложение

Вздрагиваю всем телом, все еще держа ладони на голове девочки. Мне невыносимы эти вспышки мужского гнева, я не умею их принимать. Но сейчас в моих руках — хрупкая, маленькая жизнь. Ради нее я должна собраться, обязана держать себя в руках. Только ради нее.

Рахман опускается на одно колено прямо перед нами, у моих ног. Вся его гроза улетучивается, сменившись беспомощностью. Он смотрит не на дочь, закутанную в мое платье, а на меня. В его взгляде немая просьба, которую я не могу прочитать, но понимаю интуитивно.

Медленно убираю ладони с головы девочки.

– Рай-ан, покажись, – просит он тихо, хрипло.

Комочек под тканью чуть шевелится, как затаившийся зверек прислушивается к тону.

– Прости, что кричал. Я не хотел тебя испугать, – говорит он непривычно мягко.

– Я не боюсь, – доносится глухой, упрямый голосок из складок. – Не хочу отпускать новую маму.

Лицо Рахмана искажается болезненно.

Чувствую укол вины. Это происходит из-за меня. Я так легко, сама того не желая, заняла в сердце ребенка место, на которое не имею права.

– Дочка, я должен ее отвезти. Это нужно сделать, – он пытается объяснить, и звучит это беспомощно.

– Куда нужно? – ткань приоткрывается, и оттуда появляется пара черных, блестящих от слез глаз. – А мне можно с вами? Я хочу с вами.

Рахман глубоко, тяжело вздыхает. Он отрывает взгляд от дочери и снова смотрит на меня. Снизу вверх. Этот взгляд, полный растерянности и немого вопроса, смущает куда сильнее любой угрозы. Я не привыкла видеть мужчин на коленях. Ни отца, ни братьев. Это зрелище нарушает все представления о порядке вещей, в котором я выросла.

Но я здесь на птичьих правах, и его преклонение не делает меня сильнее, а лишь запутывает больше.

Слабо пожимаю плечами, отвечая на его безмолвный вопрос. Если это успокоит ребенка.

– Меня она не стеснит.

Уговорить Райхану отпустить меня окончательно так и не удается. Она соглашается лишь на компромисс, ухватившись за мизинец цепкими пальчиками, семенит за мной из дома.

На улице вечереет. Сколько же времени прошло? Я думала на дворе утро,а оказалось вечер. Солнце, огромное и багровое, клонится за зубчатые гряды скал, отливая зелень макушек и серый камень прощальным, темным золотом. Вдыхаю сладкий воздух свободы, на мгновение прикрывая глаза, ветер развевает платье. Суровая, величественная красота на мгновение заставляет забыть о страхе. Оборачиваюсь, чтобы в последний раз взглянуть на это каменное строение, этот дом с темными серыми стенами и небольшими окнами.

В сердце рождается тихая, отчаянная молитва: только бы никогда больше сюда не возвращаться.

На узкой подъездной дороге стоят две машины. Когда мы подходим, и Рахман открывает заднюю дверь, я подсаживаю Райхану и тут же сажусь сама, не отпуская руку. Мужчины молча расходятся по своим машинам.

В эту секунду я позволяю себе надежду, что никогда больше сюда не вернусь, как бы красиво здесь не было.

Дорога вниз, с гор, кажется бесконечной. Райхана, исчерпав за день все свои эмоции, быстро засыпает у меня на руках, уткнувшись носом в складки моего платья. Ее ровное дыхание – единственный спокойный звук. За рулем молчаливый Рахман, сосредоточен на дороге и я тоже искренне пытаюсь следить за маршрутом.

В салоне темнеет. Смотрю в боковое окно на мелькающие тополя и обрывы, но мой взволнованный взгляд снова и снова непроизвольно соскальзывает на зеркало заднего вида, подсмотреть за водителем, но каждый раз встречаю там его глаза, будто он специально ждет или чувствует, когда я посмотрю – это смущает.

Опускаю глаза, перевожу взгляд в боковое окно на дорогу, но через пару минут, не выдержав снова соскальзывает на зеркало впереди, которое так удобно повешено, чтобы подглядеть за водителем.

Наши глаза снова встречаются, я смущаюсь еще больше, просто опускаю ресницы. Так неловко никогда себя не чувствовала, словно подглядываю за мужчиной, так неприлично.

От нашего странного, немого контакта по спине бегут мурашки.

Не решаюсь больше заглядывать в переднее зеркало,главное не заработать бы косоглазие.

Сумерки окончательно сгущаются, в салон падает лишь свет пролетающих фонарей, он начинает тихо говорить, чтобы не разбудить дочь.

– Слушай, – в темноте тембр звучит иначе, или мне это только кажется. – Твой отец… Он не отдаст тебя просто так. Он требует твоего согласия.

Замираю, внимательно слушая. Значит, они уже разговаривали.

– Я предлагаю сделку, – продолжает он, чеканя слова. – Год. Один год замужества, чтобы соблюсти приличия, закрыть все рты. – он делает едва заметную паузу. – А через год, если ты захочешь уйти, я тебя отпущу. С чистым именем. Ты сможешь вернуться домой.

Тишина после его слов кажется оглушающей. Только ровное дыхание спящей девочки на моих руках и вспышки света пролетающих фонарей напоминают мне, что это происходит на самом деле.

____________

Дорогие читатели! Хочу познакомить вас с историями литмоба Кавказ "Шрамы на сердце"

“Эрен. Ублюдочный прокурор” 18+

Валентина Кострова

https://litnet.com/shrt/TYOu

Он сломал ей жизнь. Она расколола его лёд. Теперь они — семья. И это самое опасное, что с ними случалось.

Глава 11. Отец

– Не буди ее, – звучит приглушенный голос, когда мотор затихает у знакомых, высоких ворот. Вскидываю голову, снова решаясь взглянуть на Рахмана в сумраке салона. Лицо его кажется высеченным из темного камня, настолько оно непроницаемое.

Перечить не решаюсь.

Приходится расстаться с девочкой. Осторожно, с бесконечным сожалением, перекладываю ее теплую головку со своих колен на сиденье, поправляя сбившийся бант. Она даже не шелохнулась, погруженная в глубокий сон. За этот короткий отрезок времени она успела прочно устроиться в самом моем сердце.

– Оставь ее здесь, – приказывает мужчина, – ничего не случится. Она крепко спит.

Выхожу, в последний раз оглядываясь на детскую макушку, трогательные маленькие ладошки под щечкой. Надеюсь она правда коепко спит.

Под ногами знакомая фигурная брусчатка нашего двора. Воздух пахнет домом, свежестью вечернего полива. Вдоль стены, как верные стражи, высятся стриженные конусом туи. Все такое же, и все равно иное.

Мужчины идут впереди, их встречают. Первым я вижу Мансура. Старший брат стоит, как коршун на страже. Мне стыдно поднять глаза. Он сухо обменивается с мужчинами приветствиями.

– Мир вашему дому, – звучит голос Рахмана.

Эти слова в данных обстоятельствах кажутся мне циничным кощунством. Разве может быть мир после того, что они сотворили?

За спиной Мансура мелькает еще одна фигура – мой младший братишка Адам. Наши взгляды встречаются на долю секунды. Ловлю его подбадривающую улыбку, как вспышка, только для меня. Моя негласная поддержка. В следующий миг его лицо снова становится серьезным, как и положено мужчине в данный момент.

Неужели отец не в ярости и будет добр ко мне? Сердце в надежде начинает бешено колотиться.

Следующий шаг получается более уверенным.

Мансур решительным жестом отсекает меня от мужчин. Его рука ложится на мою спину, направляя в дом.

– Пойдем, – говорит он тихо, пропуская вперед.

Переступаю порог. Ни с чем неповторимый запах родного дома, встречает прохладой. Ноги подкашиваются, грозя не довести меня до ближайшего стула.

Меня перехватывает мама, обвивает руками, прижимая к себе так крепко, будто хочет вдавить в свое тело, спрятать от всего мира.

– Доченька моя, милая… – шепчет она на ухо срывающимся голосом отрывистые причитания, полные боли и утешения. – Жива… Небеса милостивые.

Я чувствую, как по ее щекам текут горькие слезы, они горячими каплями впитываются в ткань платка. За нами, в дверном проеме, замерли мужчины, ощущаю на себе их тяжелые взгляды. Они проходят мимо, заходя в зал.

– Все хорошо, мама, – пытаюсь прошептать я, гладя по спине. – Все в порядке. Не плачь.

Но слезы заразительны, горло сжимает тугой, болезненный спазм. Я отстраняюсь, беру ее лицо в ладони, смахивая с щек большие, соленые капли.

– Не плачь, прошу. Не надо. Все кончилось.

В свои слова очень хочется поверить.

И тут я вспоминаю.

– Там, в машине маленькая девочка. Она спит. Надо, чтобы кто-нибудь присмотрел за ней.

– Да-да, конечно, сейчас, – мама встрепенулась, отирая лицо краем платка. Она оборачивается, ищет взглядом кого-то в полумраке холла. – Зарина! Быстрее сюда!

Объясняем ей, что нужно сделать.

Пока сестренка, широко раскрыв глаза на меня, выскальзывает во двор, мама снова притягивает к себе, но уже не так порывисто.

– Мама, – шепчу я, прижимаясь лбом к ее плечу. – Что скажет отец?

Она отводит меня чуть в сторону, в тень высокой арки, и ее голос становится совсем тихим:

– Не бойся, милая. Отец не зол на тебя. Он будет спрашивать только об одном. – Она берет мою руку и сжимает ее в своих теплых, дрожащих ладонях. – Хочешь ли ты остаться в той семье… по своей воле. Только по своей. Ответь ему честно.

В глазах моей мамы мольба – выбрать правильно.

Из гостиной доносится низкий гул мужских голосов. Переговоры уже начались. Мансур появляется в дверях, коротко командует войти мне.

Мама нехотя разжимает объятия.

Дверь в большую гостиную, всегда распахнута для гостей. Мансур пропускает меня вперед, и остается на пороге.

Я вхожу. Воздух здесь, обычно легкий и наполненный ароматом кофе и сладостей, сегодня густой и тяжелый от молчаливого, давящего мужского присутствия. Знакомая с детства комната, где мы принимали дорогих гостей и собирались по праздникам, сейчас кажется чужим, строгим залом собраний.

Вдоль стен, на длинных диванах с низкими спинками, обычно таких уютных, сидят мужчины. Отец восседает в своем постоянном, чуть более высоком кресле у камина, которое сейчас выглядит не как место для отдыха, а как судейское ложе. А напротив, на противоположном диване расположились Рахман с братом.

Я замираю на пороге, чувствуя, как все взгляды разом устремляются на меня. На мое помятое свадебное платье, на босые ноги, на бледное лицо. Комната, такая просторная, внезапно сужается до размеров клетки. Мне нужно пересечь ее, пройти этот невыносимо длинный персидский ковер, отделяющий меня от отца, и “прицела” этих черных глаз, следящих за каждым моим шагом.

На Рахмана смотреть намеренно не буду. Не смогу.

Все встают при моем появлении. На ватных ногах подплываю к отцу. Я опускаюсь в низком, почтительном поклоне, уставившись в узор мягкого ковра.

Стыд и вина разъедают изнутри. Вся эта ситуация, этот позор – моя вина. Пусть и невольная.

– Вставай, дочь моя.

Голос отца не потерял стальных ноток, тех самых, что заставляли нас замирать в детстве.

– Подними голову, Сумайя. Дай на тебя взглянуть, – тон смягчается,а на имени вовсе становится ласковым.

Я выдыхаю осторожно.

Послушно выпрямляюсь, но взгляд мой все равно прикован к полу. Боюсь. Боюсь его гнева больше всего на свете. Он воспитывал нас в достатке, но в строгости. Каждая наша обязанность — будь то пятерки в школе или безупречно накрытый к празднику стол — спрашивалась с беспристрастной тщательностью. Похвалу отца нужно было заслужить.

Глава 12. Без выбора

Тишину в комнате разрывает пронзительный, детский, испуганный визг, доносящийся откуда-то из прихожей.

Все в комнате поворачиваются на шум. Отец хмурит брови. Я замираю, сердце падает в пропасть. Это Райхана. Точно она!

Из смежной комнаты доносится сдавленный всхлип, тихие возгласы Зарины. Мансур выходит, слышу начало его приглушенного, строгого окрика: “Хэй!”

Брат возвращается, держа за руку девочку.

Она вся в слезах, с растрепанным пушком волос и бантом набекрень. Маленькая, хрупкая, но в этот момент похожа на ураган.

Огромные черные глаза, наполнены слезами, бегло мечутся по комнате, выхватывают знакомые лица мужчин, Абдула, отца и останавливаются на мне.

– Ма-а-ам! – протяжно стонет она, и ее нижняя губка обиженно подрагивает.

Она срывается с места, несется через всю комнату. Я не успеваю ничего предпринять. Прямо ко мне. Мои ноги крепко оплетаются тоненькими ручками, с отчаянной силой, прижимаясь щекой к колену. Как стальной обруч, от которого не сдвинуться и не отойти.

В комнате воцаряется абсолютная тишина, в которой слышно лишь прерывистое, всхлипывающее дыхание маленькой девочки, вцепившейся в меня, как в единственное спасение.

И снова я в центре внимания. Все взгляды в комнате – отца, братьев, Осмаевых, все прикованы ко мне. К нам.

Вес этих взглядов, этого маленького, дрожащего комочка у моих ног, давит на плечи с невыносимой тяжестью.

Я не могу пошевелиться. Не могу сказать те слова, что планировала.

Просто стою, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза, а сердце сжимается в щемящем отчаянии.

Если я, в эту секунду, отвечу отказом – нежеланием ехать за Рахманом, я предам это маленькое чудо, что всецело доверилось мне.

В мучительном порыве, стыдясь своих слез, закрываю глаза, в попытке усмирить внутренний раздрай.

Я же твердо решила, ни смотря ни на что, остаться в отчем доме. Отчего же мое сердце так надрывно стонет, плачет и обливается слезами?

Я не хочу отпускать эту милую, трогательную в своих искренних порывах, девочку.

Сзади раздается тактичный кашель. Я вздрагиваю и открываю глаза. Отец очень внимательно смотрит на меня.

– Давайте я заберу девочку, – предлагает голос Рахмана.

Осторожно оборачиваюсь. Он протягивает руку, предлагая помощь.

Но кажется этим он сделает только хуже. Я помню как не хотела от меня отлипать девочка в том далеком, горном доме.

– Не нужно, – тихо отвечаю ему, – я справляюсь.

Райхана прижимается ко мне плотнее, укрепляя мои мысли.

Я снова поворачиваюсь к папе, ласково прикасаясь к макушке Райханы.

– Отец, – набираю в легкие воздух, как перед прыжком на глубину, – я приняла решение.

– Ты хорошо подумала, Сумайя? – спрашивает он пытливо.

– Да. – киваю, не позволяя больше сомневаться себе. – Отец, я уверена в своем решении, я поеду за Рахманом и стану его женой.

Опускаю голову. Все напряжение, что сковывало меня последние минуты, вдруг обрушивается с новой силой.

Все, я сказала это.

Отец поймет все “правильно”.

Невеста уже запятнана и дороги назад нет.

Но я не могу опровергнуть это. Потому что не имею права бросать маленького человечка, доверившегося мне и так трогательно старающегося не отпускать новую маму.

– Ладно, – выступает отец, приобнимает за плечи. – Надеюсь, это твой осознанный выбор, дочка, – тихо говорит на ухо.

Молча киваю, прижимаясь щекой к его груди на последнюю, быструю секунду.

Дальше все происходит неприлично быстро. Как будто все только и ждали моего слова, чтобы запустить давно запущенный механизм.

Приводят муллу – почтенного мужчину с седой бородой. Отец не хочет отпускать меня из дома без обряда, говорит, что так «правильно». Я понимаю его: он хочет хоть как-то оформить этот хаос, облечь его в саван традиций, чтобы не так страшно было смотреть.

Никях проводят здесь же, в гостиной. Скромно, быстро, без лишних церемоний. Я произношу свое согласие перед свидетелями и Всевышним.

Голос звучит чужим, но твёрдым. Рахман произносит свои слова клятв, которые я когда-то мечтала услышать в роскошном зале в белом платье для своего Рахима, теперь звучат в полумраке родной гостиной, обращенные к человеку, который украл меня. Груз этих слов давит на грудь, но я держусь. Райхана, теперь уже официально моя падчерица, стоит рядом, крепко держа меня за палец, и ее присутствие – единственная точка опоры.

Мама обнимает на выходе из гостинной, долго держит в объятиях, я знаю на ее глазах слезы, вызванные нерадивой дочерью. Сестры мельком обнимают.

Из дома теперь меня выводит не отец, а муж. Он же открывает дверь машины. Я сажусь на заднее сиденье, и Райхана тут же вскарабкивается ко мне, устроившись на коленях. Так мы и едем втроем. Рахман за рулем.

Дорога обратно кажется бесконечной. Снова меня везут в тот, холодный горный дом с маленькими окнами. Не нужно было зарекаться никогда туда не возвращаться. Воля мужа теперь – закон. С содроганием вспоминаю каменные стены и гулкую тишину, но теперь это моя судьба. Муж. Какое странное, чужое слово.

Украдкой смотрю в отражение зеркала заднего вида. Теперь я имею законное право его рассматривать. Он муж мне. Но все равно ловлю себя на мысли, что разглядываю его тайком, будто делаю что-то запретное. Резкие скулы, густая, смоляная, аккуратно подстриженная борода. Сильные руки на руле. Он… красивый. Чисто внешне. Это осознание заставляет сердце вспорхнуть от неловкости. Но смущение никуда не делось. Он не стал мне ближе от одной лишь смены статуса.

– А ты не улетишь на небко, как мама? – вдруг, ерзая на сиденье, спрашивает Райхана, глядя на меня снизу вверх своими огромными глазами.

– Нет, милая, – обнимаю ее, а сама взгляд бросаю в зеркало. Опасаюсь недоброй реакции Рахмана на детский, болезненный вопрос.

Но встречаюсь с его взглядом в зеркале. Он не злится. В его темных глазах мелькает что-то больше похожее на боль, усталость. Я отвожу глаза, сбитая с толку.

Глава 13. Оберег

Сестра Рахмана, женщина средних лет, ведет меня по коридорам чужого дома. Мы останавливаемся у глухой деревянной двери в спальню.

Всю дорогу по узкому коридору она молчит. В целом без негатива, но и без тепла – сухо указывает рукой на дверь, не одарив ни улыбкой, ни пожеланием спокойной ночи, остаюсь одна.

Сначала осматриваюсь, стараясь не смотреть в сторону большой кровати с темным деревянным изголовьем. Взгляд скользит по стенам, по плотным шторам, и замирает на знакомом чемодане у стены. Мое приданое. Его тоже привезли, занесли в эту комнату. Значит, все верно. Я должна остаться здесь. Выдыхаю с облегчением, которое тут же сменяется новым беспокойством. Скорее всего это комната Рахмана.

Ну, а что ты хотела, Сумайя? Чтобы тебя поселили в отдельную комнату? Слишком шикарно для правды и палевно. Муж и жена не живут в разных комнатах, если их семья настоящая.

Какие разные комнаты? Очнись, дурочка! – ругаю себя.

Мы с Рахманом не обсуждали этот момент. Я даже не представляю, как заговорить с мужчиной на такую тему? Слишком постыдная тема.

Лучше подумать о насущном.

Вспоминаю, в каком из чемоданов лежат платья для дома – не слишком простые, чтобы выглядеть… красиво. Страшно даже подумать. Мне нужно выглядеть красиво для Рахмана. Я не могу привыкнуть к этой мысли, она обжигает изнутри жгучим стыдом.

Замечаю одну полуприкрытую дверь. За ней – небольшая, но удобная душевая комната. Какое облегчение! Не придется ни у кого спрашивать, где общая ванная, краснеть и чувствовать себя чужой.

Но на мне до сих пор это платье и я не могу справиться с его застежками сама. Ряд пуговиц сзади, тугие и мелкие. Я в нем который день уже? От этой мысли начинает зудеть вся кожа. Снять. Нужно снять его до его прихода. Обязательно.

И тут дверь распахивается, и в комнату врывается вихрь в белом ночнушке.

– Мамочка! – влетает в мо объятия Райхана, едва успеваю подхватить ее,чтобы она не сбила меня с ног. Сияющая и радостная она обнимает мои ноги.

– Не говори никому, что я здесь, ш-ш-ш, – заговорщически шикает.

Ах эта проказница снова сбежала от кого-то. Не могу ее винить, мне так нужна чья то поддержка, а Райана как никогда кстати.

Щебечет, что все было так красиво, что я самая красивая. Детский восторг такой искренний, что на мгновение отпускает ледяной сгусток страха предстоящей ночи.

– Причеши мне волосы! – командным голосом просит она, протягивая смятый бант. Так похожа на отца в этой манере говорить.

Я сажаю ее перед собой и начинаю разбирать тонкие темные пряди. И понимаю: волосы все липкие, будто их обмакнули в сироп.

– Ты что, сегодня только сладостями питалась? – охаю я. – Ты вся как липкая пчёлка!

– Дя! – довольно жмурится она, не видя в этом никакой проблемы.

Приходится вести девочку в душ, искупать прежде себя, вытираю, сушу ее волосы полотенцем, и все это время она болтает без умолку. Потом просит сказку. Сажусь на край кровати, а она устраивается рядом, уткнувшись влажной головой мне в бок. Начинаю по памяти рассказывать историю шкодного кулича, который от всех ушел. Не успеваю добраться до хитрой лисы, как дыхание под боком становится ровнее и глубже. Смотрю на спокойное личико. Заснула.

В комнату стучатся.

Сердце останавливается, а потом разгоняется с новой силой.

Неужели ее отец? Но зачем бы хозяину комнаты стучать в собственную спальню?

Разве только из чувства такта.

Быстро иду открывать.

Но на пороге не мой муж, это дает небольшое облегчение.

На пороге та девушка с лицом горного цветка, Зезаг. Ее быстрый взгляд сразу находит спящую Райхану.

– Я заберу ее, – тихо говорит она, делая шаг в комнату. – Не должна она вам мешать.

– Нет, нет, не надо! – отвечаю тихо, слишком поспешно. – Она совсем не мешает! Помоги мне лучше, пожалуйста. – поворачиваюсь к ней спиной, показывая на ряды мелких пуговиц. – Не могу расстегнуть.

Зезаг молча подходит, пальцы проворно справляются с застежками. Я чувствую, как платье наконец ослабляет свою хватку.

– Как же вы быстро поладили, – замечает она без особой интонации. – Райхана бывает… капризной.

– Она самая замечательная девочка на свете, – искренне говорю я.

На губах Зезаг появляется легкая, загадочная улыбка.

Я вдруг понимаю, что Райхана отличный способ не оставаться со своим мужем наедине в эту ночь. Одна мысль о ней вызывает нервную дрожь.

Девушка уходит, прикрыв за собой дверь.

Облегченно вздыхаю. Мой “оберег” остается. Пока ребенок в этой постели, Рахман не должен меня тронуть. Эта мысль – единственная нить спокойствия в нарастающей тревоге.

Скидываю ненавистное платье, наспех принимаю душ, смывая с себя пыль дороги, запах чужих домов и этот долгий, долгий день. Все время кажется, что вот-вот сейчас распахнется дверь и на пороге окажется он, застанет меня разоблаченной, в самый неподходящий момент. От одной этой мысли можно сгореть со стыда, провалиться сквозь землю.

Какое же облегчение – чистая кожа и простое, мягкое хлопковое домашнее платье из моего чемодана.

Начинается изнурительное ожидание.

Время тянется. Хожу по комнате от стены к окну. Прислушиваюсь к каждому шороху за дверью. Время тянется мучительно, пробивая тиканьем каких-то невидимых часов в тишине.

И с каждым прожитым минутой растет странное, двойственное чувство: облегчение, что его все нет, и тревога – а когда же он придет? Что хуже?

Устаю от этого метания. Подхожу к кровати, сажусь на свободный край, поджав ноги, чтобы не потревожить сон Райханы. Мои длинные каштановые волосы уже высохли. Беру из изящной шкатулки-сундучка расческу из моего приданого и начинаю медленно расчесывать пряди.

Мысли возвращаются к нему. Понравится ли ему это все? Мои волосы, лицо? Я сама? Он ни разу не сказал, не подал вида, что я ему хоть сколько-нибудь приятна. Мне даже нечего вспомнить – ни одного взгляда, кроме строгого или оценивающего, ни одного жеста, кроме властного. На душе становится пусто и горько. Я – его обязанность. Его решение. Его жена. Но не любимая, желанная женщина. От этой простой, беспощадной истины внутри все сжимается в тугой узел безнадеги.

Глава 14. Чужая на свадьбе

Просыпаюсь от голоса азана, проникающего сквозь окна. Рассвет. Ох, я уснула. Резко оглядываюсь. Мы с мирно посапывающей Райханой одни в этой большой кровати.

Рахман так и не пришел?

За стенами слышны тихие, но уверенные звуки оживающего дома: шаги, шорохи, звон посуды. Домочадцы проснулись и собираются на молитву. Я тоже встаю, осторожно, чтобы не разбудить девочку. Привожу себя в порядок, накидываю на голову первый попавшийся под руку платок. Руки дрожат.

Он не пришел.

Значит, ночевал где-то в другом месте. Эта мысль режет изнутри остро и холодно. Где может ночевать женатый мужчина в первую брачную ночь, кроме как в супружеской постели? Сердце подсказывает один-единственный, постыдный ответ, от которого кровь стынет. Может, у него… есть другая? Та, с которой не нужно вести сложные переговоры и терпеть чужое присутствие?

Мне одновременно ужасно хочется и не хочется это знать. Мечусь в мыслях, пока завязываю узел платка.

Нет. Лучше не думать о плохом. Иначе совсем рехнуться можно.

Мой взгляд падает на свадебное платье, аккуратно сложенное на самом большом чемодане. Меня передергивает. Я почти два дня ходила в нем. Достаточно. Не хочу больше его видеть, а уж тем более облачаться. Да и без посторонней помощи все эти дурацкие пуговицы не застегнуть. Вспоминаю, как когда-то, совсем недавно, мечтала, что их будет расстегивать возлюбленный… Рахим. Все эти мечты теперь кажутся такими далекими, чужими, как будто происходили не со мной. Секундная, горькая волна сожаления накрывает за то несбывшееся будущее. Но я гоню ее прочь. Не думать, не думать о том, что никогда не сбудется.

Теперь я жена Рахмана. Это мой выбор. И я буду следовать ему, как подобает настоящей женщине,выросшей в горах Кавказа. Честь и долг для меня не пустой звук. Только об этом и могу думать.

Выбираю другое платье из чемодана. Очень красивое, но совсем не свадебное – нежного, пастельного желтого цвета, как первые лучи солнца на скалах. И платок в тон. Одеваюсь и, сделав глубокий вдох, выхожу из комнаты.

Оказывается, сегодня назначено основное свадебное гуляние. Все гости приглашены. Узнаю это от Зезаг. Девушка не отходит от меня, помогает во всем, объясняет и рассказывает. Смотрит на меня с открытым, почти детским восторгом. Наверное, так я сама когда-то в детстве смотрела на всех невест, думая, что они – настоящие принцессы, только что ставшие королевами, и их счастливая жизнь начинается прямо сейчас.

Эти мысли вызывают только терпкую горечь. У меня все вышло совсем не так. Одно дурацкое похищение, выверт судьбы, которого я никак не могла ожидать, превратило мое “долго и счастливо” вот в это: в чужом доме, с не пришедшим мужем, на празднике, которого я не хочу. Боже, дай мне сил все это преодолеть и выйти достойно. У меня есть надежда. Всего лишь год. Всего год потерпеть, и я смогу все закончить. Эта единственная мысль – рациональное зерно в какофонии происходящего – единственное, что меня воодушевляет.

Новый день закручивается с бешеной скоростью. Новые гости – судя по всему, все родственники, не живущие в этом селе, слетелись на пир. Празднование выливается во огромное и шумное гуляние. Во дворе играет музыка. Молодежь танцует. Я выглядываю из окна гостиной, прячась за шторой, и смотрю. Как красиво плывут в танце девушки, словно горные орлицы, – грациозные, наполненные чувством собственного достоинства. И орлы – парни, чьи взгляды и движения полны вызова и желания завоевать эту неприступную красоту.

Мне сегодня не представится возможности станцевать. Это мой праздник, но я в нем лишь красивая статуэтка.

Мое дело стоять, улыбаться и принимать поздравления, как новая хозяйка дома. Жена. Но не первая в этом доме, – ехидно шепчет внутренний голос.

Ловлю на себе пристальный взгляд, который невозможно не заметить. На меня смотрит одна красиво одетая женщина. Наряд у нее яркий, броский, макияж – безупречный и смелый. А я сегодня даже реснички не накрасила, весь легкий свадебный мейк давно смыт. Наверное, выгляжу бледно и бесцветно, как тень.

Становится неловко. Я же встречаю гостей, хозяйка и даже не потрудилась придать лицу красок.

Но эта женщина смотрит не на мое отсутствие макияжа. Она смотрит сквозь него. Взгляд такой вызывающе оценивающий и, мне кажется, недобрый. Определенно недобрый. Она что-то оживленно обсуждает с сестрой Рахмана, Рукият, и ее глаза то и дело возвращаются ко мне, будто я – помеха, которую нужно изучить.

Подзываю кивком, пробегающую мимо Зезаг.

– Кто эта женщина? Такая яркая, в синем платке? – шепчу, стараясь не смотреть в ту сторону.

Зезаг бросает короткий взгляд и хмурится, медлит с ответом.

– Соседка. Не родственница. Она… близкая подруга Рукият. – Она произносит это так, будто слова “близкая подруга” имеют особый, скрытый смысл.

Ладно. Ясно, что совсем ничего не ясно.

Но почему? Почему эта женщина, имени которой я так и не узнала, смотрит на меня, как на врага? Или как на досадную, некстати подвернувшуюся помеху?

Я весь день сегодня в центре внимания и ни один взгляд меня так не коробил.

От этого взгляда по спине бегут мурашки. Он неприятный, липкий. Хочется стряхнуть его с себя, заставить эту незнакомку отвернуться. Но я только сжимаю руки в кулаки и прячу их в складках своего солнечного платья, которое внезапно кажется мне кричаще-неуместным.

Глава 15. Сила слова

Мои милые сестры появляются неожиданно. Их узнаваемые голоса, смех, легкая суматоха при встрече и теплые обнимашки заставляют мое сердце радостно встрепенуться. Стоять перед гостями теперь не так напрягает, если не вспоминать при каких обстоятельствах я вошла в этот дом, становится намного легче. Но взгляд то и дело соскальзывает на большой ворсистый ковер, изучать узор на ковре, лишь краем глаза отмечая, как другие женщины оценивающе меня оглядывают.

Но вот рядом со мной оказываются мои сестры. Их знакомые теплые руки хватают меня за ладони, прижимают к себе, и я впервые за несколько дней по-настоящему радуюсь. На мгновение кажется, что я снова дома, и все это просто дурной сон.

Сестры, улучив момент, пока все заняты сладостями и чаем, осыпают мои уши шепотом новостей.

– Сумай, ты хоть знаешь за кого вышла замуж? Твой жених… – понижает голос Зарина.

– Папа всю ночь возмущался что такой человек и так бездарно украл невесту! – хихикает Аминка.

– Он не так уж и беден… – нашеплывает на другое ушко Заринка. – Почти хозяин в этом селе, говорят.

Голова идет кругом от и сообщений. Боже, что они галдят?

Я замираю, переваривая эти слова. Но почему тогда он сам назвал себя простым, бедным горцем в том холодном доме? Что это было – попытка вызвать жалость? Проверка? От этой нестыковки в голове все путается еще больше.

Но отвлекаюсь. Мне становится чуточку легче. Просто слушать родные голоса, дышать одним воздухом уже большая поддержка, которая не дает упасть духом и снова погрузиться в пучину тяжелых размышлений.

Взгляд все возвращаются к тому яркому пятну в синем платке. Если эта женщина и существовала в моей жизни раньше, я бы не заметила. Но теперь ее платок неизменно цепляет взгляд, мелькая в толпе, как предупреждающий сигнал. Мне все чудится, что именно о ней шепчутся, именно с ней обсуждают, как я попала в этот дом. Наверняка же все родственники Рахмана все знают. От этой мысли становится жутко неприятно, и жгучая смесь стыда и вины снова затапливает с головой. Я могла предотвратить все это одним словом отцу. Самым правильным ответом, которого ждала от меня мама. Но теперь я вынуждена держать свое слово. Как бы трудно мне не было.

Наступает очередной мой вечер в новом доме. Сестрицы покидают меня, им нужно домой. Молодая девчонка, Зезаг, лет на пять младше меня, ведет меня в баню. Я несколько раз ополаскиваюсь с головы до ног под сильными струями душа, словно пытаясь смыть не только пыль, но и этот тяжелый день, и страх, и ожидание. Вода горячая, почти обжигающая, но мне все равно холодно изнутри, и зубы нет-нет да постукивают друг о друга. Страх сжимает желудок в тугом болезненном спазме. Сегодня все может измениться. Сегодня он может прийти. Я должна стать настоящей женой этому человеку. Лечь с ним в одну постель.

Ой, мамочки, как же страшно об этом просто думать! Что же станет со мной, когда это на самом деле случится?

Зезаг провозает меня назад. Обреченно иду в его спальню, но поймав свое отражение в темном окне в коридоре, поднимаю голову выше. Я ни в чем не виновата, чтобы склонять голову. В конце концов, у меня есть гордость.

Оставшись одна, начинаю переживать по новой. Не знаю, куда себя деть. Открываю один чемодан, другой. Все мои красивые вещи из приданого кажутся сейчас бесполезными. Ничто не поможет. Даже самый некрасивый наряд не отпугнет Рахмана. Он же мужчина. У них все по-другому. Они не умирают от страха перед первой брачной ночью.

И тут, как по волшебству, дверь приоткрывается, и в комнату врывается мое спасение.

– Мамочка!

Райхана влетает ко мне, и я с радостью ловлю ее, прижимаю, целую душистые, мягкие щечки.

Господи, ты мое спасение!

Думаю, что сегодня пройдет как вчера. Рахман не явится, пока его дочь здесь. И причина его вчерашнего отсутствия была именно в этом. Волна радости и облегчения подкатывает к самому горлу. Целую сладко пахнущую макушку девочки – ее явно искупали, волосы еще слегка влажные.

Мы садимся на край кровати, заплетаю ей две игривые косички, разговариваем. Доверчивый голосок разливается по комнате, заполняя пугающую тишину.

– Я мамочку не помню, – вдруг говорит она задумчиво, играя складкой моего платья. – Папа и ангелочки говорят, что она похожа на тебя. Ты теперь будешь моей мамочкой навсегда? – Она смотрит на меня снизу вверх, в глазах – вся вселенная надежды.

Теряюсь на несколько долгих секунд. Так хочется ответить положительно, согласиться на все в ответ на эту немую мольбу. Но что скажет ее отец? Потаенные уголки души Рахмана мне неведомы. Я даже не знаю, позволит ли он мне такую близость.

– Думаешь, твоя мама… не обидется за то… – я запинаюсь, подбирая слова. Как спросить об этом у ребенка? – …за то, что я заменю ее? – выдыхаю я наконец. Это единственная формулировка, на которую меня хватает.

Райхана ненадолго задумывается, ее бровки сдвигаются. Потом она уверенно качает головой.

– Нет. Она же ангел. А ангелы не умеют обижаться.

Откуда в пятилетней девочке столько проницательности, я не знаю. Она мудра не по годам. И ее слова становятся для меня важным разрешением.

Дверь открывается без стука. На пороге – сестра Рахмана. Она вежливо, холодно улыбается, но ее взгляд, устремленный на Райхану, строг и неумолим.

– Снова ты здесь, Райхана! – отчитывает она.

– Ничего страшного, – говорю я, но мой голос тонет в следующи словах женщины.

– Ты должна быть в своей кроватке, – говорит она ровным, не терпящим возражений тоном.

Райхана мгновенно напрягается у меня в руках, жмется ко мне, как пташка.

У меня на языке уже вертится просьба, мольба оставить девочку на ночь, как вчера. Но женщина решительными шагами подходит ближе.

– Быстро в свою комнату. Ты уже большая девочка и должна спать у себя, – звучит четкая команда. Она протягивает руку.

Райхана, вся съежившись, безропотно вкладывает свою маленькую ладошку в протянутую руку. Не сопротивляется. Не плачет. Она просто опускает голову и, понурая, позволяет увести себя.