Чужая память

Чужая память

Чужая память.

Часть первая. Лестница.

Есть вещи, о которых не принято говорить вслух. Не потому, что они постыдны или запретны, а потому, что для них не придумали подходящих слов. Мы живём в мире, где всему назначена цена и каждому явлению присвоен код в реестре. Рождение, свадьба, смерть, три строчки в базе данных, три печати на гербовой бумаге. А то, что между ними, то, что снится по ночам и не отпускает утром, то, что заставляет человека замереть посреди разговора и уставиться в точку, которой не существует, для этого строчки не предусмотрено. И потому мы молчим, прячем, делаем вид, что ничего не происходит, пока однажды не оказываемся на лестнице чужого дома, поднимаясь к незнакомому человеку за ответом на вопрос, который страшно произнести даже про себя.

Лестница пахла краской и котами. Дом стоял на Красной, в самом центре Краснодара. Сталинка пятидесятых годов с высокими потолками и чугунными перилами, витыми, потёртыми тысячами ладоней. На площадке третьего этажа кто-то поставил горшок с засохшей геранью, и коричневые стебли торчали из земли, как крошечные надгробия.

Олеся шла впереди. Я смотрел на её спину, на лопатки, проступающие сквозь тонкий свитер, на прядь волос, выбившуюся из-под заколки и прилипшую к шее. Она заметно похудела за последние три месяца. Не так, как худеют от диет или спорта, а иначе, как будто что-то вытягивало из неё вещество жизни по ночам, по капле, и к утру оставляло чуть меньше, чем забирало.

Всё началось в октябре. Первый крик я принял за кошмар. Олеся сидела на кровати, прямая, глаза распахнуты, зрачки неподвижны, и из горла выходил звук, похожий не на крик, а на стон, глубокий, утробный, словно она пыталась позвать кого-то сквозь толщу воды. Я с осторожностью тронул её за плечо. Кожа ледяная, хотя батареи работали исправно. Она повернула голову медленно, как заводная кукла. Моргнула, и глаза стали прежними, Олесиными, орехового цвета с янтарными крапинками вокруг зрачка.

Через ночь крик повторился. И ещё через одну. К концу октября я перестал высыпаться, а супруга стала похожа на собственную тень. Побледнела, осунулась, и тёмные полукружья под глазами не поддавались никакому консилеру. Каждое утро она садилась напротив меня за кухонным столом, обхватывала чашку обеими ладонями и рассказывала. Сначала обрывками, а потом всё подробнее.

Ей снилась чужая жизнь. Не сюжет, не картинка, а именно жизнь, с запахами, звуками, тяжестью чужого платья на плечах и чужим именем на чужих губах. Она просыпалась и говорила: «Вадим, я стояла у окна, высокого, в три роста, и рамы деревянные, белые, и свет свечной, жёлтый, и кто-то за спиной говорит по-русски, а я половину слов не понимаю». Она говорила: «Мне велели готовиться к ассамблее у Нарышкиных. Женщина в чепце назвала меня Аграфеной Дмитревной». Она говорила, и в её голосе не звучало ни истерики, ни восторга, а только усталость и тихое недоумение человека, обнаружившего у себя в кармане чужой ключ от чужой двери.

Невролог в районной поликлинике посветила ей фонариком в глаза, постучала молоточком по коленям, а потом отправила на МРТ. Снимки оказались чистыми. Мелатонин не помог. Ничего не помогало. В декабре Олеся купила тетрадь в зелёной обложке и стала записывать сны сразу после пробуждения, торопливым косым почерком, непохожим на её обычный, аккуратный, бухгалтерский.

Я заглянул однажды, когда она ушла на работу. Не из любопытства, нет, а из-за тревоги. И прочёл про залу с колоннами, белую с золотом, про клавесин и менуэт, про мужчину по имени Пётр Алексеевич Гребнев, штабс-капитана с тёмными глазами и шрамом на подбородке, который никогда не улыбался. Про шёпот: «Императрица нынче гневна, глаза не поднимай».

Моя жена, Олеся Трушева, тридцати четырёх лет, бухгалтер строительной фирмы «Гранит», уроженка станицы Каневской, каждую ночь проживала чужую жизнь. И я не знал, что с этим делать.

Андрея Рогова я нашёл через Интернет. Долго перебирал форумы, отсеивал шарлатанов с их «регрессиями в прошлые воплощения от Атлантиды до позавчера» за пятнадцать тысяч рублей сеанс. Мне нужен врач. Не гуру, не маг, не «мастер тонких энергий», а человек с дипломом и мозгами. Рогов оказался психотерапевтом, и окончил Кубанский медуниверситет, стажировался в Москве, специализировался на клиническом гипнозе. На его странице я нашёл статью, опубликованную в рецензируемом журнале, о феноменах криптомнезии и спонтанных гипнагогических состояниях с элементами так называемых «прошлых жизней». Статья заканчивалась осторожным выводом: «Природа данных феноменов остаётся предметом дискуссии и не может быть однозначно сведена ни к патологии, ни к паранормальному опыту». Признаться, мне понравилось слово «дискуссия». Человек, способный признать, что он чего-то не знает, заслуживает доверия больше, чем тот, кто знает всё.

И вот мы поднимаемся по лестнице. Четвёртый этаж. Олеся останавливается перед дверью, обитой тёмным дерматином. Номер двадцать три, цифры латунные, слегка покосившиеся. Она оборачивается и смотрит на меня. Не просит, чтобы я ей поверил. Просит, чтобы не отмахнулся.

Я нажимаю кнопку звонка.

— Всё хорошо, — произношу я.

Часть вторая. Доктор Рогов.

Дверь открылась через полминуты. Я не знаю, кого ожидал увидеть. Наверное, пожилого профессора в мятом пиджаке, с бородкой и очками на кончике носа, как в кино. Но Рогов оказался другим. Тридцать пять, может, чуть больше. Худощавый, ростом с меня, тёмные волосы зачёсаны назад и чуть длиннее, чем носят обычно. На нём чёрная водолазка, серые брюки, на ногах кожаные лоферы без носков, хотя на дворе январь. Лицо у него острое, подвижное, с резкими скулами и внимательными серыми глазами, которые сначала посмотрели на Олесю, потом на меня, потом снова на Олесю, и в этом взгляде я уловил не оценку, а нечто иное. Интерес. Точный и профессиональный, как луч хирургического светильника.